Как и ожидалось от моего сына

      Изуми выглядела такой печальной, что он согласился пойти. Нет, не совсем так — она улыбалась и, как обычно, за первые десять минут прогулки успела сказать столько слов, сколько Итачи говорил за день. Но он натренировался понимать людей. По крайней мере, старался, хоть и не каждый раз получалось.              Сам Итачи как будто смотрел на мир немного с другой стороны, не так, как остальные, и оттого часто не мог понять их. Но хороший шиноби должен анализировать не только перспективы боя, стратегию противника и обстановку на местности, но и человека, его чувства и мысли. Так считал Итачи, осознанно намётывая глаз на поведение окружающих, которое ему зачастую было не понять, но под силу разобрать как логическую задачку или головоломку.              А когда решаешь много схожих задач, вырабатывается интуиция, что подсказывает верный ответ ещё до того, как приступишь к очередной. Поэтому Итачи смотрел на Изуми и сквозь её улыбку видел тень страха и усталости, такой, что отражается на лицах людей, которые долго плакали — хотя следов слёз не было. Она тоже переживала из-за клана, потому что боялась.              Изуми было просто читать. Не то чтобы он всегда её понимал, но у неё было открытое лицо и доверчивые глаза, большие и карие.              — Что такое? — спросила она, нервно заправив прядь волос за ухо. Наверное, её смутило, что он задержал на ней взгляд дольше обычного, а потом и вовсе остановился, вглядываясь.              Она и сама была открытая и доверчивая, как её глаза. Просто милая девочка, которая зачем-то уже столько лет ходит за ним хвостиком, несмотря на то, что он никогда не вёл себя с ней так, как ей бы хотелось, игнорировал её, даже слушать внимательно не мог, что она говорит, всё время пребывая в своих заботах. Ему было хорошо с ней, пожалуй, но было столько всего иного, более важного, чем прогулки с девочкой. Изуми была очень доброй, разве она не заслужила кого-то лучше?              Итачи представил, как берёт свою катану из снаряжения Анбу и привычным движением перерезает ей горло. Если сделать всё технично, она умрёт прежде, чем поймёт, что произошло, и мучиться тоже не будет. Он много людей так убил.              Он ещё раз посмотрел на неё. Глаза стали ещё больше, распахнутые от смущения. Они с Изуми стояли относительно близко, так что он даже чувствовал на своём лице лёгкие касания её дыхания. В этих глазах не было темноты, совсем не было.              Её — убить? Вот так взять и убить?              — Итачи-кун?              Нет. Она не заслуживает такого конца. Будет она мучиться или нет, в любом случае он отнимет её жизнь. Не может он так поступить. И не потому, что они давно знакомы, это вовсе не важно. Шисуи был прав.              — Прости. Я задумался, — сказал он и зашагал дальше, в сторону детской площадки, куда они обычно приходили, чтобы посидеть на качелях.              Но внезапно его дёрнули за футболку. Итачи удивлённо обернулся и обнаружил, что Изуми стоит как вкопанная, держа его за край одежды, и залиты краской не только её щеки, но и уши.              — А что ты хотел сделать, Итачи-кун? — внезапно выпалила она со смесью паники и надежды, которая совершенно не ясно к чему относилась. — Скажи!              — Не понял, — сказал он. — Я просто задумался. Говорю же.              «Что я хотел сделать? — мелькнуло в его голове. — Убить тебя. Вместе с остальным кланом. Но не умеешь же ты мысли читать…»              Стоило минуту назад подумать, что по её выражению лица он может сказать всё, что у неё на уме, как ситуация сразу же саркастично над ним насмехнулась. Итачи абсолютно не понимал, что она пыталась от него услышать.              — Мы идём?              — А… Ага…              Шагая по гравиевой дорожке парка рядом с растерянной и какой-то погрустневшей Изуми, Итачи отчего-то был уверен — если бы за ними наблюдал Шисуи, он бы опять над ним посмеялся.

* * *

      Время шло. Коноха медленно перекрашивалась в оранжево-красные и желтые оттенки, то тут, то там вспыхивающие в кронах. Меняли цвета и деревья в саду дома Учиха — выходя, Фугаку автоматически подмечал эти знаки подходящей осени.       Время шло, но как-то мимо него, и он отмерял его разве что оттенками листьев. Осень была тихая и сухая, словно специально играя роль идеального фона для его размышлений, навязчиво вращающихся вокруг одних и тех же тем день за днём, день за днём.       Впрочем, не всегда он был задумчив. Часто он был зол. Фугаку злился на себя за беспомощность, на бывших подчинённых — за недальновидность, на Хокаге и деревню — за то, что сделали всё, чтобы Учиха оказались в том положении, в котором находились теперь.       Он чувствовал, что не может просто принять то, что происходит. Поэтому он с непрошибаемым хладнокровием и упорством продолжал ходить на собрания. Он на них даже выступал. Молодежь активно разрабатывала новый план восстания, не скрывая, что не собирается включать в него ни самого Фугаку, ни его старшего сына, а Фугаку этот план столь же активно критиковал.       Несколько раз это выливалось в такую бессмысленную ругань, что Фугаку начинал ощущать острое презрение к тому человеку, что занял его место, и его окружению. Одно — признать, что проиграл сильному лидеру и достойному сопернику, и совсем другое — тому, кто во всём тебе уступает. А ведь Фугаку всегда уважал Яширо. Он был его боевым товарищем, как и многие другие, более молодые, уже не заставшие Второй Мировой, но прошедшие вместе Третью. Но теперь, когда он полез туда, куда совсем не следовало, и старательно пытался разрушить всё, что было дорого Фугаку, он не мог смотреть на Яширо как прежде. И холодно радовался, что любые сцены на собраниях лишь дискредитируют того как лидера.              Продолжал ходить он и на свою работу в Военной Полиции. Как и думалось, никто не пришёл к нему внаглую и не заявил, чтобы он оставил пост. Добровольно он не ушёл, а кто осмелился бы — и смог бы — его заставить? Поэтому Фугаку продолжал разбираться с бумагами и координировать повседневную работу полицейских, отдавая приказы в том числе и Яширо, что продолжал числиться офицером. И ему ничего не оставалось, как выполнять их, только уж слишком громко он и его товарищи скрипели порой зубами в кабинете у Фугаку.              Он не делал это из мести. И пост не оставлял не из соображений выгоды. Просто считал, что лучше него работу начальника Полиции никто не выполнит. А выгода — что там выгода? Фугаку прекрасно знал, как знали и Яширо, Инаби, Текка, что, когда начнётся восстание, контроль над этой должностью не будет значить ровным счётом ничего, ведь приказы будут отдаваться от имени главы клана, а не главы Полиции.       

* * *

      Когда Яширо вернулся домой, на пороге его поджидал мальчишка в повязке шиноби, наверняка генин, слишком уж мелкий. Он был не из Учиха.       — Чего тебе? — недовольно спросил Яширо.       — У меня для вас послание от Хокаге-сама, — заявил мальчишка и потянулся, разминаясь после долгого ожидания, и только потом полез в сумку. — Вот.       Яширо взялся за аккуратный маленький свиток, но внезапно мальчишка вцепился в него и потянул обратно.       — Вы же Учиха Яширо? Глава клана Учиха? — с внезапным недоверием уточнил тот.       — Я.       — Точно?       — Точно! — разозлился Яширо. — Дай сюда, балбес малолетний.       Вот такое отношение Коноха воспитывает у детей! Никакого уважения к главе великого клана. А ведь когда-то одно имя Учиха вселяло трепет. «И ещё будет», — мрачно подумал Яширо, пробегая глазами по строчкам.       «…поздравления с назначением на столь высокий пост.       С прискорбием должен признать, что в последнее время отношения между деревней и кланом Учиха не ладятся. Я был бы рад видеть Вас в Резиденции, чтобы мы могли поговорить и разрешить ситуацию…»       Яширо заметил, что мальчишка-генин всё ещё ошивается рядом с его порогом, и немедленно на него обрушился:       — Что ты здесь торчишь?!       — Хокаге-сама приказал мне дождаться вашего ответа, — в тон ответил он, растеряв остатки всякого уважения к главе великого клана.       «…в числе тех, кто будет присутствовать при разговоре, мне бы хотелось видеть Учиха Фугаку, а также всех, кого Вы посчитаете нужным…»       Яширо задохнулся от злости. Старый чёрт ещё и указывать ему будет, кого брать с собой, да и не просто указывать, а приглашать Фугаку, будто этот человек ещё хоть что-то значит в клане Учиха, в клане, глава которого теперь он, Яширо, а не кто-либо!       — Сейчас дождёшься, — процедил он и скрылся в доме.       Он писал, насколько мог, в высокомерно-отстранённом тоне — не принять приглашение было бы подозрительно, да и совсем не лишним будет появиться в Резиденции и заявить о себе, но нужно было дать старику понять, что его неподобающее обращение Яширо совсем не устраивает. В процессе он задумался, что сам факт — прислать записку с каким-то невоспитанным мальчишкой, вместо того, чтобы придать приглашению приличествующую торжественность — уже говорит о страшном непочтении, и едва смог унять злобу и закончить письмо.       Особый акцент Яширо сделал на том, уж не считает ли уважаемый Хокаге его недостаточно компетентным или опытным, чтобы он смог встретиться с ним без помощи предыдущего главы — которого, между прочим, клан снял с этого места, так как Фугаку не справлялся со своими обязанностями, и избрал его, Яширо, как самого достойного. Ответ пришёл очень быстро и в самых спокойных выражениях, в которых ему углядывалась то ли насмешка, то ли ещё что, уверял Яширо, что Хокаге нисколько не сомневается в его способностях и авторитете, но всё-таки просит о присутствии Фугаку, поскольку ситуация, которую предстоит обсудить, начала активно развиваться, ещё когда во главе Учиха был он.       «Хотите Фугаку, будет вам Фугаку», — пренебрежительно подумал Яширо. Всё равно любые решения остаются за ним, а если Хокаге угодно, чтобы тот сидел на стуле во время встречи — пожалуйста. Правда, он не мог придумать, какое ответное условие ему бы выдвинуть, и остановился на том, что должок за его великодушие останется за Хокаге на будущее.       В день встречи их маленькую делегацию, состоявшую из самого Яширо, Инаби, Текки и Фугаку, встретили на входе в Резиденцию и проводили в один из небольших залов для переговоров. За круглым столом уже сидели Хокаге и двое советников, а вот третьего, Шимуры Данзо, видно не было. Яширо холодно прошёл внутрь и сел напротив Хирузена.       — Рад видеть вас, — объявил тот с добродушной улыбкой. — Хотите выпить чаю?       — Давайте перейдём к сути, — оборвал его Яширо с прохладной снисходительностью. Краем глаза он заметил, как у Фугаку подозрительно дёрнулся краешек рта, и немедленно взбесился.       — Что ж, пожалуй, — кивнул Хокаге.       Началась дипломатическая тягомотина. Хирузен пространно объяснял, как ему жаль, что в последнее время отношения между Учиха и Конохой обострились, на что Яширо возражал, что это не последнее время, а целые поколения его клана, жившие под гнётом дискриминации и унижения со стороны деревни. Хирузен пытался сгладить углы, Яширо же забрасывал его перечислением обид, нанесённых Конохой, и торжествовал от того, какой натиск устроил на своего оппонента.       — Поймите же, финансирование Военной полиции было урезано из-за того, что часть её полномочий была передана Анбу, а мирные времена позволяют свести все её обязанности к повседневной охране порядка на улицах… — сдержанно объяснял Хокаге.       — Давайте-ка остановимся на той части, где полномочия Военной полиции были переданы Анбу, — ядовито встрял Яширо, считая, что прервав его, показывает, чего титул Хокаге стоит в глазах главы Учиха. — На каком основании это было сделано?       — На том основании, что для расследования таких категорий дел Анбу было сочтено более эффективным…       — Найдите в себе уже смелость признать, что подозреваете клан Учиха в организации нападения Кьюби! — рявкнул Яширо.       В зале на несколько долгих мгновений повисла гробовая тишина. Только звякнули колокольчики на подвеске старухи-советницы, и Яширо очень захотелось их оторвать, вместе с головой.       — Помилуйте, — изумлённо ответил Хирузен, — мы никогда бы не стали подозревать вас в таком ужасном поступке.       Этого-то Яширо и ждал:       — Вы можете говорить что угодно, Хокаге-сама, но факты свидетельствуют совсем о другом — начнём с того, что в ночь трагедии нашему клану было запрещено участвовать в сражении, нас буквально не подпускали к Кьюби, хотя силы Военной полиции были наготове, чтобы защитить Коноху. Кроме того, во время перепланировки наш клан просто вышвырнули на окраину, не спросив нашего на то согласия, а всё потому, что…       Яширо разошёлся не на шутку и наслаждался каждой фразой, находя, что у него очень эффектно получается ставить Хокаге на место. Тот пытался перевести разговор в другое русло, но Яширо не дал бы себя так легко провести и позволить перехватить инициативу. После десятка минут препираний Хирузен откинулся в своём кресле и миролюбиво сказал:       — Вот что, я вижу, мы все устали, беседа выдалась эмоциональной. Думаю, будет лучше взять перерыв, чтобы обе стороны могли всё обдумать и приступить к переговорам на свежую голову.       — Как вам будет угодно, — холодно заявил Яширо, внутренне торжествуя от этого позорного бегства Хокаге. Он встал, и вслед за ним поднялись его сопровождающие.       — Прошу вас, к следующему разу подготовьте список того, что, по вашему мнению, могла бы сделать деревня для улучшения наших отношений, — попросил Хокаге, тоже поднимаясь с места.       — Очень продуманно с вашей стороны, сначала испортить взаимоотношения, а потом спрашивать с нас, что нужно сделать, чтобы их исправить, — процедил Яширо. — Что ж, в любом случае я сомневаюсь, что Коноха чиста в своих намерениях. У меня нет оснований вам доверять. И, как глава своего клана, я ещё подумаю, стоит ли нам принимать дальнейшее участие в этих переговорах!       Выходя, он услышал тихий усталый вздох, и мстительно подумал, что дальше переговоры он намерен вести на языке оружия — вот какое решение для клана Учиха будет лучше всего.

* * *

      Фугаку ещё долго не мог прийти в себя после встречи с Хокаге. Ему показалось, что только сейчас его глаза открылись на происходящее по-настоящему. Прокручивая в голове реплики Яширо, он буквально содрогался от ужаса и отвращения.       Как же долго не происходило этого диалога, и как давно он был нужен — и так бездумно, бездарно загублен. Яширо просто купался в своём раздутом эго, по его лицу ежесекундно было видно, каким непогрешимым он себя считает и какого высокого он мнения о своей способности вести переговоры. Он, видимо, считал, что ставит деревню на место, Фугаку же понимал — он делает только хуже, своими руками убивая возможность компромисса. Коноха наконец согласилась пойти на уступки, это можно было бы использовать, чтобы эффективно продавить интересы Учиха и сгладить напряжение, обойтись без крови. Но непомерное тщеславие застилало ему глаза, как и всем остальным радикалам — впрочем, так было всегда, теперь Фугаку ясно это видел.              Будь он на месте главы клана, он ни за что бы не пренебрёг такой возможностью, но теперь… В который раз он спрашивал себя, как он мог оказаться в таком положении, со связанными руками и без возможности действовать. Впрочем, был ли у него иной выход, если он не желает восстания, а клан его жаждет?              Фугаку напряжённо думал о том, в какой момент к нему пришло осознание, что восстания нельзя допустить. Сейчас это казалось само собой разумеющимся, но ведь так было не всегда. Просто в тот день, перед собранием, кусочки картины наконец сложились у него в голове, и он понял…              Что же он понял? Что? От этих размышлений почему-то безумно болела голова, но Фугаку заставлял себя вести их к логическому завершению. Что же он понял? Что восстания быть не должно. Оно утопит в крови и Коноху, и клан. Кровь… Кровь невинных людей, насилие, гражданская война. Он разматывал эти мысли как клубок запутанных ниток, сбивался и возвращался назад. Восстания быть не должно — оно принесёт слишком много крови. Но клан желает восстания и неумолимо к нему движется. Что же делать?              Может ли быть восстание, но без крови?              Эта мысль щёлкнула в голове Фугаку, словно кто-то вдруг включил свет в тёмной комнате. Он ухватился за неё. Восстание без крови. Вот к чему он всегда стремился, хоть это и представлялось ему маловероятным… Но если продумать всё до мелочей… Но ведь восстания быть не должно, нет. Однако клан всё равно идёт к нему, его не остановить, так что, если… Фугаку обхватил голову обеими руками и сжал виски, словно это могло помочь от усиливающейся боли, которая будто давила изнутри на черепную коробку. Она жутко мешала думать, словно какой-то глухой засов на двери, но эту дверь ему непременно нужно было открыть.              Фугаку собрал всю волю в кулак. Нужно было сосредоточиться. Клан хочет восстания, и этого не избежать, и на восстание его поведут радикалы, и тогда кровь будет литься реками. Но если сделать восстание бескровным, насколько это возможно… Он мог бы взять такое восстание в свои руки, провести всё разумно, под собственным контролем, тогда он спас бы и клан от самих себя, и Коноху от гражданской войны, он мог бы… Нет, он должен. Да, должен.              Внезапно боль и напряжение в голове чуть ослабли, будто волна медленно-медленно отливала от берега. Фугаку вздохнул спокойнее, чувствуя, что смог наконец сорвать засов с запертой двери.

* * *

      — Уж извини, что без приглашения, Керо, но мы ведь старые друзья, — добродушно сказал Фугаку, снимая сандалии перед порогом.       Керо едва заметно нервничал, но предложил ему войти и выпить чаю. Чашки принесла его жена, маленькая уставшая женщина с чёрными глазами. Когда она заходила, в комнату просочился ребёнок, такой же черноглазый, как и мать, и она прикрикнула на него, чтобы он не мешал взрослым. Мальчик надулся и убежал.       — У тебя, видно, ко мне какое-то дело, Фугаку, — с подчёркнутой небрежностью поинтересовался Керо, отпивая глоток. Это был высокий темноволосый мужчина с суровым лицом, сверстник самого Фугаку, прихрамывавший на левую ногу — старая травма, из-за которой он ушёл в отставку из Полиции. — Что такое?       — Ты прав, — кивнул он и отставил чашку. — Ты мой старый и надёжный товарищ, мы вместе прошли две войны, и я знаю, что могу на тебя полагаться. Я пришёл поговорить о положении дел в клане.