Глава 17. Юдоль скорби
26 июня 2021 г., 21:05
Он шёл по пояс в крапиве, держа руки перед собой, чтобы не обжигаться. Растения хлестали его по бокам, будто надеялись всё-таки добраться сквозь одежду до кожи и хорошенько отомстить за то, что он их вот так сминает. Мир вокруг был таким зелёным и сочным, каким бывает только в лесах Хи но Куни в самый разгар лета. Деревья ничуть не помогали от жары, хотя и закрывали солнце мощными кронами, — воздух всё равно был тяжёлый, влажный и горячий, словно в теплице.
— Подожди, Фугаку, — заныл Коджи откуда-то сзади. — У меня уже ноги отваливаются, чесслово, отваливаются!
Фугаку его проигнорировал. Он упорно продирался сквозь крапиву. Капельки пота заливали глаза.
— Фугаку-у! — провыл напарник плаксиво.
— Сколько можно ныть!
Он порывисто обернулся к соплежую Коджи. От резкого движения лицо обдало горячим дыханием леса — единственный «ветер», что разносился в густом стоячем воздухе.
— Мы на войне, — отрезал Фугаку. — Тут нельзя быть нытиком! Соберись, ты же Учиха.
— Но мы идём уже целый день…
— Ещё рано делать привал. — Мальчик посмотрел на поникшего друга и в сердцах воскликнул: — И зачем ты пошёл в шиноби, если так боишься трудностей?
Коджи посмотрел на него исподлобья, скинул со лба налипшие влажные пряди и спрятал взгляд в зарослях. Фугаку цыкнул и хотел отвернуться, продолжить путь, но друг внезапно заговорил.
— Я боюсь трудностей? Но почему? Почему ты так говоришь, Фугаку?
Голос у него изменился, стал низким, взрослым.
— Я же умер за тебя, разве этого недостаточно?
— Чего… — в ужасе пробормотал Фугаку. Машинально попятился назад.
— Я умер там, у речки Кикучи, в следующей войне, — не останавливался Коджи, — куда ты пришёл уже взрослый, сильный, грозный — Грозный Глаз Фугаку. Но я всё равно умер!
Фугаку хватал ртом душный воздух, отступал, а друг шёл на него с неумолимым спокойствием и всё говорил, говорил…
У Коджи полилась кровь изо рта и глаз, но тот будто и не замечал.
— Я заслонил тебя, когда ты оказался слаб, и вот… — Коджи обхватил руками живот, пытаясь удержать внутри багровую склизкую массу.
Фугаку оступился и упал спиной в крапиву. Заелозил в панике, пополз назад, нелепо перебирая руками и ногами.
Но друг его всё равно догнал. Склонился, хлопая остекленевшими глазами, захрипел и повалился на Фугаку. Тот зажмурился, заорал, что есть силы, во весь объём легких, но почему-то не услышал ни звука…
И проснулся в своей постели, покрытый холодным потом. В спальне было темно и тихо.
Левое предплечье сильно затекло — на нём, повернувшись спиной, спала жена. Фугаку осторожно вытащил руку, перевёл дух. Микото заёрзала и, кажется, проснулась.
— Мне приснился кошмар, — выдохнул он. Обычно ему казалось, что такое не стоит рассказывать. Но сейчас чувствам требовался выход. — Коджи… Я видел нас детьми. На войне. А потом…
Микото явно не спала, но слушала молча.
— Потом, — прошептал Фугаку, с трудом смачивая слюной пересохшее горло, — он начал рассказывать про то, как умер. Про какую-то следующую войну. Но…
Он примолк. Почему она хотя бы голову к нему не повернёт? Будто не слышит. Но не спит ведь, он заметил, как переменился ритм её дыхания, как…
Фугаку замер. Он вдруг понял, каким-то неуловимым, необъяснимым предчувствием ощутил — это не Микото. Это не его жена.
Едва он догадался, факт этот стал очевидным до боли. Сердце заколотилось. Безмолвно изнывая от ужаса, Фугаку поднялся с футона и тихо пошёл к выходу из спальни. Он не хотел видеть. Он исступлённо умолял внутри себя все неведомые силы, чтобы что-то, свернувшееся на их постели, так и не обернулось к нему.
Переступая неслышным шагом по дощатому полу, Фугаку прошёл через дом — свет нигде не горел, было очень тихо — и выскользнул на улицу. Лицо и ноги обдуло вечерней прохладой. Над кварталом Учиха сгущались синие сумерки.
Фугаку пошёл вверх по улице, сам не зная, куда. Как был, в одежде для сна. Вокруг никого не было, но окна в домах светились.
Он шагал со странным чувством, будто оказался в незнакомом месте — но ведь это его родной квартал, в котором он всю жизнь прожил. А разве стояли здесь эти ивы?.. И где привычный поворот за обувной мастерской?..
Над головой зажглось — между домами протянули бумажные фонарики. Они загорелись, подкрашивая сумеречный вечер своим красноватым свечением. Отчего-то Фугаку оно показалось тревожным. Он поспешил вперёд. Ему надо было куда-то прийти, хоть он и не помнил, куда.
Какой-то мальчуган шалил, забравшись на навес, и что-то вытворял с фонариками. Последняя верёвка опасно закачалась — Фугаку обернулся в негодовании, собираясь прикрикнуть на него. И застыл, парализованный страхом. Ребёнок, обхватив руками фонарик, лакал из него масло неестественно длинным языком.
Фугаку развернулся и бросился обратно, но улица была уже не та, которую он оставлял за спиной. Не разбирая дороги, он бежал, а синие сумерки квартала продолжали темнеть.
Теперь он повсюду чувствовал их присутствие. Слышал стук деревянных сандалий где-то позади…
— Эй! — окликнули его.
Из двери одного старенького дома выглядывал старик и отчаянно махал ему рукой. Почему-то Фугаку сразу понял, это — человек, увидел что-то в лице, что-то, что не могут скопировать те.
— Скорее, парень! — крикнул старик. — Нельзя гулять в такой час.
Не раздумывая, Фугаку влетел в дверной проём. Старика уже и след простыл. И он принялся бродить по полутёмным комнатам, заваленным запылёнными вещами, не обращая внимания, что всё заходит в новые, а они никак не заканчиваются.
* * *
Микото сидела на жёстком табурете, прямая как спичка. Ей хотелось согнуться, положить руки и голову на койку, обёрнутую шершавыми, серыми от стирки простынями, и так остаться до… до конца. Что бы он из себя не представлял. Но она знала — на неё смотрят. И по ней судят. И берут пример. Пусть койка главы и была отгорожена от остального помещения, — такой же простынёй, ничего другого изобретать ни у кого не было ни рук, ни сил, — сюда в любой момент могли зайти. Да и, наверное, её тень за тканью просматривается на весь госпиталь. Фугаку лежал на спине с закрытыми глазами. На лбу — глубокая ссадина, но больше никаких ран. Она вытерла его от крови и грязи, переодела в чистое. И пообещала себе, что посидит только минут десять, а потом уйдёт. Может быть, она была нужна ему сейчас. Но клану Микото была нужнее. У неё мало прав на чувства — она же шиноби. Что-то в ней переменилось… нет, подняло голову уже бывшее. Как в годы юности. Когда сражаться и защищать своё было насущной потребностью, без которой она человеком себя не чувствовала; не фигурально защищать, обеспечивая безопасный тыл и уютный дом, а лить кровь в бою, чужую и свою собственную. В итоге она выбрала другую жизнь. Ушла. И совсем забыла это ощущение, потеряла где-то между готовкой ужинов и заботой о детях. И вот — оно вылезло из темноты, когда снаружи начался шторм, и в нём снова появилась нужда. Микото было и горько, и досадно, и гадостно, что она не сражалась сегодня. Что никто так и не пришёл за даймё, и ей не пришлось марать кровью отвыкшие от катаны руки, стоять на линии огня — защищать, а не быть опять той, кого защищают. Потому что в такое время каждый, кто не мог постоять за себя и других, забивал ещё один гвоздь в их общий гроб. Она уже знала, что предположение было верным — Коноха прислала Анбу за заложником, просто те не дошли. Изуми, эта милая бедная девочка, что хвостиком бегает за её слишком взрослым сыном, сказала ей, что до них добрался Туман. Микото не пришлось долго думать, чтобы догадаться, зачем Киригакуре это понадобилось. Ей совершенно не нравилась эта догадка. За простынёй замаячили два силуэта. — Микото-сан, к вам можно? — Заходите, мальчики, — откликнулась она. Шисуи отодвинул ткань и тихо подошёл к койке, за ним — Итачи, с пустым безучастным лицом. — Как твои родители, Шисуи? — Всё в порядке, спасибо. Мама передаёт пожелание скорейшего выздоровления Фугаку-сама. — Скажи ей, что я очень благодарна. — Обязательно… — Какие новости об отце? — встрял Итачи. Микото покачала головой. — Он ни на что не реагирует. Но дыхание и сердцебиение почти в норме. Будто истощение чакры, но не оно. — У меня есть версия, — внезапно произнёс Шисуи. — Посмотрите на его чакру, Микото-сан. Она моргнула, и мир окрасился в багровые тона. Чакра Фугаку светила беспокойно, будто газовую горелку не спеша подкручивали то в одну, то в другую сторону. — Напоминает течение под гендзюцу, — сказала Микото. — Да, именно, — ответил Шисуи. Помедлив, добавил: — Я видел схожие паттерны прежде. Так выглядят долгосрочные гендзюцу, построенные на ресурсах сознания, которое в них и погружено. — Что ты имеешь ввиду? — Ну… В той или иной степени все иллюзии задействуют то, что у противника и так в голове есть — воспоминания о запахах, звуках, текстурах... Сознание, запутавшись, само достраивает картинку до неотличимой от реальности. Но существуют техники, основная цель которых — загнать мозг в ловушку и заставить его кругами блуждать по иллюзии, которая по большей части генерируется им самим. Впрочем… В разгар боя гендзюцу такого плана не применяют. Это всё равно, что бить кого-то фарфоровой статуэткой, имея под рукой обычный булыжник. — Но кто мог погрузить в гендзюцу пользователя шарингана? — задумчиво произнесла Микото. — Это резонный вопрос. Я не знаю, — сказал Шисуи виноватым голосом. — Может, это вообще не гендзюцу. Они помолчали. Из-за занавески-простыни доносились стоны раненых и торопливые шаги ирьёнинов. — Саске не хотел бы увидеть отца? — спросил вдруг Итачи. — Я подумала, что… — начала Микото и запнулась. Ей не хотелось приводить ребёнка в госпиталь, где повсюду было человеческое страдание, раны и кровь. Но это были мысли матери, а сейчас они все — в первую очередь шиноби. Пусть видит их мир как он есть. — Ты прав, сын. Я приведу Саске. Только ненадолго, детям и старикам нужно оставаться в убежище. — Но в ближайшие тридцать часов… — начал Шисуи. В ближайшие тридцать часов было перемирие. В каких-то полутора километрах от стен дворца Коноха разбила лагерь, и оттуда прислали парламентёра. Сказали, что Хоно и так достаточно пострадал — нужно дать гражданским время на полную эвакуацию. Добрая, добрая Коноха… — Я не доверяю Скрытому Листу. И ты не должен, — Микото смерила его спокойным взглядом чёрных глаз. — Простите. Когда Микото ушла, Шисуи вытащил Итачи на разговор в подсобку, подальше от лишних ушей. Ещё сегодня Изуми возилась тут с мотками марли, прежде чем они пошли гулять, и никто из них не представлял, что случится через какой-нибудь час… Шисуи закрыл дверь, и их накрыло пыльной полутьмой. — Послушай. Насчёт того трупа в саду… — Нет, подожди, — быстро сказал Итачи. — Давай закончим о гендзюцу. — Так. — Кто мог погрузить шаринган в гендзюцу? По-моему, ответ очевиден. — Ты намекаешь на другой шаринган? — Да. Мы же знаем, что в клане есть предатель. Другой Учиха… — Блин, — горестно перебил его Шисуи. — Да твой другой Учиха — это я! — Ты о чём? — Я уверен на сто процентов. Твой отец без сознания из-за последствий Котоамацуками. — Шисуи облокотился спиной о стену, грубо выкрашенную в тускло-зелёный. Цвет был какой-то больничный. Будто знали, что однажды в столовой даймё вместо светских приёмов будет госпиталь. Ха… — Последствия техники вышли из-под контроля… Мне так кажется. Прости, Итачи. Я на это не рассчитывал. — Я не понимаю, — пробормотал друг. — Ты говорил мне, что Котоамацуками — это разовая акция. Оно вкладывает приказ в сознание и исчезает без следа. — Так и есть. Я дал Фугаку-сама установку… Сейчас скажу точно. — Шисуи прикрыл глаза и процитировал по памяти: — Деревня будет сопротивляться восстанию. Начнётся гражданская война. Деревня утонет в крови. Клан утонет в крови. Восстания быть не должно. Вот такую установку... А потом Фугаку-сама пришёл ко мне домой и стал уговаривать присоединиться к перевороту. — То, что он каким-то образом преодолел Котоамацуками, мы уже поняли. Я считал, что это оттого, что со временем эффект твоей техники просто ослаб. — Да нет же. Там нечему ослабевать. Мысль была инкорпорирована в сознание, и на этом весь эффект… Короче. Твой отец опрокинул Котоамацуками усилием воли. В те месяцы я с ним периодически сталкивался в квартале. Он выглядел… погружённым в себя. В какую-то внутреннюю борьбу. — Неужели он настолько жаждал восстания, что ради него смог преодолеть технику такого уровня? — помолчав, сказал Итачи. В его голосе слышались тихие нотки отвращения. — Я так не думаю, Итачи. Мне кажется, он просто очень переживал за клан. Но не мог ничего сделать, чтобы предотвратить восстание. Как и мы с тобой. И тогда решил его возглавить. — Как и мы с тобой, — эхом откликнулся друг. — Да… — глухо сказал Шисуи. Нет, сейчас нельзя погружаться в эти мысли. Не вовремя. — К чему я веду. Я уже тебе говорил — Котоамацуками внедряет не просто мысль, а мощную идею. Фугаку-сама пришлось потратить много времени и усилий разума, чтобы развернуть её в удобную сторону. Так он пришёл к мысли о бескровном перевороте вместо мятежа. Но теперь… Ты видишь, чем всё кончилось. Восстанием. А я заложил ему в голову сверхидею, что такого быть не должно. — И ты считаешь, что во время сражения его наконец перемкнуло? — Перемкнуло и заперло где-то в потёмках собственного мозга. Это как… гражданская война в голове. — Шисуи… Ты можешь отменить Котоамацуками? — Мне жаль, Итачи, — он виновато улыбнулся. — Если пролить в книгу чай, то обратно в чашку он уже не прыгнет. Но мы придумаем другой… Шисуи смолк — в дверь кладовки настойчиво забарабанили, и уже через секунду она распахнулась. Пол и стеллажи лизнул свет ближайшего окна. — Чё вы ныкаетесь-то по углам! Я тебя везде ищу, Шуншин, — выплюнул Инаби. Его длинные волосы растрепались от быстрой ходьбы. «Что-то такое мне сегодня уже говорили», — подумал Шисуи. Странное чувство. Человек, что сказал это, уже мёртв. — Прилетел почтовый ястреб. — От Конохи? — От Кири. Шисуи отлип от стены, вдохнул, задержал внутри воздух и медленно выдохнул через рот. — Соберите штаб, — сказал он. По лицу Инаби, подсвеченному со спины, пробежало раздражение. «Раскомандовался пиздюк», — не прозвучало вслух, но повисло между ними. Однако тот ничего не возразил. Молча вышел. — Эй, — окликнул его Шисуи. — Мне жаль… что Текка погиб. — Придержи своё сожаление, Шуншин, — бросил Инаби, не оборачиваясь, и зашагал прочь.* * *
Микото-сан заняла тот самый красный диванчик, подобрав с пола папки и несчастную безголовую фигурку, которые Шисуи швырнул на пол. Неудобно… Маячили Инаби и Яширо. У окна, нацепив непробиваемое выражение и сложив руки на груди, стоял Итачи. А в углу смущённой тенью пристроилась Изуми, Шисуи позвал и её. Садиться за стол Фугаку-сама он не стал, но подошёл спереди и опёрся о столешницу спиной. Ему передали маленький тонкий свиток. Шисуи зажёг шаринган, рассматривая свёрнутую бумагу на предмет следов чакры и других признаков подвоха. — Мы уже всё проверили, — сухо сказал Яширо. — А, да? Ладно, — отозвался он и продолжил рассматривать. Потом погасил додзюцу, распечатал свиток и пробежал глазами текст. Тут уже не было никаких улыбающихся рожиц, кандзи выведены разборчиво и строго. — Клан Учиха находится в затруднительном положении. Мы предлагаем помощь. Направьте одного вашего представителя для переговоров сегодня на закате. Безопасность гарантирована. Скрытый Туман. Повисла тишина. До Шисуи доносилось чужое напряжённое дыхание. Никто не хотел предлагать идти на переговоры с интервентами. Патриотизм? Гордость Учиха? Чёрт его знает. Но призывать просто выбросить послание тоже никто не стал. — Я пойду, — сказал Шисуи. И вот тут-то штаб сразу заголосил. Яширо оспаривал его право говорить от имени Учиха. Микото ставила того на место своим убийственно спокойным и тихим голосом. Инаби заверял, что Шисуи оттуда не вернется, а Кири выковыряет и заберёт себе его глаза. Итачи предлагал пойти с ним или по крайней мере взять двух других человек. Изуми робко интересовалась, почему они не могут просто не связываться с Киригакуре, ведь у тех точно какой-то умысел. Тогда Шисуи пришлось всё же озвучить то, что и без этого понимали все более опытные шиноби в этой комнате, — понимала и сама Изуми, на самом деле, просто не хотела верить: — Потому что иначе через двадцать девять часов мы все умрём. Убитыми, пропавшими и ранеными до неспособности покинуть больничную койку они потеряли шестьдесят два процента Военной Полиции. Это значило, что в строю оставался восемьдесят один взрослый действующий шиноби. Плюс стайка генинов и под три сотни детей, стариков и домохозяек, большинство из которых если когда-нибудь и держало в руках кунай, то уж точно не сможет убить им человека. А в полутора километрах от дворца их ждала Коноха. Она тоже потеряла часть людей — и всё равно шиноби Листа было во много раз больше. Да, Учиха ещё потрепыхаются. Может быть, даже довольно долго. Шисуи выжмет из своего Мангекё всё. Горящими зелёными лапами Сусаноо будет сносить целые дома, сметать десятки противников одним взмахом исполинской руки. А потом у него закончится чакра. Кто-то пробудит шаринган во время сражения, станет опаснее. Да что там, наверняка со многими полицейскими сегодня это уже произошло. Сила Учиха крепнет в страдании. Такие уж они люди. Вот только десяток новых пользователей додзюцу не сможет остановить целую лавину врагов. И Сусаноо Шисуи не сможет. И опыт Микото-сан. И гениальность Итачи. Их просто слишком много. Шисуи понял это ещё там, в дыму сражения. И действовать продолжал просто по инерции. Или из какого-то мальчишечьего упрямства. Даже сейчас он не ощущал настоящей надежды, настолько свыкся за короткое время с безнадёгой, и во вражеский лагерь шёл просто… для галочки, что ли. Чтобы, умирая, знать, — боролся как мог. На западе солнце уже красило небо густыми мазками оранжевого и розового, подсвечивало облака иллюзией тёплого света, но воздух совсем не грело. Изо рта вырывался пар. Шисуи пошёл на солнце, незаметно преодолев стену дворца, — изящное белое здание выглядело теперь огромной мышеловкой для наивных мышей, — а потом и города. Улицы стояли совсем пустые, нигде не горел свет, хотя эта часть Хоно не пострадала. Лагерь Киригакуре был в семи километрах на запад. Грязно-серые палатки рассыпаны между деревьев, на возвышении, — много, под две сотни, хотя рассмотреть поточнее мешал лес. Кое-где костры. И Шисуи уже ждали. Спрыгнув с ветки, к нему подошла маленькая девочка в униформе Анбу. Лица не было видно из-под маски, но Шисуи догадался, что это девочка, по хрупкой фигурке и длинным вьющимся волосам. — Идём. Они прошли сквозь лагерь. В нём шла своя жизнь, некоторые были заняты делом, некоторые грелись у костра. Но все молча и внимательно оглядывались вслед Шисуи и его провожатой. Он явственно чувствовал сотни глаз у себя на спине. Остановившись около самой большой и высокой палатки, девочка откинула брезентовую занавесь и скользнула внутрь. Они миновали тамбур и после ещё одной завесы оказались в помещении штаба. За раскладным столом сидел широкоплечий мужчина с тёмно-русыми волосами и шрамом на подбородке, в той же серо-чёрной униформе, которая здесь была повсюду. Он что-то писал. На секунду поднял глаза на Шисуи и вернулся к бумаге. — Садитесь. Девочка в маске встала от него по правую руку и застыла. Шисуи не спеша огляделся и только потом занял складной стул, выставленный напротив стола. Не отрываясь от письма, мужчина сказал: — Активируешь шаринган — умрёшь. Чаю? — Вы гарантировали безопасность. Нет, спасибо. — Не только вашу, но и свою. Второй раз предлагать не буду. Ни чай, ни помощь. — Он наконец отложил ручку и посмотрел на Шисуи. Взгляд у него был тяжёлый, такой же серый, как радужки глаз. Не только взгляд, само его присутствие было каким-то тягостным, словно воздух темнел. Кого же ему это напоминает… Точно. Шимуру Данзо. — Я вас знаю, — вдруг сказал Шисуи. — Сора Тэмотсу. Капитан Анбу Тумана. — Плохо, — посетовал Сора. — Утечки — это плохо… Учиха Шисуи. Они посидели так, мысленно прощупывая друг друга. А потом мужчина как ни в чём ни бывало вернулся к письму. Шисуи молчал, пытаясь вынудить его говорить первым. Но тот, конечно, и не таких обламывал. — О какой помощи вы говорите? — спокойно произнёс Шисуи. — Той, которая вам нужна. — С чего вы взяли, что она нам нужна? — Помилуйте, — поморщился Сора. — У вас под стенами тысяча шиноби Листа. Деваться вам некуда. — Даже если так. Вы представляете, кем мы окажемся в глазах людей, если пойдём на союз с теми, кто напал на нашу страну? — Имидж или жизнь? Шисуи ничего не ответил. — К тому же… — продолжал мужчина, не переставая заполнять бумажки, — вы ведь получили наш подарок? — Получили. Записка очень милая. — Милая?.. — Со смайликом. Сора медленно обернулся в сторону девочки в маске. Та вздрогнула. — Как думаете, почему там остался только один труп? — Полагаю, остальные вы забрали на вскрытие. — О нет. Лучше. Лампочка над столом тускло замигала. Шисуи приподнял брови. — Мы отправили их Конохе. И она тоже получила сообщение. Хоть и без… смайлика. «Суки. Просто суки», — только и подумал Шисуи. — Так что забудьте про имидж, вам всё равно никто не поверит, — посоветовал Сора. — Главный вопрос в том, — резко сказал Шисуи, наклоняясь ближе к столу, — чего вы от нас хотите. Его начинало раздражать это непрерывное письмо, от которого собеседник не отрывался. Впрочем, на то, наверное, и был расчёт. — Ничего особенного. — То есть? — ледяным тоном произнёс Шисуи. — Нам просто выгодно поддержать это восстание. — Это ещё почему? — Очевидно. Вы наводите такой переполох в Стране Огня… — задумчиво протянул Сора. — Страна Воды — маленькое и бедное государство. А в Огне много замечательных лесов и полей, которые бы нам пригодились. Но когда в Огне всё хорошо и стабильно, маленькой и бедной Воде сложно с ним воевать. — Вы хотите, чтобы Учиха победили и в благодарность отдали вам часть территории? — с отвращением бросил Шисуи. — О нет. Мы не глупые люди… Никаких земель вы нам, конечно, добровольно не отдадите. — Что тогда? — Обойдёмся без бессмысленных обещаний. Всё просто. Мы помогаем Учиха победить Коноху. А после этого — каждый сам за себя. Удержите границы — так тому и быть. Проиграете нам — мы берём всё, до чего дотянемся. Шисуи будто давило чем-то книзу. Он физически ощущал, как гнетёт это решение, ужасное, гадкое, противное всему его существу до удушающей тошноты. Но ещё сильнее перекрывало кислород осознание собственной беспомощности. Её Шисуи просто не мог терпеть. Лампочка наверху снова замигала. — Это щедрое предложение, Учиха. — Сора отложил письмо, сложил руки на столе и посмотрел Шисуи в глаза. — Прими его или умри. — Шантажируете? — усмехнулся он. — Ни в коем случае. Не стану пачкать руки. Всё сделает ваш ненаглядный Лист.
