a terrifying clamour of trumpets / ужасающий рев труб

~

А потом происходит невероятное. Он просыпается. — Эдвард! — его глаза фокусируются на сияющем над ним Хоэнхайме. — Черт, — стонет он, — Я все-таки попал в ад, да? Что ж, справедливо, наверное. — Не совсем, — сухо отвечает Хоэнхайм и протягивает Эду руку. Эд недоверчиво смотрит на нее, прежде чем ухватиться и подняться. И тут он видит свою руку. Настоящую, из плоти и крови. — Какого черта? — выдыхает он, наклоняясь и задирая штанину. Его нога тоже настоящая. У него две руки и две ноги, — Какого ЧЕРТА! — Эдвард, пожалуйста, успокойся, — настоятельно говорит Хоэнхайм, — Это не твое тело. Свое ты отдал в обмен на тело Альфонса, — глаза отца светятся гордостью и грустью, и Эд сконфуженно отводит взгляд. — Тогда чье это тело? — рычит он, — Я не собираюсь играть в твои дурацкие игры, перескакивая из одного тела в другое. Где мы? Хоэнхайм разворачивает его и толкает к зеркалу. Это он. У него короткие волосы, и мышц поменьше. Но это он. Его тело. Он прижимает руку к горлу и нащупывает пульс. Делает два глубоких вдоха и выдоха. Ничего не болит. Ни крови в легких, ни мышечных спазмов. Ни температуры. И ключицы не грозят выскочить из кожи. Он делает стойку на руках, и мышцы немного дрожат, но они сильные и невредимые. Ни боли от старых боевых ран, ни автоброни, ни тошноты. Он готов поспорить, что на этом теле нет даже шрамов. — Ты был в коме две недели, — мягко говорит ему Хоэнхайм, — Души, которая жила в твоем теле… точнее, в этом теле, больше нет. На несколько мгновений она ушла, и вошла твоя. — Но это я, — шепчет он, касаясь пальцами своего отражения, — Где мы? — Это место называется Германия, — говорит Хоэнхайм наконец, — Оно сильно отличается от Аместриса. К этому придется привыкнуть. Эд кивает и изгибается в поисках едва заметного шрама, который должен тянуться вдоль его шеи. Шрама нет. — Это тело, оно... — ему приходится сглотнуть, прежде чем продолжить, но он должен знать, — Я снова заболею? Лицо Хоэнхайма смягчается. — Нет, Эдвард. Не заболеешь. Бессмыслица какая-то. Болезнь генетическая. Если только это не сочетание генетики и окружающей среды. — Значит, я заболею, когда я вернусь в Аместрис? — Ты не вернешься в Аместрис, — твердо говорит Хоэнхайм, — Это невозможно. — Ответь на мой вопрос, старик, — огрызается он. Хоэнхайм потирает лоб и говорит: — Нет, Эд. Если тебе каким-то образом удастся вернуться в Аместрис, ты не заболеешь. Эд смотрит на себя в профиль. Ему нужно отрастить волосы. Он выглядит, как ребенок. — Хорошо. — Хорошо? — повторяет Хоэнхайм в недоумении от того, с какой легкостью Эд принял всю эту информацию. — Хорошо, — Эд кивает, — Давай займемся делом. Каков этот мир? Где мы? Где конкретно, я имею в виду. Это дом твоего двойника? Или моего? Он снова здоров. У него две руки и две ноги, и лужа крови не собирается у основания его горла. Он не религиозный человек, но что это, если не чудо? И теперь ему всего лишь нужно еще одно.

~

Жить с отцом оказывается не так уж и плохо. Хоэнхайм мерзавец, но мерзавец гениальный. Они не спят ночами, вместе изучая науку этого мира. Он тренируется, пытаясь восстановить былые навыки и форму. Когда самостоятельные тренировки перестают приносить пользу, он отправляется в самое сердце Берлина и ищет подпольные бои. Он заново разучил все формы и движения, которые знал раньше, но если он не опробует их на настоящем сопернике, то никогда не сможет до конца восстановить прежнюю точность и гибкость. Первый раз, когда он возвращается домой в синяках, Хоэнхайм только вздыхает и спрашивает: — Выиграл? В ответ Эд закатывает глаза и бросает стопку купюр на стол. — Да, — бормочет Хоэнхайм, — Глупый вопрос. Больше он не спрашивает, но все же ждет Эда каждую ночь, чтобы убедиться, что тот вернулся домой целым и невредимым. Проходят годы. Эд восстанавливает свое боевое мастерство, и теперь он даже сильнее, чем был раньше: без отягощающей его автоброни, без борьбы с болезнью. Интересно, насколько более устрашающей была Учитель до того, как попыталась совершить запретное преобразование. Он отращивает волосы, чтобы снова можно было собирать их в хвост. Хоэнхайм тронут, что Эд пытается ему подражать, на что Эд лишь тихонько фыркает. Он находит покой в этом мире. Ему нравятся инженеры и физики, нравятся еда и пиво, нравятся люди. Он не сторонник правительства, но в этом мире есть и другие страны, помимо Германии. Этот мир очень большой. Он мог бы исследовать его. Он продолжает искать способы вернуться домой, но и эта новая жизнь его вполне устраивает. Затем, спустя почти четыре года после того, как они прибыли в этот мир, другая сумасшедшая женщина похищает его отца. Она подготовила алхимический круг и уверена, что он сработает. Она чокнутая. В этом мире нет алхимии, и он уже почти хватается за пистолет, когда Хоэнхайм говорит: — Нет, подожди, — он сглатывает, и царапает кожу о нож, который эта женщина приставила ему к горлу, — Моя душа и мое тело пришли сюда через портал. В моих жилах течет кровь Аместриса. — Заткнись, — шипит Эд, — Перестань подкидывать этой чокнутой идеи. Он улыбается: — Эд, я дорожу этими годами, больше, чем ты можешь себе представить. Я так счастлив, что мы смогли провести их вместе. Эд понимает, что этот сумасшедший старик собирается сделать. Совсем не так он хотел вернуться домой: — Папа, не надо! Оно того не стоит! — Ты назвал меня папой, — радостно говорит Хоэнхайм, — Спасибо, Эд. А теперь поторопись. Это сработает лишь раз. — ПАПА! — кричит он. Хоэнхайм перерезает себе горло о нож и замертво падает на землю. Его кровь заполняет алхимический круг. Чокнутая женщина кричит. — Ты идиот, — шипит Эд, и слезы застилают ему глаза, — Ты чертов идиот. Он хлопает ладонями и прикладывает их к земле. Свет от превращения ослепляет его, и он чувствует, как алхимическая энергия течет сквозь его пальцы. Он открывает врата.

~

Эд не знает, где ожидал оказаться. Может быть, в Лиоре. Но уж точно не посреди цветочной поляны. — Что за черт, — бормочет он, поднимая взгляд. Он лежит на земле, весь в грязи, и смотрит снизу вверх на… цветы? Гигантские цветы. Он будет чертовски зол, если в качестве эквивалентного обмена врата сделали его крошечным. Он встает и с трудом выбирается с поляны. Первое, что он видит — дом Рокбелл вдалеке. Его лицо расплывается в улыбке. Он наконец-то дома. Затем он хмурится, потому что узнает этот ракурс. Так он смотрел на дом Рокбелл все свое детство. Он оборачивается и… ох. Подсолнухи. Целое море подсолнухов, высаженных там, где раньше стоял их дом. Он ни за что никому не признается, что провел следующие пять минут, утирая слезы. Просто грязь в глаза попала. Он идет к дому Рокбелл, сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. В конце концов, их может не быть дома. Они могли уехать в город, или даже в Централ, и тогда он будет выглядеть полным идиотом. Он дважды ударяет кулаком о дверь, и таки чувствует себя полным идиотом, ведь раньше он никогда не стучал, прежде чем войти в их дом. — Эй, — кричит он, толкая дверь, — Есть кто-нибудь дома? На стене у двери висят новые фотографии. На одной из них изображен Ал, и Эд, не в силах удержаться, проводит пальцами по образу брата в его настоящем теле. — Эй! — раздается резкий голос, — Не трогай! Ты кто такой? Кто входит в чужой дом без разрешения? — Боже, Уинри, — он поворачивается, — И десяти минут не прошло, как я вернулся, а ты уже меня отчитываешь. Уинри ничуть не изменилась. Конечно, она выглядит старше, как настоящая женщина, но она все та же блондинка с голубыми глазами, какой он ее помнит, и его лучшая подруга с тех самых пор, как он научился ходить. Гаечный ключ выскальзывает у нее из рук и падает на землю. Она раскрывает рот от удивления: — Эд? — он подбегает, берет ее на руки и кружит. Она сжимает его плечи и, всхлипывая, смеется, — Эд, ты дурак! Опусти меня! — Не могу, — говорит он ребяческим голосом, — Если отпущу, ты побьешь меня гаечным ключом. — Не побью, — она шмыгает носом, — Отпусти ме… АХ! — он кружится слишком быстро и чуть не падает, но в последний момент удерживает равновесие, — ЭД! — Ладно, ладно, — он опускает ее на землю, — Как же ты любишь покомандовать. Уинри обвивает руками его шею и утыкается носом ему в плечо. Он чувствует ее слезы. Она плачет почти беззвучно, но все ее тело дрожит. — Эй, — мягко говорит он, — Все в порядке. Все хорошо. — Я так запуталась, — она икает, — но так счастлива тебя видеть! — он закатывает глаза, но в ответ обнимает ее еще крепче. В конце концов, он безумно по ней скучал: с гаечным ключом и без. Через плечо Уинри Эд видит, как в комнату входит Альфонс. Он само совершенство. Боже, он уже совсем взрослый. Ему было десять, когда Эд видел его в последний раз, а теперь ему уже двадцать. Он чувствует, как его глаза наполняются слезами, потому что одно дело знать, что Ал вернул свое тело, и совсем другое — увидеть. Уинри обнимает его еще раз, прежде чем, шмыгая, отступить. — Смотри, кто вернулся домой, — говорит она, до боли широко улыбаясь. Ал делает деревянный шаг вперед. Потом еще один: — Братик? — шепчет Ал наконец. Он так близко, что его почти можно коснуться. Его глаза скользят по Эду, и пальцы Эда дрожат от желания дотронуться, но он сдерживается, — Ты мертв. Ты умер. — Да, — соглашается Эд, тяжело сглатывая, — Но я вернулся, — он протягивает руку и осторожно, очень осторожно проводит по щеке брата тыльной стороной. Он плачет, и ничего не может с этим поделать, — Стоило, — выдыхает Эд, — Это все того стоило. — Братик, — выдыхает Ал, и неясно, кто бросается к кому первым, но вот они уже крепко, до синяков обнимают друг друга. Оба плачут, находясь в полном смятении чувств, — Я так зол на тебя, — вставляет Ал между всхлипами, — Ты был болен и врал мне, а потом исчез — совсем как мама, братик. Ты был мертв, и я остался один, и… ты был мертв. Это было ужасно. — Я знаю, — успокаивает его Эд, покрывая лоб поцелуями, — Знаю. — Никогда больше не уходи от меня, — выдыхает Ал, впиваясь пальцами в спину Эда, — Никогда. Еще раз я этого не переживу, братик. Не переживу. — Я никуда не уйду, — клянется он, — Обещаю. Я ведь никогда не нарушал своих обещаний, верно? Ал кивает, уткнувшись Эду в плечо. Уинри больше не может сдерживаться и присоединяется к их объятию. Эдвард никогда в жизни не был так счастлив.

~

— Так значит, — говорит Ал тем же вечером, когда они с Уинри сидят по обе стороны от Эда, прислонившись к нему плечом. Ал перебирает пальцы брата, а Уинри переплела свои ноги с его, словно может быть уверена, что они настоящие, только если касается их. Они не только вернули Эда, но еще и вернули целым и невредимым. Эд посмеялся бы над их завороженностью, если бы не прошел через это сам, — Рой. Эд густо краснеет. — А где Бабуля? — выпаливает он. — В Рашвелли, — быстро отвечает Уинри, — Сказала, что хочет уладить что-то с Домиником. Поверить не могу, что ты переспал с Мустангом. — Я это не планировал, — сердито бормочет он и затем смущенно кашляет, — так Мустанг… он уже, эм. Ал качает головой: — Нет. Он ни с кем серьезно не встречался с тех пор, как ты… ты умер, — Ал сжимает плечо Эда, — Он скучает по тебе, братик. Очень скучает. Эд откидывает голову. Он был ребенком. Это было просто детское увлечение. Вот только он никогда — ни до, ни после — не испытывал ничего подобного, и каждый раз, когда он представляет глаза Роя, его сердце пропускает удар. — Не хотите съездить в Централ? — спрашивает он. — Мы не собираемся даже из виду тебя выпускать, — говорит Уинри, — Так что, видимо, придется.

~

Уинри звонит Пинако и рассказывает ей о том, что произошло. Эд берет трубку и говорит: — Привет, Бабуля. Затем долгие семнадцать минут он стоит и слушает, как она проклинает его, бесчисленное количество раз называет идиотом, а затем издает звук, похожий на всхлип, и вешает трубку. Он качает головой и делает еще один звонок. — Мясная лавка Кертис. — Славно, — весело говорит он, — Ты все еще тут. Я боялся, что ты умрешь, пока меня не будет, Учитель. На двадцать секунд в трубке повисает тишина. Это второй раз, когда ему удается удивить ее. — Терпеть не могу подобные розыгрыши, — наконец огрызается она. — Помнишь, как мы вместе убили Фюрера? Славные были деньки, — говорит Эд. Он подозревал, что может случиться что-то подобное. Проходят еще десять секунд абсолютной тишины. — Эдвард Элрик, ты совершенно невыносимый, невозможный ученик. Приезжай в Дублит как можно скорее, чтобы я могла придушить тебя. Затем она вешает трубку. Эд кладет телефон на рычаг и поворачивается к Алу и Уинри. — Могло быть и хуже. Уинри дает ему подзатыльник. Как же хорошо быть дома.

~

Когда они приходят в офис, все уже в сборе. Эд задается вопросом, не подстроил ли все это Ал. Он свирепо смотрит на своего прикидывающегося невинным брата, после чего закатывает глаза и пинком распахивает дверь. — Здорова, ребята, — весело говорит он, — Давно не виделись. Маэс роняет стопку фотографий. Ха! — Шеф? — сигарета падает у Хавока изо рта. Остальные смотрят на него во все глаза. Рука Хоукай уже лежит на пистолете. Эд машет им всем и быстро проходит мимо. — Привет всем, да, я не так мертв, как предполагалось ранее. Ал все объяснит! — он заходит в офис Роя и захлопывает за собой дверь, после чего запечатывает ее с помощью алхимии, потому что не уверен, что эти любопытные придурки не попытаются выломать ее, — В свою защиту скажу, что я пытался сперва позвонить тебе, но ты, оказывается, получаешь так много звонков от людей, называющихся мной, что телефонисты их уже даже не соединяют. Должен признаться, мне это показалось жутковатым. Рой не встает из-за стола. Он просто сидит совершенно неподвижно с пустым выражением лица. Он все так же восхитителен, и сердце Эда ускоряет темп. — Слушай, я понимаю, что ты злишься, — Эд делает шаг вперед, — Я не планировал сбегать, клянусь. Просто у меня поднялась температура, и я знал, что, как только это случится, мне недолго осталось. Поэтому мне нужно было успеть добраться до Ала, пока не стало слишком поздно. Если это хоть капельку поможет, знай, что я вовсе не хотел уходить. Рой встает из-за стола и подходит к нему с идеальной военной выдержкой. — Ты солгал, — отчетливо проговаривает он. Эд морщится: — Я знаю, мне так жаль. Рой, я должен был, это был единственный способ спасти Альфонса. — Ты говорил, что не сделаешь мне больно, — продолжает он, сверля его взглядом, и Эд забывает, как дышать, — А мне было больно, Эдвард. Мягко говоря. — Прости меня, — он сжимает кулаки, — Рой, прости. Рой делает еще один шаг вперед. — Думаю, я смогу попытаться простить тебя. Но при одном условии. — Все, что угодно, — клянется Эд, готовый, если придется, на коленях молить о прощении. Рой преодолевает расстояние между ними и утыкается своим лбом в его. — Лишь одна маленькая просьба, — шепчет он, — Хочу, чтобы ты всю жизнь был рядом, заглаживая вину. Если это не слишком тебя затруднит. Эд целует его почти до того, как тот успевает выговорить последнее слово. Рой отвечает на поцелуй отчаянно и жадно. Никто, никогда в жизни его так не целовал. — Я люблю тебя, — выдыхает Эд. В тот раз он так и не успел сказать ему это. — Еще бы не любил, — рычит Рой. В итоге оказывается, что запечатать дверь было отличной идеей.

~

Примерно неделю спустя они наконец добираются до бара Вулфрика. — Я рад, что на этот раз слухи оказались правдой, — весело говорит он, — Вот, — он ставит перед Эдом ярко-красный напиток, — Посетители теперь называют его «Стальной». Эд поворачивается к Рою, сияя: — В мою честь назвали напиток! Теперь история меня не забудет. Ал смеется, обнимая Уинри за талию: — Рад, что у тебя правильно расставлены приоритеты. Целуя Эда, Рой ставит стакан на барную стойку, чтобы не опрокинуть. Уинри тут же берет его и объявляет своим. Вулфрик закатывает глаза, но выглядит чрезвычайно довольным своими клиентами.