Часть 2
10 октября 2020 г., 09:45
~
— Они ушли в подполье, — говорит Изуми, голос хриплый, словно она только что выкашляла половину своих внутренних органов. Может, так оно и было, — Никак не могу напасть на след этих ублюдков. А ты? — Тоже, — вздыхает он. Сегодня он чувствует себя почти нормальным. Здоровым, — С одной стороны, это хорошо. С другой, ну… — Мы умираем, — подхватывает она, — И если их не прикончим мы, то придется — кому-то другому. Эд потирает затылок. — Чушь какая-то! Я должен — ну не знаю, чем обычно занимаются умирающие люди? Пешим туризмом по Драхме. Вместо этого мне приходится разбираться с этим дерьмом. — Пеший туризм, наверное, не лучшая идея, — говорит она, — Но почему бы тебе не сделать то, чего ты раньше никогда не делал. Гомункулы никуда не денутся. — В этом-то и проблема, — ворчит он, — Что, например? Теперь в ее голосе снова слышится нежность, которая напоминает ему о матери: — Что-нибудь соответствующее возрасту. Тебе шестнадцать — сходи в бар. Выпей. Он корчит гримасу: — По закону я могу пить с двенадцати лет, Учитель. Компенсация за списание жизни в пользу правительства. — И что, пил? — спрашивает она. Ну… нет. Не пил. — Я был занят, — отвечает он. — Ты всегда будешь занят, — произносит она, — А времени в обрез. Сходи выпить, Эдвард. И он идет. Говорит Алу, что хочет прогуляться, что ему нужно время подумать. Ал кивает и желает хорошо провести время, но Эд чувствует его разочарование, и что-то сжимается у него в груди. Его время с братом ограничено, и он не должен тратить его впустую, но… он пообещал Учителю, что сходит в бар. Один напиток, обещает он себе, дергая за ленточку на шлеме Ала, один напиток и он вернется к брату. Первые пабы, мимо которых он проходит, кажутся ему слишком людными и шумными. А затем в углу переулка он видит бар с грязными стеклами, пустых стульев больше, чем посетителей. И он заходит внутрь. Сверкнул бы часами, но в этом нет нужды. В Централе его и так все знают. — Что будешь? — спрашивает его бармен: неуклюжий мужчина, похожий на Сига. Эд бросает взгляд поверх ряда бутылок и пожимает плечами: — То, от чего меня не стошнит — наконец решает он, и зубы мужчины кажутся удивительно белыми на фоне его кожи, когда тот улыбается. — Не вопрос, малыш, — бармен отворачивается и начинает смешивать что-то в металлическом стакане, а Эд опирается локтями на барную стойку и старается ни о чем не думать. — Эд? — произносит знакомый голос, плечи Эда напрягаются, и он тут же жалеет, что пришел сюда. Последнее время ему постоянно не везет. Маэс Хьюз садится рядом с ним. Эд не видел Хьюза с тех пор, как отказался рассказывать ему о Пятой лаборатории, — Что ты здесь делаешь? — Мне уже можно — сердито замечает Эд, как будто это вообще имеет значение. А так как мир решительно настроен против него, Мустанг садится по другую руку: — Подбираешь новый порок, Стальной? — Да, старые уже приелись, — Эд свирепо смотрит на него и подумывает просто уйти, когда бармен ставит перед ним напиток ярко-красного цвета, — Если окажется, что это гренадин, я вылью его тебе на голову. Маэс издает лающий смешок. Бармен изгибает бровь: — Это «Четвертый полк». Попробуй. Эд делает глоток. Напиток крепкий, но сладкий. Он приятно обжигает горло и по пути к желудку смывает вкус крови, кажется, прилипший ко внутренностям. — Отлично, — говорит Эд, вытирая губы, — Спасибо. — Всегда пожалуйста, малыш, — бармен подмигивает Эду и уходит обслуживать следующего посетителя. Эд тяжело приваливается к барной стойке, потягивая свой напиток и пытаясь силой мысли заставить этих двоих уйти. Не тут-то было. — Серьезно, Эд, — Маэс поворачивается к нему боком, в руке стакан с золотистой жидкостью, — Что ты здесь делаешь? Эд пожимает плечами: — Я никогда раньше не пил. Эд надеется, что Маэс оставит допросы, уйдет, но вместо этого тот залпом допивает свой напиток и говорит: — Ну, мы не можем позволить тебе пить в одиночку. Слишком удручающее зрелище, — Мустанг вздыхает, но не протестует. Один напиток превращается в три, и, когда они покидают бар, Эд чувствует себя приятно одурманенным. Хьюз ни разу не упомянул Пятую лабораторию, и Мустанг не сделал ни одного язвительного замечания из тех, что вселяли в Эда желание ударить его. Было почти весело. — Проводи его домой, — говорит Маэс, — Меня-то дома ждут дочь и жена. — Хьюз, — предупреждающе говорит Мустанг. Эд качает головой. Он навеселе, но не пьян. — Я и сам могу добраться до дома. Наш отель находится всего в паре кварталов отсюда. — А значит, Рою будет совсем не трудно проводить тебя, — Маэс хлопает их обоих по спине с такой силой, что они начинают шататься, и Эду приходится упереться руками в грудь Мустанга, чтобы не врезаться в него. Под тонкой тканью гражданской одежды Полковника Эд чувствует его учащенный пульс. — Ты в порядке? — спрашивает Эд, глядя на него снизу вверх. Наверное, они стоят слишком близко друг к другу. — В порядке, спасибо, — Мустанг делает шаг назад, — Пойдем, я провожу тебя домой. Они идут бок о бок, почти касаясь локтями. Эд, вероятно, должен быть раздражен тем, что Мустанг знает, где они остановились, но он все еще немного пьян. Да и не то, чтобы он не знал о непреодолимой мании контроля своего командира. — Это правда, что сегодня ты пил в первый раз? Эд моргает и поднимает на него взгляд. Они уже почти подошли к отелю. — Да. Просто раньше у меня никогда не хватало времени на подобные вещи… ну, знаешь, те, что пробуют в подростковом возрасте. — А есть причина думать, что твое время истекает? Эд улыбается и опускает голову, и, может быть, раньше он раскричался, надулся бы или устроил сцену. Но надвигающаяся смерть помогает взглянуть на вещи в перспективе: — Оно истекает у нас у всех, — они останавливаются перед отелем, и он добавляет, — Спасибо, что проводил. Он уже повернулся, уже взялся за ручку двери, когда Мустанг говорит: — Я волнуюсь за тебя, Эдвард. — Не стоит, — отвечает Эд, не оборачиваясь, потому что не так уж и хорошо он лжет, — Я в полном порядке. Он заходит внутрь, захлопывая за собой дверь.~
Эдвард лежит на кровати, притворяясь, что читает, и изо всех сил старается удержать в желудке свой ужин. Последние два дня ему это не удавалось, а учитывая, что они охотятся на какого-то серийного убийцу, он предпочел бы не вступать в бой голодным. — Братик? Он чуть не подпрыгивает от неожиданности. Черт возьми, он даже не заметил, как Ал вошел в комнату. Он не перевернул ни одной страницы как минимум за последние десять минут. — Да? Раздается скребущийся звук: Ал шаркает ногами по деревянному полу. Эд готов поспорить, что если бы он обернулся, то увидел бы, как Ал сжимает руки над своим фартуком. — С тобой все в порядке? — Конечно, — он поворачивается к Алу, изображая искреннее недоумение, — А что, что-то не так? — Э-э… нет. Наверное, нет, — Ал переминается с ноги на ногу. Это совсем не тот разговор, который Эду хочется вести лежа на спине и держа книгу у себя над головой, но он не уверен, что сможет сесть, не заблевав все вокруг. После такого Ал точно не поверит, что с ним все в порядке, — Просто мне показалось, что ты… Ну в общем, за ужином ты почти ничего не ел. — Разве? — он морщит лицо, — Я и не заметил. Завтра буду есть за троих, если тебе от этого полегчает, — он бросает в сторону брата слишком широкую улыбку. Ал не отвечает. Вместо этого он, грохоча, садится около кровати, и подтягивает колени к груди: — В последнее время ты часто болеешь. Черт, черт, черт. — Да ладно тебе, Ал, — его рука слишком тяжело и неуклюже опускается тому на шлем, — Мы ведь на Севере. Мне повезло, что я себе еще все конечности не отморозил! Не все такие выносливые, как ты, — он изгибается, чтобы пихнуть Ала коленом в плечо, и, когда Ал поворачивается посмотреть на него, Эд старается не отразить на лице ни капли боли от рвущегося в клочья желудка, — Ты слишком много волнуешься. Напряжение в теле Ала медленно спадает, и Эд чувствует такое облегчение, что ему даже не приходится заставлять себя улыбнуться. — Неправда! Просто ты никогда мне ничего не рассказываешь. — Не говори глупости, Ал. Я рассказываю тебе все.~
Мышечные спазмы усиливаются. Он действительно не помнит, чтобы такое случалось с мамой. С другой стороны, если ему удается скрыть это от Ала, то и его мать, вероятно, могла скрыть это от них. С их поездки на Север Ал держится к нему ближе, чем обычно, и, с одной стороны, Эд дорожит каждой минутой, проведенной с братом, ведь не так уж и много их осталось. С другой — ему становится все труднее скрывать свою болезнь. Поэтому вместо того, чтобы идти прямиком в офис Мустанга, чтобы доложить о серийном убийце, он делает крюк к телефону. «Только не Уинри, только не Уинри, только не Уинри, » — повторяет он нараспев в издающую гудки трубку. Похоже, у него осталась еще капля удачи, потому что дребезжащий старческий голос отвечает: — Автоброня Рокбелл. — Бабуля, — выдыхает он. — Эдвард, — восклицает она, то ли с яростью, то ли с облегчением, — Значит, ты все еще жив. Он прислоняется спиной к телефонной будке. Его мучает мигрень, но в целом он чувствует себя нормально. — Более или менее. Собственно, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. — Ты уже рассказал Альфонсу? Он закатывает глаза. — Нет. У меня мало времени, — Бабуля ахает, и он знает — она не хотела, чтобы он услышал этот звук. Он морщится, потому что имел в виду, что опаздывает к Мустангу, а не… это, — Я имел в виду… Слушай, у мамы случались мышечные спазмы? Как часто? — А как часто они у тебя? — строго спрашивает она, — И где именно? В спине? Тревога и страх в ее голосе отвечают на все его вопросы лучше любых слов. — Пока нет, — признается он, — Слушай, Бабуля, спасибо, но мне нужно идти, — когда кладет трубку, он слышит, как она выкрикивает его имя. Он дает себе ровно сорок пять секунд, чтобы прочувствовать вину за то, как поступает с ней, и еще тридцать секунд — чтобы ужаснуться новым способам, какими тело собирается предать его. Затем он делает глубокий вдох и как ни в чем не бывало марширует к офису Мустанга. — Стальной, — говорит Мустанг, когда Эд пинком закрывает за собой дверь, — Ты похудел. — Слежу за фигурой, — он усмехается, прыгает на диван и откидывается, прикрывая рукой глаза: и для того, чтобы насолить Мустангу, и чтобы ослабить давление, неуклонно нарастающее в задней части черепа, — Мне написать отчет, или ты сам расскажешь мне, что я сделал? — Мустанг молчит, и раздражение почти вынуждает Эда подпрыгнуть и накричать на него. Но если он сейчас начнет кричать, то непременно проведет следующие два дня мучаясь от мигрени, — Мустанг, вопреки твоим личным убеждениям, я очень занятой человек, так что… Ему на лоб ложится ладонь, и он вздрагивает так сильно, что, убирая руку от глаз, чуть не бьет Мустанга по лицу. — Температуры нет, — шепчет Полковник. Эд должен бы оттолкнуть его, но вместо этого лежит, замерев, пока Мустанг садится рядом, нежно потирая Эду висок. Это немного успокаивает боль, и Эд убеждает себя, что именно поэтому он не сопротивляется. — Конечно, нет, — хрипит он наконец, не в силах оттолкнуть Мустанга, — С чего бы? — Я думал, ты вернешься здоровым, — тихо говорит он, и на лице мужчины отражается горечь, — Я думал… не знаю, что я думал, — Мустанг вздыхает и кладет голову на подлокотник дивана, так близко, что если бы Эд даже чуточку сдвинулся, они бы соприкоснулись, — Я волнуюсь за тебя. Мустанг не смотрит на него. Эд видит только его склоненную голову, и почти слишком теплая рука все еще касается его кожи. Если бы Мустанг смотрел на него, Эд ничего бы не сказал или отшутился бы. Но Мустанг не смотрит, и Эд произносит слова, тяжелые от поражения, которое он не планировал: — Вот бы люди перестали говорить мне это. — Но мы действительно волнуемся, — говорит он, — Эд, я вижу, что что-то не так. Если ты не можешь рассказать мне и Алу, то расскажи хотя бы кому-нибудь. Маэсу, этой девчонке Рокбелл, кому угодно! — Уже рассказал, — вздыхает он, — Своему учителю алхимии и бабуле Пинако. Они обе знают, ясно? Так что можешь перестать обо мне беспокоиться. — Эдвард, — Мустанг все еще не смотрит на него, словно знает, что как только посмотрит, чары будут разрушены, и Эд откажется продолжать разговор. Может быть, стоит рассказать ему. Мустанг определенно мог бы помочь разобраться со всеми документами, проследить, чтобы государство позаботилось об Але. Эд уже собирается сделать это, уже открывает рот, но… Он убирает руку Мустанга со своего лба и сжимает ее: — Ты слишком много волнуешься. Послушай, это ненадолго, ясно? Все будет хорошо. Формально, он не лжет, поэтому, когда Мустанг наконец смотрит ему в глаза, ища признаки обмана, он их не находит. — Хотя бы поспи немного, — говорит он. Нижняя губа Мустанга покраснела и распухла, словно тот прикусил ее, и Эд чувствует, как что-то непохожее на боль сжимается у него в груди. — Я пытаюсь, — выдавливает он, — Но у меня есть один очень надоедливый командир, который постоянно заставляет меня сдавать бесполезные отчеты, так что… — Ладно, ладно, — Мустанг встает и идет обратно к своему столу, — Я понял намек. Выметайся отсюда, Стальной. Эд поднимается и, прежде чем повернуться на каблуках и выйти, отдает Полковнику издевательский салют. Он убеждает себя, что ему лишь мерещится тяжесть взгляда Мустанга на его спине. Это может стать проблемой.~
Эду есть о чем беспокоиться, более чем достаточно проблем, занимающих его голову. По городу бегают эти чертовы гомункулы, Ал начал спрашивать о том, каков их дальнейший план, и он честно не знает, что ему ответить, он буквально умирает, и все, о чем он может думать — это покрасневшая губа Мустанга. Его гормоны выбрали чертовски неудачное время, чтобы разбушеваться. Он закончил работу над кругом. Даже если температура поднимется завтра, Ал сможет вернуть свое тело. Поэтому его главным приоритетом должны быть гомункулы, а он и понятия не имеет, где они прячутся и как им вообще удалось сбежать из Пятой лаборатории. Конечно, они с Учителем сумели выследить тех троих, но ведь лаборатория была окружена военными, и они никак не могли уйти незамеченными… — О, — выдыхает он, — О, какой же я идиот! — Братик? — Ал поднимает голову от своей книги. Эд вспрыгивает, хватает свое пальто и кричит, уже выскакивая за дверь: — Оставайся здесь, Ал! Я скоро вернусь! — Братик! — но Эд лишь отмахивается и продолжает свой марш. В вестибюле есть телефон, но если он прав, то есть шанс, что его прослушивают. Так что он пробегает четыре квартала, и ему правда, правда не стоило этого делать, потому что его легкие уже не те. Задыхаясь, он прибегает в бар, в котором был раньше, и знакомый темнокожий бармен смотрит на него в беспокойстве и замешательстве. — Здесь есть телефон? — спрашивает Эд, тяжело дыша. Он на волоске от приступа кашля, но знает, что, начав, уже не сможет остановиться. Бармен смотрит на него, и Эд понимает, что сейчас он, должно быть, похож на сумасшедшего, но ему все равно. — Пойдем, — наконец говорит мужчина и ведет Эда к телефону. Он бросает на Эда еще один долгий взгляд, прежде чем вернуться за барную стойку. Эд набирает номер дрожащими руками, и он знает, что невозможно физически чувствовать, как легкие наполняются кровью, — но все же. — Мясная лавка Кёртис, — весело произносит Учитель и, должно быть, она чувствует себя неплохо, раз помогает в магазине. — Военные, — хрипит он и зажмуривается, чтобы избавиться от пляшущих перед глазами черных точек, — В этом замешан кто-то из армейской верхушки, — как только Эд произносит это, он вспоминает тот день четыре года назад, когда сам Фюрер убеждал его принять должность государственного алхимика, пообещав, что они вместе займутся поисками философского камня. Будто он — будто — о, черт! — Это Фюрер! Черт возьми, я должен убить Фюрера. Сомневаюсь, что Ал получит мое посмертное пособие, если я убью главу армии. Он больше не может сдерживаться. Как он и думал, начав кашлять, он не может остановиться. Тело ломает, и по голове словно бьют молотками. Приступ длится мучительно долго, и, когда он убирает руку ото рта, его перчатка полностью пропитана кровью. Фу. — Закончил? — спрашивает Учитель. — Пошла ты, — бормочет он, снимая перчатку и вытирая рот чистой стороной. Она смеется. — Когда тебя будет рвать слизистой оболочкой желудка, тогда и поговорим. А пока — возьми себя в руки. — Ты слышала меня? — Эд лезет в карман и издает разочарованный стон. Он забыл взять медовые леденцы. — Эдвард, — говорит она, — Я буду счастлива убить вождя нашей великой нации. Не забивай этим свою хорошенькую головку, твое посмертное пособие будет в целости и сохранности. Я с радостью приеду в Централ и обезглавлю Брэдли собственными руками. Убирайся оттуда, а я позабочусь об остальном. — Учитель! — огрызается он, — Действовать в одиночку слишком опасно! — Что самое плохое, что может случиться? — машинально говорит она, — Я и так почти мертва. Он и Учитель были воистину худшими людьми, которым можно было вынести смертный приговор. Они и до того не слишком-то осторожничали со своей жизнью. Он собирается озвучить эту мысль, но она вешает трубку. — Отлично, — он кладет трубку на аппарат, — Просто потрясающе. — Стоит спрашивать, что это было? — Эд вздрагивает и поднимает взгляд. Бармен смотрит на него сверху вниз. В руке — ярко-красный напиток. Эд открывает рот, а затем пожимает плечами. — Думаю, для тебя лучше оставаться в неведении. — Малыш, — он чешет затылок и кажется, колеблется, прежде чем принять решение, — Послушай, ты ведь Стальной Алхимик. Алхимик из народа. Во что бы ты не ввязался — я верю, что это на благо всем нам, — он протягивает Эду стакан. — Спасибо, — говорит Эд, обхватывая стакан дрожащими руками. Он не может отвести взгляд от мужчины, потому что забыл. Во всей этой неразберихе с философским камнем, гомункулами и его собственной неминуемой смертью, он забыл, кто он. Алхимик. Неважно, государственный или нет: у него есть долг перед людьми. — Ты можешь положиться на меня, малыш, — бармен постукивает себя по носу и подмигивает, — Зовут Вулфрик. Обращайся, если тебе что-то понадобится.
