Как и ожидалось от моего сына

      Итачи брёл через сад, протаптывая в снегу тоненькую дорожку. Было уже утро, но темень не отступала — солнце всходило поздно.       Он только что отдежурил ночь у двери даймё, но спать не хотелось. Может, тренировка поможет. Так он решил.       Про даймё уже все забыли. И Коноха, и они сами. Кажется, тот сам про себя забыл от страха. Сложно было воспринимать это бесшумное существо как человека. Итачи помнил, как он смотрел на него в день, когда Учиха захватили столицу — вжавшись в угол, дикими от ужаса глазами. Уже тогда Итачи понял, что старик не будет ни капризничать, как он это делал в обычной обстановке, ни вообще качать права. Возможно, даймё до сих пор не понимал, почему Итачи тогда не убил его, и теперь единственное, что его занимало — вести себя тише воды, ниже травы, чтобы страшные люди, заполонившие его дворец, не разозлились.       Разгорелась война, и все немедленно выкинули этого старика из головы. А когда-то казалось, что стоит взять такого заложника, и руки у Конохи будут связаны. Им вообще много что казалось. Но реальность всегда оказывалась бесконечно сложнее и непредсказуемее. Что она ответит им на этот раз, на их новый безумный план? Эта мысль не выходила у Итачи из головы.       Сложность была в том, что действовать нужно одновременно быстро и крайне продуманно. Слишком много технических аспектов, от свойств газа до планировки занятых Кири домов, которая была им, конечно же, неизвестна. И любой из этих аспектов, пойди что не так, может стоить им абсолютно всего. А ведь это только первая часть, первые пятьсот противников. Просчитать ликвидацию второго корпуса будет ещё сложнее.       Снег монотонно поскрипывал под ногами. Где-то тут, за беседкой, была полянка — подойдёт для тренировки... Вдруг до него донеслось чьё-то пыхтение. Напрягшись, Итачи неслышно обошёл беседку — и увидел Изуми.       Он как-то сразу понял, что это Изуми, хотя лица её не было видно. Уперев ладони в землю, прямо в снег, она отжималась. Судя по дрожащим локтям и тяжёлому дыханию, уже давно.       Через миг она его уже заметила, вскинула голову. На раскрасневшемся лице горел шаринган, но, едва их взгляды пересеклись, потух.       — Ты можешь простудиться, — тупо сказал Итачи.       Изуми кое-как поднялась, отряхнула руки; волосы её были завязаны в хвостик, как в детстве.       — Мне нужно стать более выносливой, — пробормотала она то ли со смущением, то ли с вызовом, он так и не понял.       — Шаринган для этого? — догадался Итачи.       — Да.       Критические замечания так и рвались с языка — он сомневался, что такие странные методики ей посоветовал Шисуи, да и дыхание у неё, кажется, плохо поставлено... Но Итачи не стал ничего говорить. Между ними натянулась какая-то неловкость, и от подобных ремарок станет только хуже. Наверное.       — Шисуи сказал, вы тренируетесь вместе, — он попытался заполнить молчание. Итачи бы и рад был просто уйти, но Изуми уже прервалась, и перекинуться парой слов вроде как было положено. Или так он себя оправдал, хотя что-то из глубины сознания подсказывало ему — подсказывало ехидным тоном Шисуи, — что обычно Итачи не составляет труда игнорировать всё, что «вроде как положено».       — Когда у Шисуи-сана есть время, — кивнула Изуми. Грудь её всё ещё тяжело вздымалась, челка немного взмокла и липла ко лбу.       — Разве тебе не хватает общих тренировок для генинов?       — Нет, они недостаточно сложные. Мне нужно больше.       — Почему бы тебе в таком случае не стать медиком?       — Я хочу быть полезной в бою!       — Ирьёнины очень полезны в бою, — возразил Итачи.       — Тогда почему ты сам не стал ирьёнином? — неожиданно резко ответила Изуми.       Ну вот. Какое-то дежавю. Однажды она уже обиделась на него за что-то подобное — тогда, в кафе, где работала Шинко. В тот раз ему взбрело в голову... он уже плохо помнил, что именно. Что-то про Шинко и как она передумала быть ниндзя — принимая у них с Изуми заказ, Шинко обмолвилась, что ушла не только из-за смерти Тенмы, но и из-за него, Итачи. Мол, на его фоне она слишком чётко видела предел своих способностей, и это угнетало.       И тогда Итачи подумалось, что, возможно, ему и Изуми удастся отговорить быть шиноби. Чем меньше в мире шиноби, тем меньше в нём насилия. И так было бы безопаснее для самой Изуми. Он не мог, не хотел такую, как она, представить в кровавом аду вроде битвы за Хоно — до сих пор не мог.       Но Изуми отреагировала совсем не так, как ему хотелось. Просто развернулась и ушла, оставив его в кафе одного.       Сейчас она не уходила, но смотрела на него, гневно сверкая глазами. Он опять её обидел.       Итачи просто хотел как лучше для неё. Он не понимал, зачем ей всё это нужно — сражения, жестокость, грязь... Изуми ведь не он, не Итачи. И не Шисуи. Не со зла, а просто как-то в силу своего видения мира Итачи делил людей на таких, как они с Шисуи, и... и остальных. Остальные не заботились о тех вопросах, которыми они с Шисуи задавались с детства, они были сфокусированы на своей жизни, семье, каких-то личных делах. Итачи казалось, что они счастливее. И зачем рваться куда-то из этой категории? Изуми — простая, милая девочка, зачем ей пытаться взять на себя больше?       Глядя на её растрепавшийся хвостик и грозное выражение лица, Итачи начал смутно подозревать, что со всеми своими умственными построениями забыл спросить саму Изуми.       Это было для него что-то новое. Открытие, в каком-то смысле.       — Ну?       Итачи очнулся.       — Хочешь, — медленно произнёс он, — потренируемся вместе?       Он бы не очень удивился, если бы Изуми отказалась. Не потому, что он сейчас её обидел, просто отношения у них стали прохладнее — это постарался сам Итачи. Он осознанно её избегал, как и Саске, как и всех. Кроме, пожалуй, Шисуи, и то не всегда. Просто ему было... невыносимо. Он постоянно чувствовал себя виноватым. Он позволил втянуть себя в эту авантюру с переворотом, заведомо глупую, самонадеянную, вместо того, чтобы стоять на своём, вразумить и отца, и Шисуи, как-то решить... И вот где они все теперь. Ему было противно общаться с братом, с Изуми, с мамой — какое он право имел на их тепло, если не сумел защитить от войны?..       Но Изуми не отказалась. И они начали спарринг.       Её навыки были не хуже и не лучше, чем Итачи предполагал. Она выпустилась из Академии на год раньше остальных, уже о чём-то говорило, и тайдзюцу владела лучше среднего генина — этот факт Итачи когда-то увидел в её личном деле. Но Изуми и правда было далеко даже до уровня чунина.       В первую очередь в глаза ему бросилась наивность. Намеренно помешкав, Итачи позволил Изуми подставить ему подножку и завалился спиной в снег. На её лице мелькнуло торжество. Она занесла кулак для удара, наклонилась, и Итачи вдруг дёрнул её за локоть.       Потеряв равновесие, Изуми рухнула на бок. Он приподнялся и символически прижал кунай к её шее.       — Не поддавайся на глупые уловки. Многие погибают только потому, что недооценивают своего противника.       Вид у Изуми стал кислый, но решительность в глазах не угасла. Они провели ещё раунд. Итачи даже позволил ей выбить у себя из рук кунай — не то чтобы не мог избежать этого, но ему понравился приём, который она применила.       Лезвие Изуми свистнуло у него перед лицом раз, другой. Итачи сделал несколько шагов назад, но дальше отступать было нельзя — позади беседка. Поэтому, когда Изуми замахнулась вновь, Итачи перехватил её предплечье и точным движением направил удар в обратную сторону.       Кунай легонько полоснул по её щеке. Изуми будто не заметила. Она была вся погружена в бой.       — Постой, — сказал Итачи, — у тебя кровь.       — А...       Она замерла, дотронулась до щеки. Порез на скуле был совсем неглубокий, царапина скорее, но кровь выступила. Когда такое случалось на их спаррингах с Шисуи, никто и внимания не обращал. Но это ведь другое.       — Не думал, что ты не успеешь отклониться.       — Ну извини уж, — расстроилась Изуми. — Я знаю, что мне не хватает опыта.       — Я не это имел ввиду. Прости, я не хотел тебя поранить, — произнёс Итачи через силу. Подобные слова всегда давались ему плохо, это Шисуи был мастер болтать о чём угодно и свободно выражать свои чувства к людям.       Не давая себе времени передумать, Итачи достал из кармана штанов чистый платок, протянул руку и аккуратно промокнул кровь с щеки Изуми.       «В этом нет ничего такого, — твёрдо сказал он себе. — Естественно, что надо вытереть кровь. Никто в здравом уме не придаст этому значения».       Но Изуми покраснела так стремительно и ярко, что его мысленная конструкция про отсутствие какого-либо значения тут же развалилась. Запаниковав, Итачи ледяным тоном отрезал:       — В следующий раз будь внимательнее. Иначе может случиться более серьёзная травма.       И убрал платок обратно в карман.

* * *

      Хотару сидела, подобрав под себя босые ноги, и уничтожала онигири. Тэмотсу рассеянно наблюдал за ней через стол. Странно, но в условиях военного лагеря дисциплину поддерживать было всё сложнее. Дома, в Кири, их отношения чётко делились на строгую субординацию миссий и чуть более либеральные порядки выходных, когда можно было и забираться на стул с ногами, и даже немного своевольничать — но только если у Тэмотсу было хорошее настроение.       Определение его настроения входило в должностную инструкцию Хотару. В негласную часть.       В столице Огня, где границы между миссией и отдыхом смазались, вся дисциплина пошла вкривь и вкось. Вот Хотару, в униформе и белой маске Анбу, безмолвно стоит за его спиной, пока Тэмотсу принимает Учиха в штабе, и вот уже, едва за теми закрывается дверь, донимает его, чтобы они «ну хотя бы разочек, ну пожалуйста» вместе пообедали, «как дома». Эти маленькие отступления от порядка его нервировали. Навевали мысли о том, какие же ещё вещи так же постепенно выплывают из-под его контроля.       Во-первых, Учиха. Это для Тэмотсу уже не было новостью.       Во-вторых, корпус под его собственным командованием.       Вечно хранить исчезновение Мизукаге в тайне было невозможно. Кто-то мог элементарно подслушать под дверью. Кто-то узнал от родных — солдатам разрешалось отправлять и получать письма, а официальное предписание проводить всю корреспонденцию через штабную цензуру соблюдалось далеко не всегда. Любой командир знал, как это устроено: шиноби с призывными животными-птицами за бутылочку саке или ещё какую простую радость мог отправить чьё-то письмо «без формальностей».       Искоренять эту практику было бесполезно. Так, самым наглым если только полагалось периодически устраивать выволочку.       В общем, в лагере уже шептались.       Когда ему начнут задавать вопросы, а так ли теперь надо подыхать в чужой стране, пока дома обещают «новую жизнь» — вопрос времени. Когда от вопросов они перейдут к действиям — тоже.       Его обед стоял нетронутым. Хотару закончила расправу над онигири и, зажав чашку в ладошках, сдувала с горячего чая пар.       — Почему вы не едите, сенсей?       — Как ты думаешь?       — Вас что-то беспокоит.       — Угадала.       Она была ещё таким ребёнком, наивным и простодушным. А через несколько лет ей придётся командовать собственным отрядом. Это был не выбор, это был факт — или она показывает тот уровень, что от неё ими ожидается, или её списывают.       Тэмотсу из кожи вон лез, чтобы её как-то подготовить, но Хотару всё ещё оставалась маленькой глупой девочкой.       — Скажи мне вот что, — не спеша начал он, — что теперь будет с нашей операцией в Стране Огня?       Хотару захлопала глазами.       — Вы говорили, что всё будет... ну, как планировалось.       — Верно. Я говорил. Как ты думаешь, все ли в первом — и втором — корпусе со мной согласны?       — А они могут не согласиться? — растерялась она.       — Они думают, что могут не согласиться.       — Почему?       Тэмотсу посмотрел на неё выжидательно. Хотару поёрзала на стуле, потёрла лоб и предположила:       — Потому что Мизукаге-сама... умер...       Вид у неё стал мрачный. Несколько дней назад он сообщил ей новости. На этот раз устраивать истерику перед ним она не стала, но утром пришла в кабинет с красными глазами. Единственный вопрос, который её интересовал, — правда ли, что у Теруми Мей есть Кеккей Генкай. Этого Хотару хватило, чтобы окончательно увериться в порочности и подлости мятежников, а смерть Ягуры воспринять как личную трагедию.       — Да, умер. И теперь кто-то может решить, что подчиняться старым приказам больше не обязательно. Что ты будешь делать, если в твоём отряде кто-то решит, что подчиняться тебе не обязательно?       Она запнулась, но потом лицо её озарилось:       — Я поняла. Кого мне нужно убить, сенсей? Только скажите.       Их взгляды встретились; в глазах Хотару, сметая печаль, засветилась восторженная, собачья преданность.       Это был изъян. Солдаты Тумана не могут быть лично преданы своему командиру, вся лояльность должна безраздельно принадлежать родине — и Мизукаге. Хотару не страдала скептицизмом, её — как там она сказала? идеологическая верность? — была бы образцово-показательной, если бы не этот... маленький изъян. Результат его ошибок.       — Никого, — отрезал Тэмотсу.       — Но что же тогда делать?       — Сейчас? Сидеть тихо. Слушаться меня. Никакой самодеятельности.       — Никакой, — заверила Хотару.       — Вот и хорошо. Я сам всем объясню, почему они не могут не согласиться.       Когда рушится старое, а новое ещё не построено, люди теряются. Старые правила игры уже не действуют, новые не сформированы — в этом безвременье побеждает тот, кто предлагает опору. Опору, надежду, идею. Что-то, за чем можно идти через темноту. Тому, кто на это способен, всё остальное прощается.       Тэмотсу снова подумал о мальчишке Учиха. Они похожи. Больше, чем этому шестнадцатилетнему идеалисту хотелось бы думать.       Ведь он занимается тем же самым. Учиха Шисуи — это уже стало ясно как день — готовится переиграть их план, это его единственный способ сохранить свой клан и одновременно единственный способ сохранить власть. Надо отдать ему должное, он умён и расчётлив для своего возраста. Но Тэмотсу расчётливее.