Глава 18. По праву сильного
2 июля 2021 г., 00:43
Шисуи ссутулился над перилами балкона. Там, сразу за границей дворцовой территории, лежал чистенький прилизанный район с тёмно-алыми крышами, стройными рядками домов и аккуратными скверами. Совсем не то, что на окраинах. Наверное, самый престижный район во всём городе.
Но больше там никто не жил. Район пострадать не успел, но всех гражданских эвакуировали. Шисуи наблюдал, как шиноби в шиферно-серых жилетах с длинными наплечниками, маленькие отсюда, как полчища серых муравьёв, возятся между домов и в домах, тащат внутрь лагерный скарб, — ещё бы палаток понаставили… — тянут какие-то провода. Человек пятьсот они сюда переместили. Вытянутый перпендикулярно лучам улиц, новый лагерь Кири прикрывал дворец тонкой длинной дугой.
А Коноха ушла. Сегодня утром отползла за черту города, не желая терпеть такого соседства. Но окончательно не отступила.
Наверняка там были какие-то переговоры. Шисуи не высказал желания в них участвовать, и Учиха никто так и не позвал. Обменяться угрозами и парой насмешливых оскорблений они могли и без него — итог диалога был решён ещё до его начала. Не станет Коноха лезть на две с половиной тысячи шиноби Тумана. Большой численный перевес. Шисуи был уверен, что Сора Тэмотсу это им доходчиво объяснил.
Или, может, стоило пойти? Посмотреть в глаза своим. Из соображений самобичевания.
А, плевать.
Шисуи чувствовал себя равнодушным до апатии. Он уже успел так глубоко увериться, что к этому времени будет мёртв или при смерти, что заново открывшаяся перспектива жить казалась ему чуть ли не утомительной. Или просто последний день принёс столько ужаса и тревоги, что эмоции, в конце концов, перегорели.
Пора. Шисуи бросил последний взгляд на город и зашёл обратно в помещение, машинально растирая замёрзшие ладони. Спустился на первый этаж.
В полутёмном подвале храма Нака, с его низкими потолками и длинными тенями на стенах, когда всё пространство заполнялось бесчисленными парами чёрных глаз, эти собрания выглядели по-своему таинственно и даже величественно. По крайней мере в детстве, когда трепетное волнение от приобщения к древней традиции ещё не разбилось о прозаику человеческой тупости.
Пожалуй, частичку того чувства, что они испытывали, уже генины, но ещё совсем дети, рассказывающие друг другу шёпотом сказки про то, как в ночи полной луны мёртвые Учиха приходят на собрания и незаметно садятся среди живых, Шисуи пронёс с собой через всю жизнь. Иногда, когда его не особенно раздражали излияния радикальной фракции, он смотрел на тонкие, тревожные тени свечей, и в его душе поднималось какое-то томительное смятение. Будто призраки предков, заглянувшие на собрание, смотрели на него в этот момент.
Смотрят ли они на него теперь? Улыбаются ли ему вслед их мёртвые лица или проклинают?
В коридоре завыл ветер, и Шисуи невольно вздрогнул.
Все собрались в холле. В этом мире высоких потолков и изящных светлых росписей не было места никакой мистике. Клан выглядел маленьким и жалким, и у Шисуи сердце сжалось, едва он вошёл. На фоне огромного помещения казалось, что людей ещё меньше, чем на самом деле.
Он прошёл по залу, но не на своё привычное место, а мимо рядов, вперёд. Там уже стояли Яширо и Инаби и что-то между собой обсуждали. Шисуи посмотрел на них выжидательно. Он был готов к конфликту, но оба Учиха только глянули на него в ответ — неприкрытое презрение в глазах — и молча ушли. Толпа притихла.
Шисуи долго думал, что скажет клану. Но заготовить первые слова отчего-то не догадался. И начал просто:
— Вчера от имени клана Учиха я заключил союз с Деревней Скрытого Тумана.
Вряд ли это стало для кого-то новостью. Слухи расползались здесь ещё быстрее, чем в квартале. Шисуи ожидал от зала какой-то реакции, но её так и не последовало. На него просто смотрели. И он никак не мог считать состояния толпы, эмоций, мыслей. Может быть, потому, что сегодня и не было никакого состояния толпы. Только отдельные люди, каждый заперт внутри себя со своим горем, пока оболочка безучастно глядит вперёд.
— Почти все семьи кого-то потеряли вчера, — сказал Шисуи. — Погибло очень много наших, больше половины бойцов клана пожертвовало собой ради родных. И я пошёл на временное объединение с Кири, чтобы Учиха выжили... а те, кого уже не вернуть, не погибли зря.
Кто-то робко шептался, некоторые кивали, несколько человек хмуро отвели взгляд. Но большая часть смотрела на него с той же апатией, с которой он сам недавно разглядывал город. Шисуи понял, что им всё равно, что он говорит. Но всё равно добавил:
— Очень скоро эти союзники станут нам врагами. Но я обещаю вам — мы будем к этому готовы.
Потом их боль вызреет, сгустится внутри в концентрированную темноту. Ударит в голову, напомнит, что так неистово любить и ненавидеть умеют только Учиха. Шисуи предчувствовал это с тревогой. Пока глаза на него смотрели пустые, тусклые, но он уже мог разглядеть на их дне отблески хаоса. И поэтому он, тем же стальным тоном, которым, кажется, умели говорить все главы Учиха, произнёс:
— Фугаку-сама всё ещё находится без сознания. И пока он не придёт в себя, обязанности главы буду выполнять я. Любой, кто воспротивится, погибнет.
Голос гулко отдался от стен. Шисуи прошёл вдоль кромки толпы, почти выбежал из зала, смятённый, чувствуя на себе взгляды мертвецов.
* * *
Лампы горели только над столом. Холодный электрический свет отражался в лакированной поверхности и высвечивал лица, заострял черты. Так присутствующие казались ещё мрачнее. В помещении военного совета витало скопившееся напряжение. — Повторяю снова, — хриплым уже голосом отрезал Яманака Иноичи, — нас не ус-тра-и-ва-ет ситуация вокруг клана Учиха. — Я никак не пойму, Иноичи, с чего клан Яманака решил, что он находится на особом положении? — протянул Данзо. — Вы что, считаете себя выше остальных? — Во-первых — в пятый раз говорю! — речь не только о Яманака. Нара и Акимичи наши претензии разделяют. Во-вторых… господи... Мы не требуем относиться к нам лучше, чем к другим шиноби. Но мнение глав кланов вам учитывать придётся. — Безусловно, — заверил его Хирузен. — Да-да, мы его непременно учтём. Но это ведь не означает, что Коноха позволит кому-то отлынивать от защиты деревни, — невинно добавил Данзо. Иноичи, обычно спокойный, прямо-таки задохнулся. А потом, выкатив глаза на Данзо, закричал: — Да вы уже угробили мне троих человек! Троих взрослых, компетентных шиноби! За час! Если такими темпами продолжится, от Яманака ничего не останется, у меня люди в клане не бесконечны!.. — Не кипятись, Иноичи, — Шикаку легонько тронул его за плечо и повернулся к Хокаге: — Я согласен. У меня много вопросов к тому, как это сражение вообще планировали. Судя по схемам… Хокаге-сама, при всём уважении — ваш сын, вместо того, чтобы поступить аккуратнее, пошёл напролом, давил грубой силой… Он ещё слишком молод, чтобы руководить такими операциями с холодной головой. — Возможно, ты и прав, Шикаку, — вздохнул Сандайме. — Но мы ведь не об общем успехе штурма собрались разговаривать. Я понимаю ваше беспокойство. Но чего вы хотите? Отстраниться от восстания Учиха? Но мы же — одна деревня! Вдруг заговорил Чоза, всё это время хранивший молчание: — Скрытый Лист не был бы Скрытым Листом, если бы не кланы, что приняли решение объединиться. Всё началось с Учиха и Сенджу. За ними пришли многие другие, в том числе Яманака, Нара и Акимичи. Коноху сделало возможной наше общее согласие. — Клановые шиноби не выше тех, кто происходит из обычной семьи, — добавил Иноичи, с раздражением поглядывая на Данзо. — Но кланы оказывают прямое влияние на политику деревни, и это нормально. Чоза прав, мы — те, благодаря кому Коноха стала Конохой. Так было и есть. Считайтесь же с нашим мнением. — И сейчас, — продолжил Шикаку, — вы верно поняли, мы настаиваем, чтобы нас не вмешивали больше в разборки с Учиха. Иноичи кивнул: — Я могу выделить двоих Яманака для команды разведки в Хоно — тех, что остались там живыми после вашей… операции. Но требование прислать больше сенсоров!.. Это невозможно. Разбирайтесь сами с последствиями своего провала. — В чём проблема? — возмутился Данзо. — Ты не был в курсе, что на войне люди гибнут, Иноичи? Или же, если претензии ваши сводятся к плохой тактике, почему вы требуете освободить вас от участия — не логичнее было бы проявить инициативу и предложить помощь в разработке новой? Шикаку, ты же известен как гений стратегии. По-моему, ваше поведение просто… подозрительно. — Это вы на что намекаете? — прохладно спросил глава Нара. — Мятеж одного из кланов в самом разгаре, они предъявляют нам немыслимые требования, и вместо того, чтобы все силы бросить на защиту Конохи от радикалов, вы всё говорите о правах кланов!.. Может быть, по-вашему, у кланов и прерогатива восставать против власти существует? — Учиха не правы, но в случившемся повинны и вы тоже! — не выдержал Шикаку. — Не бывает восстаний из ничего. У них, должно быть, большая часть клана уже погибла — Учиха бы не пошли на такое, не имея серьёзных причин для гнева. Данзо закатил глаза, откинулся на спинку стула и пробормотал, но так, чтобы все услышали: — М-да уж… Пока в деревне был мир, никто и слова не говорил против недоверия к Учиха. Все были согласны. А как поднялся мятеж — серьёзные причины для гнева!.. — Послушайте, — резко вмешался Иноичи, — были поводы подозревать Учиха в нападении Девятихвостого Демона. Хотя это так и не было доказано. Были и всяческие глупые разногласия. Но одно дело — драки между пьяной молодёжью, другое же… — Что — другое? — Например, то, что видели той ночью на площади перед Резиденцией. — И что же вы видели? — прищурился глава Корня. — Бросьте, Данзо-сама! Уже все говорят, что у вас под повязкой — вживлённые в руку шаринганы. Лицо у Иноичи скривилось от отвращения. Данзо не глядя ощутил, как помрачнел Хокаге. Этой темы они ещё не касались, было не до того. Но Хирузен всё видел. И просто так ему это не спустит… Хотя Данзо знал, что сможет выкрутиться. Ещё недавно он не был так уверен, но после недавних новостей о Киригакуре Хирузен вряд ли проявит рвение защищать Учиха. Даже с началом мятежа тот сохранял к ним какую-то неуместную эмпатию — вся деревня ему как семья, видите ли!.. Но настолько глубокой подлости Сарутоби Хирузен не терпел. — Тебя там не было, Иноичи, а к слухам надо относиться скептически, — фыркнул Данзо. — Да что вы говорите?! — вспыхнул тот. — А что Анбу заметили на поле боя в Хоно за… за выцарапыванием глаз у трупов Учиха, тоже слухами назовёте? Чьих рук это дело, если не Корня? — Кто это вам такое сказал? — Те, кто умудрился выжить после бойни, которую вы устроили! — Я на эти провокационные заявления даже… — Довольно! — гаркнул Хирузен. Он и сам выглядел раздражённым и умаявшимся. Стрелки на часах перевалили уже за полночь, и это срочное заседание было за день пятым или шестым, Данзо сам со счёту сбился. На несколько мгновений повисла тишина. Тяжко вздохнув, Шикаку попытался подытожить: — Кланы Яманака, Акимичи и Нара верны деревне. Это даже не обсуждается. И мы хотим защищать её там, где это действительно имеет смысл. У нас война с Туманом, Камень уже начал пересекать границу, везде бардак! Там мы нужны. Не в столице. Если вы не хотите разумно поступить с Учиха, то хотя бы не впутывайте наших людей. Это власти Конохи не смогли урегулировать конфликт миром — вам его и решать. Итогов, конечно, никаких не получилось. — А что ты подразумеваешь под разумностью? Нам что, следует пойти на поводу у этих… Предателей. Упёртых, эгоистичных, неблагодарных и подлых предателей, какими Учиха всегда были. Молодёжь ничего не смыслила в том, как устроен Лист и жизнь шиноби вообще. Они оставались детьми, даже заведя собственных и успев пройти не одну войну. Такова цена мира — он порождает слабых людей, слепых людей… Забывших настоящую кровь. Насмехающихся над подозрительностью стариков. Быть может, так же на них смотрели их учителя, на первое поколение, что выросло в мире. Сейчас никому не пришло бы в голову назвать этим словом то, что творилось тогда… Но у заставших Эпоху Воюющих Государств были иные стандарты. И для Тобирамы-сенсея они, его ученики, были в чём-то уже слишком избалованными, даже беспечными. Что бы сказал его наставник, если бы увидел, до чего докатились шиноби Листа теперь? Для его поколения деревня была мечтой, чудесным видением, обрётшим плоть, и за эту мечту зубами рвали вражьи глотки, без всякого нытья про излишнюю жестокость, без сожалений — каждый день боялись, что видение рассеется, и вернётся хаос. Поколение Данзо они воспитали в своих идеалах. И, уходя, оставили мечту на них, зелёных ещё совсем, двадцатилетних — не было выбора. Тогда-то и пооблетели все остатки беспечности. Как они пахали… Как цеплялись за Лист — и зубами, и когтями, всем, что было, — когда его, оставшегося без защиты Великих, опять рвали на части. Были беспощадны, но наедине друг с другом срывались, иногда плакали, иногда пили. Но что им оставалось, кроме как выдержать? Они и выдержали. Спустя десятки лет он сидит вот, молью траченный, старикан уже, издевается над молодёжью, что даже на манипуляции вестись не умеет, зато требовать себе побольше прав выучилась первоклассно. Ведь «или ты, или тебя» — как же!.. Когда им так хочется, сдувают пыль с этого принципа, старого как горы Молнии, как пески Ветра. А по-настоящему доходит до дела — поднимают визг про жестокость, про беспринципность, про то, что так нельзя. Говорят, он, Данзо, просто психопат, не видит в человеческой жизни никакой ценности. Из всех людей Данзо больше остальных видел в ней ценность. Поэтому, если нужно будет разложить пятьсот по гробам, чтобы спасти тысячу, он сделает это недрогнувшей рукой. Как и Хирузен. Старый друг. Ведь он такой же. У них столько противоречий, до остервенелой грызни много, но всё равно он — такой же. В мирное время это было не так заметно, но теперь Данзо вспомнил. Мальчишка Учиха помог ему вспомнить. Да… Хирузен — добрый дедуля Хокаге, наведывающийся в Академию, тыкающий пальцем в каменные лики на скале под сказки про Волю Огня и героев прошлого. Он не то чтобы врал, недосказывал — какой страшной может быть Воля Огня и скольких положили эти герои-основатели, чтобы удержать своё предрассветное видение в грязном земном мире. А скольких положил и положит ещё добрый Хокаге Хирузен и его тихая тень — Данзо… Они говорят, он, Данзо, просто параноик, повсюду видит измену. В упор не понимают, что единственная причина, почему они сами с нею так часто не сталкиваются — он уже обо всём позаботился. Уже выследил, уже выпытал, уже казнил. Сохранил спокойный сон им и их детям, что вырастут ещё слабее своих наивных родителей, милые тепличные растения. Хранить верность тяжело. Больно, дорого и часто невыгодно. Предавать легко, и за это часто щедро вознаграждают. О чести поговорить любят все, но в душе предательство привлекает многих. Их учителя не щадили предателей, даже когда ими оказывались самые близкие. И их вырастили безжалостными к измене. Потому что иначе видение о спрятанной в лесах мирной деревне рассеется, будто его и не было никогда. Данзо и не нужно было, чтобы его понимали другие. Он просто будет делать, что должен, как делал всю жизнь. Он смотрел через стол на Иноичи, что всё говорил и говорил, и уже знал, кто предатель.* * *
Они с Шисуи облюбовали балконы. Наверное, это заменяло им обрыв над Накой, который остался там… дома. Но теперь Итачи всё чаще приходил один. И замечал, что Шисуи тоже так делает. Сейчас все держались как-то порознь, избегали друг друга. Общие горе и страх перед будущим должны сплачивать, но вышло наоборот. Стоило выйти в коридор, как там обязательно кто-то оказывался, бесцельно бродящий с этажа на этаж. Учиха замкнулись в себе, замкнулся и Итачи. Облокотившись о перила балкона, он опять смотрел на укрытый ночью Хоно. Пока он был на взводе, было легче. Теперь уже не надо было каждую секунду ждать, что снова в бой, скорее всего, в последний, но от этого стало только хуже. Намного. Итачи не мог спать. Всё время думал о дне сражения. Видел всё так болезненно ярко, будто был там до сих пор. Это сводило с ума — стоило закрыть глаза, из всех щелей сознания водопадами лилась кровь, вспыхивали все самые омерзительные вещи, чёткие как фотографии, отдавались от стенок черепа чужие вопли и стоны. Только когда занимался поздний зимний рассвет, Итачи ненадолго забывался дремотой и потом вставал ещё более измотанным, чем ложился. Он пробовал медитировать. Раньше всегда помогало. Но после всего, что было, в первый раз у него просто ничего не получилось — невыносимо сильно шумело в голове. А во второй он всё-таки смог успокоить разум и отогнать ненадолго навязчивые мысли, но почему-то стало ещё хуже — задрожало всё тело, горло сдавило, и он вскочил, распахнул окно, стал судорожно хватать воздух ртом, а тот всё не заталкивался и не заталкивался в лёгкие. Больше Итачи не пытался. Ему было противно, что он так слаб. Даже шарахаться стал от громких звуков — такого с ним ещё не бывало. Приходилось ведь и раньше убивать многих, убивать тех, у кого против Итачи не было шансов, детей даже. И хоть ему порой было тошно до боли, чем жёстче оказывалась миссия, тем крепче становился его стержень. Чем грязнее было снаружи, тем прочнее утверждалась внутри мечта про мир. Поэтому Итачи не ломался. Но это ощущение исчезло. После того, что произошло в столице, он не чувствовал себя прочнее — наоборот, где-то под кожей побежала тоненькая, ветвистая трещинка… Итачи резко вытащило из размышлений. Рядом с этой стеной дворца, не так далеко от балкона, рос старый и очень высокий дуб, верхние его ветви покачивались на уровне крыши; те, что пониже, почти задевали перила. — Вылезай оттуда, — бросил он металлическим тоном. Ему никто не ответил. Ночь была тихая, холодная. Город не шумел — комендантский час. — Вылезай, или я тебя вытащу. Со стороны ствола, отвёрнутой от дворца, скользнула тень и зашагала по ветке, раскачивая её вниз-вверх. Спрыгнула на перила балкона. — Что надо? — проскрипела тень. — Нет, это тебе что надо? — раздражённо ответил Итачи. Свет из коридора проникал через затянутые тонкой бумагой двери, и лицо тени прорисовалось. Это была девочка примерно его возраста, с растрёпанными светлыми волосами и странными глазами неопределённого цвета. От них будто исходило едва уловимое свечение. Но Итачи не мог понять, мерещится ли это в полумраке или на самом деле. Но главным, конечно, в девчонке был её протектор. Осточертевшие четыре чёрточки-волны. — Мы наблюдаем за дворцом. Это не запрещено. Вы за нами тоже следите! — Ты не за дворцом наблюдаешь, а за мной, — огрызнулся Итачи. — Иди стой в другое место. Девчонка тут же ощетинилась в ответ, слезла с перил и уселась на них. Тощие ноги болтались в воздухе, не доставая до пола. — Попробуй заставь! Придурок. Итачи гневно выдохнул, а потом вдруг понял, что она ведёт себя как ребёнок, а он туда же. Пусть провоцирует, пока не надоест тут торчать. Он из такого вырос, а может, и не занимался никогда чем-то настолько глупым. Ему не нравилось специально выводить людей из себя. Это контрпродуктивно. Отвернувшись обратно к спящему городу, Итачи очень скоро вообще забыл про существование девчонки. — Почему у вас всех такие лица скучные? Продержалась она минуты четыре. Итачи не ответил. Его мысли витали где-то вокруг союза с Кири, кружась и возвращаясь всё к одной теме. В клане был предатель… И Итачи был абсолютно уверен, что этот человек связан не только с Данзо, но и с Киригакуре. Утекла информация Корню, и план Учиха оказался сорван. И в тот же день, нет, в тот же час, на Коноху напала Кири. Почему она вдруг решила напасть? В чём было удобство именно этого момента? Ответ один. Они тоже знали о восстании и уже тогда решили воспользоваться внутренней нестабильностью. — У тебя самое скучное из всех Учиха, знаешь. И у Корня, и у Кири должен был быть один и тот же информатор. Но кто? — Говорят, ваш клан проклят. Это правда? Он медленно повернул к девчонке голову. Её выражение лица было исполнено детского злорадства, и Итачи кольнуло презрением. Он собрался было уйти, — пусть чувствует себя победительницей в противостоянии, ему всё равно, — но заметил что-то в её странных глазах, какой-то тревожный отблеск, который она не умела скрыть. Да, в их возрасте мало кто из шиноби может по-настоящему прятать свои эмоции. Итачи вот может. — А ты веришь в проклятия? — с прохладным сарказмом ответил он. — Нет... Но говорят же. Есть, значит, какая-то причина. Так проклят или нет? — Тебя это волнует? — Нет, — быстро сказала девочка. — А вот тебя должно. — Не понимаю, почему. Даже будь у него подобное желание, Итачи не нашёл бы времени думать про какие-то граничащие со сказками слухи об Учиха. У его клана было слишком много вполне материальных проблем. Вооружённых проблем. — Может, это проклятие вас заставило поднять мятеж против своей же деревни? — покачивая ногами в воздухе, протянула девочка. Мир вдруг залило багровым, стиснуло в районе висков. Итачи вздрогнул от неожиданности. Погасил шаринган и медленно, тихо выдохнул. — Побеспокойся лучше о своём клане. Или что там у тебя. Он шагнул к дверям, не обернувшись на девчонку. Пойдёт и найдёт другой балкон, на этаж выше. И на другой стороне дворца. — Этого клана нету больше. Не о ком беспокоиться, — донёсся до него беззаботный голос. Не успел Итачи что-то подумать о сказанном, как дальняя дверь с тихим шелестом отъехала в сторону, и на балкон заглянула Изуми. Его вообще сегодня оставят в покое?* * *
Изуми бродила из помещения в помещение, гонимая каким-то смутным томительным беспокойством. Ей отчаянно хотелось с кем-то поговорить — про серьёзное, про Учиха, про будущее… Но знакомые девочки-генины такого не поймут, мама превратит весь разговор либо в причитания, либо в нравоучения, а беспокоить Шисуи-сана Изуми стеснялась, хотя он бы обязательно сказал что-то дельное. Оставался только Итачи. Но он не станет с ней болтать. Промаявшись туда-сюда по пустым и пыльным коридорам отдалённой части дворца, Изуми нехотя призналась себе, что уже не особенно-то и смущается заговаривать с Шисуи, просто хочет, чтобы Итачи остался единственным вариантом. Потом ей стало страшно ходить одной в тихом полумраке, и она поспешно вернулась в более обитаемые области здания. Вот бы сейчас идти, идти, а потом случайно наткнуться на Итачи. И случайно разговориться. Было бы здорово. Она ничего от него уже не надеялась получить или услышать, просто мечтала про капельку… капельку признания её существования. Разве это слишком? Изуми побрела по длинному коридору, кольцом опоясывающему весь этаж. Откуда-то справа донеслись голоса. У неё затрепетало сердце. Неужели бывают такие совпадения?.. Слов было не разобрать, но голос Итачи она узнала. А вот второй принадлежал не Шисуи-сану. Это вообще был… девчачий голос. Высокий. Её вдруг аж передернуло от раздражения. Не успев засомневаться, Изуми отодвинула сёдзи и шагнула на балкон. Итачи не спеша прошёл мимо неё, поглядел в глаза, — выражение на лице у него, как обычно, отсутствовало. А на деревянных перилах сидела, подтянув к подбородку одно колено, девочка в форме Киригакуре. У неё были вьющиеся волосы красивого пшеничного оттенка и большие глаза, от чего Изуми сразу просто взбесилась. Итачи уже ступил за порог балкона, как вдруг обернулся и задумчиво сказал — не ей, Изуми, а этой девчонке: — Как твоё имя? — Хака Хотару, — ответила та, лениво покачивая ногой. — Мы не встречались раньше? На этом остатки терпения Изуми с жалобным свистом испарились. Она даже ответ не расслышала, просто молча дождалась, пока Итачи выйдет в коридор, и его шаги начнут отдаляться. Девчонка — Хотару, значит, — подтянула на перила вторую ногу и поднялась, чтобы тоже уйти. «Ага, щас», — подумала Изуми и торжествующим тоном заявила: — Эй, ты! Куда разбежалась? — Чё? — Это территория клана Учиха. Тебе нельзя здесь находиться! — Я и ухожу, что пристала?! Изуми замялась на секунду, но потом отрезала: — А всё уже. Раньше надо было головой думать. — И что, пойдёшь моему начальству жаловаться? — завелась девчонка. — Нет, я тебе просто сейчас всыплю по первое число, и всё! — Ну-ка попробуй! И вот они уже сцепились. Хотару сбросила на пол катану, закреплённую за спиной, и кинулась к Изуми с кулаками. Изуми активировала шаринган — может, это и слишком, но тут не было никого из Учиха, чтоб её пристыдить. С острой отчётливостью стали видны все движения, но — самое обидное! — она едва поспевала за своими глазами и в сторону отклонилась в самый последний момент. Кулак просвистел совсем рядом с ухом. Она попыталась ударить девчонку в солнечное сплетение, но та увильнула и вдруг как дала ей по ногам — нелепо взмахнув руками в воздухе, Изуми завалилась на дощатый пол и приложилась затылком. Хотелось взвыть, не от боли даже, а от обиды и зависти. Шаринган услужливо показывал ей все детали превосходства противника. Девчонка немедленно уселась сверху и занесла было кулак, чтоб как следует врезать, но Изуми, просто из чистой злости, успела быстрее. Хотару с диким шипением схватилась за нос, потом отняла ладонь от лица, удивлённо посмотрела на кровь и завопила: — Да я тебе щас так вре-ежу!.. Изуми брыкалась как ненормальная, но к земле её пришпилили надёжно. В конце концов, за нос девчонка ей отомстила. Огибая губы, по щеке побежало что-то мокрое и горячее. Ещё бы чуть-чуть, и у Изуми бы слёзы брызнули. Голова противно гудела от удара, и больно было жутко, но такое она терпеть уже научилась, а вот само поражение было невыносимым. Хотару победно ухмыльнулась, потом напустила на себя безразличие и вскарабкалась на ноги. Протянула руку. Изуми уцепилась за скользкую от крови ладошку, и её подняли так легко, как будто она ничего не весила. От этого стало ещё обиднее. — Это твой друг был, что ли? — злорадно спросила девочка, шмыгая носом. — Да до лампочки мне этот друг!.. — огрызнулась Изуми. — Мне обидно, что я… бездарность! Хотару утёрла кровь тыльной стороной руки и примирительно сказала: — Ну, нос ты мне разбить смогла. Тренируйся больше! Как тебя зовут? — Учиха Изуми, — пробормотала она. — Хака Хотару. Но это ты уже слышала. Ну, Изуми, — Хотару подобрала катану и взобралась на широкие деревянные перила, — пошли отсюда, пока не случился диломпатический скандал. — Дипломатический… — А, ну да. — Она обернулась и помахала ладошкой. Изуми вдруг заметила, что у неё странные глаза, желтоватые, что ли. Красивые. — Пока! И девочка спрыгнула куда-то в густую темноту ночи.
