Как и ожидалось от моего сына

      Он хотел оставить свой пост в Военной полиции. Подняться в кабинет, забрать кое-какие документы и фотографию сыновей, написать заявление.       Но не стал. Почему-то решил отложить, сам не зная зачем — то ли не желая сдавать все позиции так легко, то ли ещё что. А может, просто из удовольствия видеть вытянувшиеся лица тех, кто ждал от него именно такого решения... Но едва ли Учиха Фугаку интересовали подобные детские выходки.       Позиции… Какие теперь у него позиции?       За эти годы Фугаку слишком привык к власти — она и как власть-то не воспринималась, просто как нормальное положение вещей, повседневная константа, что все решения замыкаются на нём. Власть никогда не была для него самоценностью, она была инструментом — позволяла защищать то, что дорого.       Была. А теперь... Фугаку мысленно усмехнулся; на лице только чуть дёрнулись губы. В комнате не было никого, чтобы увидеть его лицо, но привычка к строгой собранности не отпускала и наедине с собой. Теперь у него появилось больше времени, чтобы проводить его наедине с собой. Глаза скользили по строчкам книги машинально, не воспринимая текст. И в юности он не особенно увлекался художественной литературой, а к сорока годам, видимо, совсем отучился. Фугаку отложил томик в сторону.       Вот значит как. Всю жизнь ему удавалось делать, что должно — что он считал должным для себя. Пройдя ещё ребёнком Вторую мировую, взрослым — Третью, таща на своих плечах клан в годы мира и в годы беды, оказался не способен в конечном счёте защитить его — и от кого? От них самих.       Он привык лавировать между разными интересами — группировок в клане, группировок в Конохе — без этого нельзя, но привык и к тому, что последнее слово оставалось за ним. И он считал это правильным. Фугаку всегда старался поступать так, как считал, что будет правильно — и теперь оказался за это сожран. Своими же. Не верил до конца, что это действительно произойдёт.       В самом деле, что мог он в тот момент? Что было правильно?       Пожалуй, он мог бы всех их уложить. Пожалуй, даже никого не убив. Но кем был бы он после этого, глава клана, что поднял руку на своих людей? И он принял поражение — не ощущая даже и уязвления гордости, только отвратительнейшую беспомощность перед лицом угрозы всему, что ему дорого, беспомощность, к которой так не привык.       И он принял поражение. Принял ли?..       — Дорогой.       Створка двери сдвинулась, и в мягком свете коридора показалась Микото.       — Да?       — Идём ужинать.       Он кивнул в пространство, и створка аккуратно закрылась. Едва слышные шаги удалились в сторону кухни. В последнее время Микото вела себя ещё тише и ещё спокойнее — хотя в этом не было нужды. Фугаку и так никогда не замечал её присутствия. Быть с ней рядом всё равно, что быть одному, ведь за эти пятнадцать лет они до такой степени соединились, свыклись, что Фугаку, может быть, уже и не был бы уверен, где заканчивается он и где начинается она — если бы вообще задумывался о подобных вещах. Правда, теперь, когда жизнь в считанные недели вывернулась наизнанку, он начал обращать внимание на многое из того, что раньше вовсе не попадало в поле его зрения.       Это ощущение вернулось вновь, за столом. Саске сидел притихший, старался не сёрбать суп. Едва ли понимал хоть что-то, но чувствовал. Итачи не было.       — Где Итачи? — спросил Фугаку, заранее зная ответ.       — На миссии, — откликнулась жена.       Саске поймал его взгляд и как-то съёжился, уставился в тарелку. Фугаку поглядел на него, будто впервые, отмечая детали. Глаза совсем как у Микото, и особенно похож оттенок волос, а вот выражение лица, пожалуй, от Фугаку — слишком серьёзное для ребёнка… для ребёнка лет скольки? И вправду, ему уже девять или пока восемь? Или семь? Он не мог вспомнить вот так сразу. А, наверное, должен был.              — Саске, — произнёс он обычным сухим тоном, — как дела в академии?              — Всё хорошо, отец.              Где-то на этом моменте обмен репликами обыкновенно себя исчерпывал. Поразмыслив, Фугаку продолжил:              — Тебе легко даются занятия?              — Да, — кивнул Саске. В его голосе прорезались нотки энтузиазма и гордости. — У меня самые лучшие оценки.              Фугаку молча вернулся к еде. Саске зыркнул на него с надеждой пару раз и снова стих, уныло перебирая кусочки тофу в бульоне, но Фугаку не обратил на это внимания, погрузившись обратно в собственные размышления. Перед его глазами само собой всплыло лицо Итачи — гораздо больше похожего на него, чем Саске… или так ему только казалось.              Он надеялся, что их отношения с сыном станут теплее с тех пор, как изменилась его точка зрения на восстание, но этого так и не произошло. Итачи будто сторонился его, не меньше, чем раньше, а может, и больше. Неловкое напряжение только крепло, и порой Фугаку казалось, что между ними потеряно что-то очень важное, что-то, что он не знал, как описать и как найти.              Но, может быть, это ещё не потеряно между ним и его младшим ребёнком.              — Саске, — позвал он снова,— после ужина пойдём на озеро. Я хочу тебя кое-чему научить.

* * *

      С миссии Итачи отправился не домой, а прямиком сюда. Это тоже был подвал, но не такой, как в храме Нака, наоборот — потолок не давил на голову, а терялся где-то в вышине, залитый далёким белёсым светом ламп. Но воздух схож, с тем же привкусом землистой затхлости.       Данзо уже ждал. Итачи прошагал до перекрёстка четырёх мостов и остановился перед ним.       — Как прошла твоя первая миссия в качестве капитана, Итачи? — осведомился Данзо.       — Без каких-либо проблем.       Вовсе не для того, чтобы поинтересоваться успехами, его сюда вызвали, это очевидно. И повышение тоже не просто так — к власти в неспокойном клане приходят радикалы, а один из него получает звание капитана Анбу, вот так новости. Итачи знал, что это не просто знак доверия от Конохи. За этим должно что-то стоять, но он пока не понимал, что. Как и не понимал, чего именно от него хочет Данзо — ведь точно чего-то хочет.       Звание капитана… Он ведь даже отцу пока не сказал. Ему не очень хотелось с ним разговаривать.       — Я рад, — заключил Данзо и внимательно посмотрел единственным глазом в лицо Итачи, намереваясь перейти к сути. — Ты понимаешь, почему я вызвал тебя?       — Чтобы поговорить о клане Учиха.       Данзо удовлетворённо кивнул. Он стоял, распрямившись, будто возраст вовсе не влиял на него, сложив обе руки на рукоятке трости, и не сводил с него взгляда. Итачи вдруг показалось, что он физически, кожей ощущает всю тьму, что исходит от этого человека. Неожиданно для самого себя он обнаружил, что по спине пробежали мурашки.       — Не хочу, чтобы тебя вводила в заблуждение мягкость Сандайме, — вкрадчиво произнёс Данзо. — Когда дело дойдёт до боя, он не остановится ни перед чем, чтобы защитить Лист.       «Он даже не рассматривает варианта, что деревня и клан ещё могут договориться», — мелькнуло в голове Итачи.       — Ты представляешь себе, что нас ждёт, если мы позволим мятежу случиться?       Итачи ничего не сказал, молча глядя ему в глаза.       — В крови утонет и деревня, и клан Учиха, — продолжил тот. — Погибнут сотни людей. Даже тысячи. К тому же… Другие страны не будут сидеть сложа руки. Это будет идеальным моментом, чтобы наброситься на Коноху, пока она ослаблена внутренними распрями. В условиях интервенции столкновение между Учиха и деревней перерастёт в затяжную гражданскую войну, если только… ещё до этого Коноху не разорвут на части все те, кто захочет воспользоваться ситуацией.       Данзо словно ожидал от него какой-то реакции. Итачи явственно ощущал, что на него пытаются давить. Но разве не очевидно, что Итачи и сам всё это понимает — именно поэтому он работает с властями деревни, хоть он и сам Учиха? Зачем тогда говорить это всё? Чего хочет Данзо?       — Конечно же, погибнут не только шиноби. Огромные жертвы будут и среди гражданского населения, ни в чём не повинных людей. Твоя семья тоже пострадает. Твой младший брат, — спокойно отметил он, — вряд ли он выживет в этой бойне.       — Чего вы ждёте от меня? — медленно произнёс Итачи.       — От тебя я жду одного.       Данзо не спеша сделал несколько шагов вперёд. Они оказались совсем близко, и Итачи не сразу понял, что этот тошнотворно-сладковатый старческий запах, ударивший в нос — дыхание Данзо.       — Я жду, что ты останешься верен Листу при любых обстоятельствах и сделаешь всё, чтобы его защитить. Даже если для этого придётся делать страшные вещи.       Итачи вдруг отчётливо почувствовал отвращение. Одно присутствие Данзо будто делало воздух вокруг тяжелее, приглушало свет. Вся тьма, что окружала его, пусть она и служила на благо Конохи, она была просто невыносима.              В эту тьму его настойчиво тянули. И что самое мерзкое, Итачи всё больше казалось, что это и есть единственный правильный путь для него, единственный выход. Он ещё не знал, что скрывается внутри этой тьмы, но, глядя в неё, ощущал — может быть, это не Данзо тянет его внутрь, а зовёт сама темнота.              — Я всё понял.              — Об этом разговоре и всех последующих, — сказал он в спину уходящему Итачи, — не стоит знать ни Сандайме, ни остальным.       

* * *

      Одна встреча стала похожа на другую. Снова они были здесь, на обрыве над Накой. Они даже перестали тренироваться вместе, с тех пор, как в воздухе навязчиво повис вопрос «Что делать?», возвращая к одним и тем же тягостным разговорам.              — Уверен, он хочет от меня чего-то конкретного, — сказал Итачи. — Но не говорит. Словно пытается заставить меня самому к этому прийти.              — Почему ты так думаешь?              — Он, кажется, вызвал меня только для того, чтобы нарисовать ужасные картины будущего, которое ждёт Коноху, если восстание состоится. Будто я сам этого не понимаю. Много говорил о жертвах…              — Да, — пробормотал Шисуи, пнув носком сандалии какой-то камешек. — Жертв будет много.              — Не говори так, как будто это уже неизбежно, — тихо произнёс Итачи. — Я знаю, что много. Поэтому мы должны не допустить их, любой ценой.              Они помолчали, вглядываясь в бегущие воды Наки, словно пытаясь найти в них успокоение. Река была безразлична так же, как и в более спокойные времена, она никогда не менялась, всегда одинаково шумела под ногами. И они приходили к ней год за годом — но она не дарила спокойствия. Пожалуй, единственный покой, что она может дать — на её дне. Но так просто нельзя.              — Он и о Саске говорил. Что он тоже наверняка погибнет. Специально искал болевые точки, — безучастно констатировал Итачи. Но его кулаки сами собой сжались, и он продолжил уже другим тоном. — А ведь он прав, Шисуи. Саске погибнет. Другие дети погибнут. Все погибнут…              Он почувствовал на себе взгляд друга, но не обернулся, глядя вроде бы на реку, но на самом деле — куда-то внутрь себя.              — За это я так… так ненавижу их. Они готовы принести в жертву своим амбициям весь клан. Даже детей. У них в голове только клан, клан, клан, клан, клан, — исступлённо продолжал он, — нет, это не клан, это идея о клане. Они не видят реальных людей внутри него, которые пострадают просто по их прихоти. Они так жалки… Отвратительны.              Итачи ощутил, что его дыхание сбилось. Внутри поднималась ледяная ярость, ползла под рёбрами наверх, хватала за горло. Он так долго душил её внутри себя, что, освободившись, она принялась душить его — и сопротивляться не было ни сил, ни желания. Шисуи слушал его молча, словно давая выговориться.              — Я теряю надежду, Шисуи. Иногда мне кажется, — тихо-тихо сказал Итачи, чувствуя, что во рту пересохло, — что единственный выход — это убить их всех. Всех. Поставить точку.              Река вдруг показалась ему оглушительно громкой. Но она не перекрывала шума мыслей в голове — вплеталась в него, усиливала хаос. Что это? Он сходит с ума?              — Итачи, — спокойно позвал Шисуи.              Он обернулся и посмотрел на друга. Внезапно левую щёку обожгло болью.              Итачи замер, не поднимая головы, повёрнутой ударом, и безразлично уставился на землю. Вот так, не успел и среагировать. Может, и не хотел успевать. Шум в голове затих.              — Итачи, ты ведёшь себя, — тот всё же глянул на него исподлобья. В глазах Шисуи плавала боль, — как настоящий Учиха. В самом ужасном смысле, который только можно в это вложить.              Он опустился на траву, подтянул к груди коленки. Итачи сел рядом, и Шисуи спокойно продолжил:              — А ещё ты лицемер. Ты противоречишь сам себе. Только что ты говорил о том, как ужасно, что клан приносит в жертву даже детей. При этом ты готов пойти на то же. Что, детей, женщин, стариков, их тоже убить, да, Итачи? Ведь тут либо никого, либо всех. И не важно, сколько людей в нашем клане абсолютно невинны, их тоже под нож. Эти дети, дети Учиха, они такие же, как и твой брат, которым ты так дорожишь, — жёстко сказал он, — они ничем не хуже Саске. Мне ясна твоя логика, Итачи, но всё же…              Шисуи повернул голову, и их взгляды встретились.              — Я убеждён, что как бы мало людей в клане ни было против этого безумия, мы должны бороться за каждого из них до конца. Я убеждён, что человеческая жизнь — это не средство для достижения целей. Потому что человеческая жизнь — это и есть цель.              Глядя в печальные и спокойные глаза друга, Итачи чувствовал себя маленьким ребёнком, которого отчитывает взрослый, намного опытнее и умнее него. И он был бесконечно рад быть на этом месте. Он ощущал, что так отступает темнота.              — Ты понимаешь меня, Итачи?              — Да. Я понимаю.              Тёплая ладонь легла на его плечо и слегка сжала. Шисуи улыбнулся.              — И всё-таки, — помолчав, сказал Итачи. — Хоть я и понимаю, о чём ты, и я согласен с тобой… Мне кажется, ты оптимист, Шисуи. Первый план решить всё миром уже провалился. Можно сказать, мы сделали только хуже. И я не знаю, что делать теперь.              — Я тоже не знаю, — ответил Шисуи. — Но это не значит, что я не буду пытаться.