Улыбка Шрёдингера

            Начиналось всё с украденных домашек, отнятой еды, отжатых денег, простых подзатыльников и заурядных оскорблений — когда один, без Хосока и других очевидцев, кому может быть дело. Чжухон не бил, не унижал и не переходил черту типичных подростковых издёвок, но что-то подтолкнуло, разрешило, допустило — отсутствие сопротивления, удобные обстоятельства, покорность Минхёка или его доступность, или всё в совокупности. Просто звёзды сошлись несколько раз в нужных комбинациях, наделив подходящими чертями характера, упали карты нужных обстоятельств — Минхёк мог найти сотню оправданий, объяснений и самоутешений. Бесконечными обдумываниями сложившейся ситуации он и спасался, защищался, забирался внутрь своей черепной коробки, где, казалось бы, безопасно, и еле успевал вовремя реагировать улыбкой, смехом на реплики Хосока, переваривать сказанное и выдавать что-то остроумно-глупое — мозг работал на полную катушку, умудряясь делать несколько дел одновременно.       Только бы не сдаться, только бы не сломаться: он даже на стене в своей комнате повесил яркий плакат, разукрашенный вручную, в самом центре — улыбающийся простой смайлик из двух символов. Всё, чтобы не забыть об улыбке, о спокойствии, о том, что жизнь гораздо больше и дольше, чем какие-то школьные неурядицы.       Сидя у маминой кровати и раскладывая таблетки по ячейкам, Минхёк думал на сколько ещё его хватит: что дома, что в школе, что вне школы, он был сразу нескольким, слишком большим, его много и от него нужно много. Как было бы просто, если б можно было завести брата-близнеца, который подменял бы его время от времени: ему можно было бы отдать задачу всегда оставаться улыбчивым и поддерживать связи с окружающими, выполнять обязанности и не забывать про себя.       Казалось, разом всё плохо, по всем фронтам, всем сферам жизни — только в фильмах и сериалах, а в жизни так не может быть: только что мама утешала из-за заваленных промежуточных экзаменов, благодарила за помощь, а сейчас влепила пощёчину и накинулась, схватив подушку с кровати и вдавив в лицо — папа еле успел вовремя, сделал ей укол, наорал на Минхёка и выставил за дверь, чтобы не спровоцировал опять ненароком.       Теперь даже дома небезопасно: расстройство множественной личности его матери снова возвращается в хроническую форму, мама снова — та женщина, которая не справилась с послеродовой депрессией и считала своего ребёнка бесполезным нахлебником, уничтожившим её жизнь. Минхёк уверял себя, что настоящая — та, которая его любит, но верить иногда было так тяжело. Во что верить, если он действительно такой — бесполезный, висящий у других на шее, не умеющий позаботиться о себе сам? Он старается делать для других всё, заботиться, веселить, выслушивать, но все всегда ждут от него большего, а он не может понять, чего именно, как им угодить, чем помочь. Он не может, и поэтому его ненавидят, поэтому издеваются.       В карманах — ни гроша, он с собой не успел взять даже карточку на проезд, а домой вернуться получится только когда маму заберут в больницу. Когда это будет — неизвестно, но в ближайшую ночь. Когда пройдёт чувство вины — неизвестно, но в ближайшее никогда.       Наверно, маме было бы проще, если бы его не было.       Тело бредёт по краю шоссейной дороге к пляжу, к ледяной бесконечной воде, но голова направляет к яркому свету круглосуточного супермаркета. Там подрабатывает девочка из школы, у неё можно попросить какого-нибудь самого дешёвого рамёна в долг. Она замечает, что что-то не так, но быстро удаётся свалить к столикам, попутно залив пластиковую коробку кипятком.       — На, — в коробке появляется половина варёного яйца. — Я не люблю.       Минхёк поднимает взгляд и видит Чангюна, странно развалившегося на соседнем стуле, смотрящего прямо в окно, будто не он только что поделился едой.       — У тебя что-то случилось? - Минхёк заметил, что в Чангюне что-то изменилось.       — С чего ты взял? — тот слегка повернул голову и тут же уронил её на руку, поставленную локтем на стол.       — Ты ешь тут, а не дома.       — Питаться в круглосуточном это теперь преступление?       — Нет, но… мне казалось такие места не для тебя.       Чангюн разворачивается, сползши по стулу вниз, в полулежачее положение, закатывает глаза и массирует виски.       — Как же ты достал думать, что хорошо меня знаешь, — выдыхает он. — Ты вообще в курсе, что люди постоянно притворяются? У людей — сотни масок. А настоящее лицо они не открывают даже сами себе, настолько бояться.       — Хосок никогда никем не притворялся… Не все люди такие.       — У него нет нужды прятать свою настоящую личность, потому что он уверен в том, кто он есть и кем может стать. Он человек удивительной силы… Но даже он притворяется в повседневной жизни. Это неизбежно, это стало частью нашей жизни, нашей культуры. Ты ж понятия не имеешь о чëм я?       Минхёк смотрит, приоткрыв рот, на внезапно разговорчивого Чангюна и качает головой, смотря себе в тарелку и подтягивая локти вплотную к телу.       — Скажи-ка, каким дезодорантом ты пользовался до этого и каким сейчас? — вопрос оказался совсем неожиданным и неуместным. — А, не отвечай, я знаю, что раньше был AXE, а теперь ты копируешь меня. Почему сначала был AXE?       — У всех он был… Этот дезодорант популярен. Ты о том, что никто не проявляет индивидуальность?       Чангюн кивает, вытянув губы трубочкой, причмокивает и снова говорит.       — Сейчас индивидуальность проявлять нелегко, практически нереально. Единственный способ уникально пахнуть — это не пользоваться ничем и пахнуть естественно. Но кто так будет делать? Никто. Потому что и подумать нельзя, что можно по-другому: нам вбили в голову, что запах пота подобен смерти. Зато продажа дезодорантов теперь отличный бизнес.       — Разве не вся индустрия красоты такая? Почему плохо стараться быть лучше?       — Потому что эти «лучшие версии себя» — это не мы, это распиаренный медиа-образ, - Чангюн нагнулся, чуть не свалившись набок на пол, но удержался, расставив руки самолётиком, и наконец добрался до щиколотки, почесав. - Люди ломают себя, подстраиваются под то, что называют своим идеалом. Но это не наш идеал, это то, что нам навязали. И мы не становимся этим идеалом, идеал недостижим. Мы лишь притворяется, что соответствуем ему. А бренды потакают нам в этой игре.       — Но, если идеал навязан брендами, разве это не подразумевает, что он достижим? — Минхёк поддался вперёд, обрадованный, что Чангюн не злиться и не ругает, и вообще он в потрясающе ровном философском настроении.       — А разве тогда это будет идеалом? — Чангюн икнул и сложил руки на груди ленивым неаккуратным, несвойственным ему жестом. — Бренды подделывают понятие идеала, манипулируют сознанием, заставляя верить нас в эту подмену понятий.       — Что тогда такое настоящий идеал? — на столе остывал заваренный рамён, про который Минхёк совсем забыл.       — Я не считаю, что идеал вообще существует, — ответил Чангюн и хихикнул не к месту. — В этом мире слишком много притворства, а идеал — это что-то чистое. Хосок сказал как-то, что идеал — это то лучшее в тебе, к чему ты стремишься. Наверно, это так. Но я бы сказал, что реальный идеал — это просто то, к чему ты стремишься.       — А к чему стремишься ты?       Чангюн уставился под стол, на свои идеально чистые кроссовки, поводил ногами в разные стороны, следя за движением внимательно, будто это было очень важно.       — Не знаю, — в конце концов ответил он. — Мне не к чему стремиться. Хосок был единственным смыслом в жизни, а сейчас… единственное, что я хочу — вернуть его, сделать своим, но это невозможно. Нужный мне поезд уехал, а я остался на перроне.       — Можно же подождать следующий поезд?       Чангюн надул щёки, покачал головой, некрасиво смачно рыгнул и отрицательно покачал головой.       — Следующего не будет, это был последний. Всё, что остаётся — сожалеть.       Чангюн отталкивается от пола ногами, выезжая на стуле из-за стола, встаёт, спотыкается о ножку стула, роняет стул, и только сейчас Минхёк понимает, что не так — одноклассник был пьян.       Чангюна шатало и качало, и Минхёк подскочил, чтобы подхватить, подставить плечо и помочь идти. Им уворачивался, мешал поддержать себя и из раздвижных дверей супермаркета вылетел рыбкой, но вовремя успел схватиться за ручку двери.       — Если все люди притворяются, то кем тогда притворяешься ты? — спросил Минхёк, только чтобы задержать и не дать уйти, чтобы не свалился где-нибудь по дороге. Но ответ интересовал так же сильно, как и желание понять, как этот вопрос, такой важный и нужный, пришёл в голову именно сейчас.       Чангюн криво усмехается, чешет затылок и пожимает плечами. Пинает попавшуюся под ноги пустую смятую банку пепси.       — В первую очередь — хорошим сыном состоятельных родителей, наверно.       — А почему тогда ты ешь в магазинах? Ты так протестуешь?       — Я так выживаю. Не у всех, знаешь ли, родители — учëные в вечных экспедициях, забывающие присылать тебе деньги на аренду и пропитание.       — Приходи тогда покушать к Хосоку, я у него постоянно ем, он очень вкусно готовит! — тут же встрепенулся Минхëк.       — Ага, быть ещë одним нахлебником. Спасибо, но быть таким паразитом, как ты, — мой самый страшный кошмар.       — Хосок был бы рад помогать тебе…       — Хосок, если мог бы, хоть беженцев и бомжей у себя принимал бы. Не хочу усложнять ему жизнь. Он сам не понимает, когда перебарщивает и начинает растрачивать себя.       Минхëк семенил рядом, подстраиваясь под задумчиво кривой шаг Чангюна, пока тот совсем не остановился, балансируя, как на тренировочной доске.       — Знаешь, что? А я устал притворяться.       Он заплетающимися пальцами ухватился за пуговицы рубашки, оторвал половину, устав пытаться расстегнуть, и стащил с себя рубашку, выкинув за спину.       — Я излишне пьян, можно уже не стараться, — заявил и громко рассмеялся, задрав голову к небу и проводам, затем согнулся пополам, схватившись за голову и встрепав волосы. Когда вернулся в горизонтальное положение — на голове от былой причёски не осталось ни следа.       — Ты тоже, — он ткнул Минхëка в грудь, в эмблему Найка на футболке.       Пока Мин пытался понять, что к чему, Гюн стянул с ног кроссовки, не развязывая шнурки, и, раскинув в разные стороны, продолжил идти босиком по блестящему асфальту.       — Сегодня попробуем быть сами собой, — заявил Чангюн и дëрнул его за подол футболки. — Давай снимай, не упрямься.       Минхëк оглянулся по сторонам — на этой стороне безлюдно, но на противоположной идут какие-то девушки-студентки, достающие телефоны из сумочек, но убежавшие, когда поняли, что их засекли — и дальше на полуголого босого Чангюна, идущего бодрым шагом, перемежая шаг с прыжками и иногда подпрыгивая, ударяя ногой об ногу в воздухе, демонстрируя природную гибкость, и смеющегося так просто, будто не пьян, а сошëл с ума. Не дай бог он в таком состоянии попадëтся полиции или плохим людям. Позвонить Хосоку, попросить помочь? Но, кажется, это был единственный шанс побыть с Гюном наедине, когда слушает и не прогоняет. С таким Чангюном, которого знают его друзья (или те, которые на самом деле не друзья, а близкие знакомые, ведь Чангюн не подпускает к себе никого), таким поверхностным, снисходительным, беззаботным Чангюном.       Минхëк бросился вдогонку. Чангюн улыбнулся туманно-коварно, заметив его рядом с собой, поймал за руку и потащил, заставив сорваться на ещё более быстрый бег.       Ночной холодный воздух ударил в голову, скорость взбодрила и даже редко проезжающие мимо машины перестали смущать.       Чангюн остановился, наступил, прижимая к забору частного гаража, — дверца задребезжала на всю округу, а сердце вдруг пропустило удар, но не от громкого палевного звука — и задрал ему футболку, обнажив живот.       — Или снимай, или срежь это, — он растëр между пальцами нашивку эмблемы. — Так боишься лишиться оболочки? Сросся с ней? Не представляешь себя собой без всей этой брендовой мишуры?       — Если нас поймают, будут проблемы…       — Если ты не решишься, будут проблемы, — фыркнул Чангюн и тут же икнул. — Я же предложил альтернативу, я не заставляю раздеваться.       Минхëк сглотнул и поднял с земли банку из-под пива, оторвал ключ-кольцо и приставил острый край к футболке. Чангюн вздыхал и цокал языком в нетерпении, а когда на футболке появилась дыра, щëлкнул пальцами по открывшемуся соску, заставив вздрогнуть, и усмехнулся реакции. Не дал обдумать и излишне испугаться — рванул вперëд, выскочил на дорогу вдоль трассы и побежал, освещённый фонарями и проносящимися мимо фарами машин и грузовиков.       — Пошли искупаемся! — крикнул, ткнув пальцем в распростёршееся вдоль шоссейной набережной море.       — Холодно! — крикнул Минхëк ему в спину, но тот уже перемахнул через ограждение и побежал по песку.       Минхёк затормозил на берегу, заметив, что Чангюн кидает на песок последние оставшиеся на нëм вещи, летят на песок трусы, и сам Чангюн голышом с разгону бросается в воду, расплёскивая воду и шумные вопли, подхватываемые волнами.       — Я с тобой! — Минхëк оглянулся по сторонам необъятного в темноте пляжа, он будто лишний и такой заметный на его открытом пространстве.       Ветер продувал насквозь, и когда он забежал в воду, не решившись снять бельë, почти не почувствовал разницы в холоде.       Чангюн плавал далеко, где уже очень глубоко — забыл про него, и совсем исчез в глубине. Оставил одного. Зубы стучали, ноги свело холодом, и он почти упал, но вынырнувший из глубины Чангюн подхватил, улыбаясь по-милому просто, открыто.       — Замëрз? — спросил, потирая его дрожащие плечи. — Поплыли со мной! Или боишься?       — А ты не боишься?       Чангюн не был надëжен, как Хосок, он мог и кинуть, и забыть, и посмеяться, но с ним почему-то хотелось — рисковать, безумствовать, быть.       И Минхëк поплыл следом, забыв, что боится глубины.       Чангюн вернулся к нему, когда ночная морская бездна готова была поглотить, потопив страхом и прищемив тяжëлым чëрным небом.       — Смотри, — подхватил на руки, позволив обхватить себя руками и ногами, чуть не утопив. — Не на меня, наверх.       Минхëк перестал барахтаться и послушался: звëзды ослепили. Много-много звëзд, целая дорога из небесных светлячков, осветившая казавшуюся бесспросветной тьму.       Холодные звëзды, холодная вода, но внезапно тепло, ярко и уютно. От крепкого прохладного тела, надёжно поддерживающего его, от разрывающей грудь благодарности, от искрящегося восторга.       — Ну что, теперь тебе лучше? — спросил Чангюн.       - А? — Минхëк заглянул в раньше чëрные, а нынче искрящиеся драгоценностью глаза.       — У тебя явно были какие-то проблемы, когда ты припëрся в магазин. Я боялся, что меня стошнит на твою кислую рожу, поэтому пытался отвлечь.       — Спасибо, — прошептал Минхëк, понял, что слишком долго засматривался в глаза Чангюна, случайно глянул на блестящие губы, попытался спрятать взгляд в мокрых ключицах, но весь Чангюн вдруг стал каким-то невыносимым, смущающим, смотреть на любую часть его тела — двусмысленно и запретно. Ощущать его, прижиматься ногами к голым бёдрам — непростительно.       Минхëк уткнулся в воду и дëрнулся, услышав своë дыхание — непозволительно громкое, подозрительное.       Лучше прямо сейчас утонуть, запрятать на самом дне сорвавшееся с катушек сердце.       — Я, наверно, на берег, — рванул, наверняка ударив ногами и окатив тонной брызг.       Только бы Чангюн списал всë на то, что он вернулся с небес на землю, вспомнив о своих проблемах, только бы не стал догонять.

=(=

      Всё становилось только хуже. Минхёк думал, что хуже уже не может быть, но каждый день будто спуск в гору в море грязи, на всех парах, без тормозов, по пути теряя себя, забывая, как быть нормальным человеком.       — Эй, псина, — один из дружков Чжухона пнул его под рёбра. — Для тебя деликатес.       Перед лицом, уткнутым в землю, рассыпались подушечки собачьего корма.       — Давай, жри, покажи, что ты послушный пёсик, — громкий смех как приправа к рвотным словам.       Естественно, он не стал есть, но его заставили — запихали в рот поднятый с земли корм.       — Мы к тебе тут друга привели, — Чжухон посадил перед Минхёком скулящую дворняжку с грязной шерстью и мокрыми глазами. — Вы очень похожи. Поприветсвуйте друг друга. Знаешь ведь, как собаки здороваются?       — Хватит, — Минхёк зажмурился. — Перестаньте. И отпустите собаку.       — А то что? Пойдёшь жаловаться? Кому, интересно? Кому до тебя есть дело? Мамочке пойдёшь жаловаться? Директору? Дружок то твой давно в школе не появлялся, ему не до тебя.       — Ты же боишься Им Чангюна? — зачем-то ляпает Минхёк.       Чжухон хмыкает, на миг теряется, не зная, чем возразить, но глаза снова превращаются в лезвия-щёлки.       — С чего ты взял, что он захочет тебе помочь? К тому же, — он садится на корточки и щёлкает пальцами, выжидая, когда кто-то из друзей-шестёрок за спиной подаст ему телефон. — У меня есть чем заткнуть его, если он однажды будет мешаться. Посмотри, тебе будет интересно.       Фото, что показал Чжухон — одно другого откровенней. Откуда? Почему? Зачем?       Чангюн может быть и таким…       — Нравится? — Чжухон хватает Минхёка за ухо. — Конечно, нравится, ты грёбанный педик. Вот смотри, объясняю на пальцах: попробуешь пожаловаться кому-то, кому угодно — и эти фото разлетятся по всем школьным форумам. Мы скажем, что ты всем разослал. Чангюн возненавидит тебя и жить станет гораздо тяжелей, чем сейчас. Не забыл, что я по сравнению с ним — милый лапочка?       Чжухон потряс перед лицом фотографиями и засмеялся, увидев, как Минхёк отвернулся, закусывая дрожащую губу.       — Повторяю: будь послушным мальчиком, поздоровайся с собачкой. — Минхёка начало колотить мелкой дрожью, и он не смог ничего ответить. — Что ж, не хочешь здороваться с собачкой, пусть тогда она поздоровается.       Кто-то в очередной раз стянул с Минхёка школьные брюки, снова оторвав пуговицу, которую Мин старательно пришивал на место каждый вечер дома. Бедную собаку схватили за морду и стали тыкать ему в пах.       — Смотрите, лижет, лижет! Снимите это на видео, быстро!       Жгучие слёзы отвращения к себе опалили щёки. Вот бы жизнь остановилась прямо сейчас и стёрлись все воспоминания.       — Улыбнись, малыш, у тебя же это так хорошо получается, — едким липким шёпотом приказывал Чжухон каждый раз, когда ему надоедало слушать стоны и всхлипы, и сейчас повторяет то же самое. — Улыбнись, будто всё хорошо, будто совсем не больно и не стыдно.       И Минхёк разодрал себя окончательно, сдался, обеими руками забрался внутрь себя и достал, достал эту грёбанную улыбку — солнечную улыбку психа, добрую-добрую, счастливую, из последних запасов души, последнюю часть души.       Только бы не забыть потом восстановиться, зашить рану, прикрыть шрамы. Всё в порядке, он справится. Гораздо хуже, если не получится потом сдержать в себе всё накопившееся.       — А мы сегодня ещё кое-кого пригласили. Ты будешь рад увидеть его, это же тот, по кому ты так сохнешь, — Чжухон запланировал какой-то сценарий и с удовольствием проигрывал все сцены. Минхёку уже было плевать, что там дальше. От него осталась только улыбка, на которую недоумённо смотрит Чангюн.       Сердце, колотящееся до этого громом в груди, застыло и оборвалось.       Нет, он не мог узнать, он не должен узнать.       Но если теперь знает, может?..       — Отвратительно, — Гюн кривится и отходит, будто от лужи рвоты.       Им Чангюн — очень жесток, как и говорил Чжухон.       — Пожалуйста, не говори Хосоку, — шепчет Минхёк.       Фыркнув, Чангюн поворачивается к нему спиной, ловит кинутую ему банку пива и уходит, перекидывая банку из руки в руку.       Может, он просто не хочет лишних проблем. Может, он решил, что сейчас ничего не сможет сделать, слишком много людей. Может, он придумал какой-то план и сейчас позовёт подмогу.       Может, просто надо перестать быть наивным идиотом. Им Чангюну был важен только Хосок и только к нему он мог проявлять доброту и сочувствие. Не нужно было вестись на пьяную версию Чангюна — то, что произошло позавчера вечером, было ошибкой, иллюзией, обычной случайностью, разовой акцией.       Но как быть, если сердце не вернёшь? Сердце, последнее живое, что в нём осталось, забрал Им Чангюн и, только если тот решит, что оно бесполезно, что не должно биться дальше, тогда Минхёк сможет разом прекратить всё, перестать бороться. Но пока остаётся надежда.