Первый и последняя

Все эти вещи, ради которых я готов умереть, просто ничто по сравнению с теми, ради которых я хочу жить.

Доктор, «Доктор Кто»

Очертания мраморной купальни размывало от пара. Мирак торопливо сбросил одежду и залез в горячую воду. Погружаясь по шею в ароматную ванну, он не сумел, да и не захотел сдержать довольного стона. Тепло! Наконец-то тепло. Еще час назад ему казалось, что он уже не согреется, что морозец, холодивший кости, намертво вгрызётся в его тело, чтобы остаться с ним до конца жизни. Никогда ещё Мираку не было так приятно ошибаться. И еще на полгода, на блаженных прекрасных полгода, он не вернётся туда, в то место, где под кожей селится колючий иней. Мирак зачерпнул воды — та пахла ромашкой — и обильно плеснул в лицо. Подумал мгновение и нырнул с головой. Вонь кургана хотелось смыть целиком и полностью, чтобы та не отравляла остаток дня. — Повелитель, девушки! — предупредил снаружи Фроги и трижды стукнул костяшками пальцев о можжевеловую дверь. Скрипнули резные створки и в купальню вошли, тихонько ступая босыми ногами по узорчатой плитке, три служанки. Мирак шумно выдохнул: он привык мыться сам и помощников в таком деле воспринимал, мягко говоря, с непониманием. Во имя Праотца, ведь у него были руки! Но в предритуальной суете, Фрига старательно навязывала ему столько привычных ей ненужных обычаев, сколько могла упомнить. С некоторыми Мирак не спорил во имя компромисса. Фрига была старомодной, порой чрезмерно строгой и чопорной, но также она была честной, старательной, организованной и, в общем-то, отличной помощницей. Компромиссы вызывали у неё благодарную кроткую улыбку, которая лучиком освещала сухонькое лицо. Так что оно того стоило. Тем более, это всего на два дня. Девушки были одеты в шёлковые платья, все, как одна в повязках на глазах. Ничего не видевшие, передвигавшиеся осторожным шагом, они подошли к каменному бассейну с трёх сторон. Мирак сдержал вздох облегчения: в какой-то момент казалось, что одна из купальщиц оскользнётся на влажном полу. Пусть они и усердно тренировались услужению вслепую при дворе, Мирак знал, что казусы случались нередко. Упражняйся ты хоть годами, бывало, что некоторые девушки порой оступались, подворачивали лодыжки, разбивали себе лбы — он всякого наслушался о таком от служек в Ниредии. Не каждая ведь, подобно жрице Вахриин, могла ориентироваться во тьме так, словно тьмы не существовало вовсе. Мирак хмурился, наблюдая за тем, как одна из девушек на ощупь раскладывала на бортик чаши принесённые мази. Ещё одна традиция, которая стояла костью в горле. Сакральность жреческого лика утомляла лорда Солстейма до зубного скрежета. Вся эта канитель с тайной его внешности — зачем? Бессмысленность в её апогее! Они все равно скорее всего видели — или ещё увидят — его лицо, когда он будет прохаживаться под личиной Маара. Прятаться от своих людей или врать им же под видом собственного гвардейца — такая глупость… — Левее, — подсказал он девушке, искавшей на полке корытце с мочалками. Она поклонилась ему. Мирак подал второй служанке масло. Та благодарно пискнула. А он с трудом сдержался от того, чтобы тут же не отослать их прочь из купальни или не велеть немедленно развязать глаза. Первое было бы чревато лишними объяснениями с Фригой — не заверь он её, что девушки ничего дурного не натворили, просто сам ветренный повелитель взял да передумал мыться с чьей-то помощью, управительница бы обязательно забранила ни в чем неповинных прислужниц на пустом месте. Мирак не собирался допускать подобного, а значит его ждал бы разговор, на который не было ни времени, ни желания, и, присыпкой сверху, созерцание поджатых старческих губ расстроенной Фриги. Второе же было в разы хуже. Так он бы практически открыто заявил, что хочет видеть всех троих своими фриллами. Этого Мирак уж точно делать не будет. Поэтому он просто медленно выдохнул, позволяя трём парам рук до себя дотронуться. Это были живые, тёплые руки и уже только потому их касания были приятны. Мертвецкого холода ему на сегодня хватило с лихвой. Мирак закрыл глаза, когда чьи-то нежные пальцы начали вспенивать розмариновый бальзам на его волосах, и разрешил телу расслабиться. Сегодняшнее утро было только началом традиционной ритуальной рутины, но это начало для Мирака обещало стать самым трудным из всего церемониала. Ярый противник некромантии, Мирак даже основные священные обряды по усопшим в Ниредии всегда пропускал по мере возможности, чураясь всего связанного с манипуляциями смертью, будь то даже предписания его богов — ну а теперь ему пришлось проводить такой обряд самостоятельно. Взаимодействие с драуграми кощунственно было считать некромантией — это совсем иное, конечно. Да только ощущения у Мирака рождались всё те же. Он не роптал, прекрасно понимая, что отныне это стало частью его обязанностей, но скользкое, неприятное чувство отогнать от себя не мог даже теперь, вернувшись в крепость. На рассвете Мирак посетил склеп почившего предшественника, дабы разбудить того ото сна. Песнь пробуждения была отныне его долгом перед покойными надела и перед Дова. Долг, который нужно неустанно отдавать каждые шесть месяцев, накануне праздника Ритуала. Прежний и нынешний лорды встретились сегодня впервые. Спасибо Далии, привычно занимавшейся теми делами кургана, в которые Мираку было вмешиваться необязательно — он с удовольствием пользовался такой возможностью. Даже сегодня, в полдень, именно Далии предстоит сопроводить в усыпальницу послушников, служанок и дары. Песнь благословения покойного жреца для живых примет она, как кюна и член семьи Закрисоша. Мирак был благодарен ей за то, что вызвалась, что уверила — ей не нужна помощь, повелитель может быть спокоен. К сожалению, утром заменить его было некому — будить предшественника должен был Мирак, лично. Мурашки бежали по спине, когда он, одинокий в гигантском зале, куда непосвящённым вход был закрыт, снял чарами крышку с массивного гроба, и запел во всю мощь своего голоса, слушая, как стены отражают и усиливают его псалмонию. Мирак видел, как зашевелилось бездыханное тело лорда Закрисоша, как открылись его глаза под маской, полыхая ярким — чересчур ярким — синим светом, как тот медленно встал со своего каменного ложа, приняв ладонь преемника. Мирак до сих пор помнил какими холодными были пальцы главного драугра. Помнил, как покачнулись стены. Как едкая кислота обожгла горло. Лишь усилием воли он сумел взять себя в руки на то время, пока Закрисош слушал его песнь, крепко вцепившись в предплечье, а после, обменявшись с Мираком знаками приветствия, шествовал по склепу, благословляя своих неживых подданных. Церемония продлилась час, но Мираку казалось, что прошли годы. Он сохранял внешнюю невозмутимость, однако в душе… Отогнать прочь навязчивые образы прошлого было труднее всего — в каждой драугрице Мирак неосознанно видел мать, в каждом мёртвом ребёнке — тех несчастных малышей. Вот и теперь былое заплясало перед внутренним взором, стянуло горло знакомой колючей удавкой. Покойные Солстейма, сами того не желая, с головой окунули Мирака в воспоминания о тех, других. О жертвах презренного колдовства, лишённых мирной смерти и достойных похорон. Мирак резко вздрогнул и зашипел от омерзения. Проклятые некроманты! — Простите, повелитель. Он открыл глаза и обернулся. Девушка позади него испуганно склонилась, отдёрнув руку с мочалкой. Пена стекала по ее локтям, платью. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, отчего. Служанка, как видно, приняла его реакцию на свой счёт. — Нет, всё хорошо, KON. Можешь продолжать. Ты не сделала ничего плохого. «Не ты, робкий цветок, повинна в том, что случилось с моей семьей. Не ты сгубила сорок восемь детей в городском приюте Найдела, ставя над ними мерзкие опыты. Не из-за тебя по ночам я вижу не только пустые глазницы истерзанной матери, но и полыхающие зеленью глазки маленьких умертвий, которых мне пришлось упокоить вот этими руками…» Против воли Мирак воскрешал в памяти угловатую девочку-подростка с липким серым колтуном вместо прежней русой косы, в дранном платье с густо окровавленным подолом. Вспомнил пятилетнего мальчонку с торчащими наружу рёбрами и сорванными ногтями. Как наяву увидел клацавшего беззубыми челюстями младенца, которого последним отправил к Праотцу милосердным ударом меча. Ребёнок был слишком мал, чтобы ползать, но чёрная магия сделала так, чтобы тот полз вопреки задуманному природой. Крохотные ручки, сучившие по дощатому полу, были неестественно выгнуты. Мёртвое дитя обязательно бы набросилось на Мирака и Скьельда вместе с гурьбой других несчастных сирот, защищавших трусливого некроманта, если бы не запуталось в обломках колыбели синюшной необрезанной пуповиной. Мирак с трудом подавил рвотный позыв. Кисти снова начали дрожать — так часто бывало в те моменты, когда он разрешал картинам прошлого подобраться слишком близко. «Дыши, — мысленно шептал он самому себе, вцепившись пальцами в мраморные бортики. — Дыши, дыши!» Жизнь в походах и бытие жрецом должны было закалить его — так и случилось во многом, но Мирак неизменно болезненно воспринимал некромантию. И детские смерти. Вообще, смерти невинных, но детские — особенно. С течением времени даже хуже, чем прежде. Он повидал слишком много подобного и чем больше видел, тем сильнее сама его суть отторгала, ненавидела это. Когда «нахлынывало» вот так, мощно, то неизменно происходило одно из двух. Всегда либо гнев, либо отстранённость. И если отстранённость Мирак ещё мог побороть сам, то гнев… Скьельд называл это состояние драконьим. Мирак не спорил, пусть такое заявление казалось непочтительным по отношению к Владыкам — всё равно лучше он бы это описать не сумел. Мирак разорвал того некроманта на куски голыми руками. Треск раздираемой плоти и истошный вопль умирающего урода, детоубийцы, приносили ему безумное, животное удовлетворение. В лицо густыми плевками била чужая кровь, а Мирак с хищным оскалом погружал пальцы в растерзанную плоть, бросая на грязный пол шмат за шматом до тех пор, пока последний хрип некроманта не стих, а на зловонных костях почти не осталось мяса. Тогда Мирак отшвырнул его останки подальше от детских трупиков и сжёг то место дотла. Он извергал из себя огненный ту’ум так долго, что каждое из сорока восьми маленьких тел обернулось прахом, а от приюта не осталось даже обугленного остова. Гнев ревел в нём неукротимым ураганом, рвался наружу, разрушая всё на своём пути. Мирак ещё долго поливал бы пепелище вспышками дикой магии, заходясь проклятьями на довазул — если бы не Скьельд. Скьельд, слава Праотцу, умел его успокаивать. Почти всегда. Крепкая рука друга на плече, его голос, зовущий Мирака откуда-то из запределья, вытеснял из груди дракона, помогал человеку вновь обрести власть над собственным телом. Когда Скьельда не было рядом, вернуться было тяжелее. Ещё одна веская причина, почему в своё время он без колебаний выбрал лучшего друга поверенным. Назначение Скьельда было решением, которое многим в Совете показалось спорным. Но для самого Мирака оно являлось единственно правильным. За их короткий срок на Солстейме Скьельд уже успел однажды помочь «успокоить дракона». Не будь его рядом, Мирак и сам не знал, сумел бы сдержаться в тот день, когда чуть не спалил авгура Сверра в собственной тронной зале. Сколько подобных вспышек им ещё предстоит преодолеть плечом к плечу? Размышляя об этом, Мирак был особенно рад, что скьельдово плечо у него есть. Правда сейчас всё было иначе. Им завладел не гнев. Гнев накатывал лишь по отношению к тем, кто был виновен. Ни драугры, ни служанки, разумеется, не были — потому им ничего не грозило. Сегодня Мирака терзало не драконье, но человеческое. Отстранённость — вторая верная спутница его боли, застигла его врасплох. Ударила наотмашь и сбила с ног. Стоило ему лишь немного ослабить контроль и позволить разуму окунуться в омут воспоминаний, как она уселась на груди тяжёлой чёрной тенью и принялась душить. Купальня плыла перед глазами. Мираку казалось, что всё вокруг ненастоящее, сотканное из дыма и тлена. С каждым ударом сердца волны памяти нахлёстывали всё сильнее, а мраморная комната отступала, растворялась в дымном мареве. В какой-то момент прошлое стало куда реальнее самой реальности. И вот Мираку уже чудилось, что нет здесь трёх юных дев, ласково массировавших его окаменевшие мышцы, что плечи не касаются шлифованных бортиков вместительной ванны, что вода, пахнущая ромашкой, не вода вовсе, но ядовитые чернила. Несмотря на жар, он замёрз, словно погрузился в ледяную прорубь. Словно вновь вернулся в склеп. Его волосы и бороду умащали цветочными бальзамами, а он тонул в несуществующем запахе разложения, в слышном одному лишь ему громком беззубом шамкании маленьких детских челюстей, в синем блеске мёртвых глаз драугров, которые, казалось, наводнили комнату и теперь носились вокруг роем сапфировых сгустков, бросая яркие блики на лица убиенных сирот Найдела. Лорд Солстейма тонул в собственной купальне — и ни одна живая душа этого не знала, не видела. «Дыши! — настойчиво приказывал он себе, с трудом удерживаясь, чтобы не приложиться затылком о камень. — Дыши, даэдра тебя побери!» «Кап-кап-кап» — стекала пенная влага с повешенной на краник мочалки. Мирак сосредоточил всё своё существо на этом звуке. «Кап-кап-кап». «Давай же!» Концентрируясь на журчании воды, он усилием воли заставлял лёгкие наполняться кислородом. Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Он постепенно выцарапывал контроль над собственным телом, шажок за шажком возвращаясь в настоящее. Понемногу купальня обретала форму, а призраки прошлого, напротив, таяли. Дольше всего продержались образы девчушки в изорванном платье и её мёртворождённого сына. Ребёнок, породивший другого ребёнка от не пожалевшего их обоих колдуна — их измученные лица Мираку не забыть до тех пор, пока сам не уйдёт в курганы. Забывать он и не собирался. Чтобы бороться с таким — нужно было помнить. Нужно было чувствовать и ненавидеть так, словно произошло вот-вот. Да только не выйдет у него бороться, если он навсегда оставит разум в сожжённом дотла приюте или у ног мёртвой матери. Нельзя было хоронить себя в десятках и сотнях эпизодов прошлого, где пролитая невинная кровь топила его в осознании собственного бессилия. Когда наваливалась отстранённость, Мирака спасала простая мысль — он обязан вернуться в «здесь и сейчас». Иначе не сможет сделать ничего против бед грядущего. Это помогало. Он раз за разом выкарабкивался. «Просто продолжай дышать!» Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. И снова. Сегодня Мирак сумел, как и всегда. Его отпускало. Звуки становились громче, очертания комнаты — чётче. Ноздри вновь защекотал запах мыльнянки и цветочных притирок. Разве что вода, от которой поднимался густой ароматный пар, всё ещё казалась ему холодной. Ничего страшного. Пройдёт. Просто нужно ещё немного подышать. Он справится. Он давно научился справляться с этим. Настолько, что даже в самые тяжёлые моменты его состояние могло остаться для других незамеченным. Особенно, если его скрывала маска или повязка на чужих глазах. Так было и теперь. Служанки явно не почувствовали ничего дурного. Понимание, что чья-то маленькая ладонь уже не просто моет, но гладит, пришло далеко не сразу. Просто постепенно возвращалась реальность, и Мирак внезапно ощутил чужие ловкие пальцы, все смелее погружавшиеся в густую поросль на груди, всё игривее скользившие по мышцам пресса, с каждым движением ниже и ниже. Видно, купальщица по-своему истолковала рванное дыхание патрона. А может, просто хотела воспользоваться ситуацией — чего-то подобного Мирак, в целом, ожидал. На долю секунды им овладело желание поддаться. Близость сулила забвение — пусть краткое, но столь желанное. Тело, которое казалось Мираку таким чужим, явно откликалось на ласки. Что могло быть проще? Отослать двух других, сдёрнуть глупую повязку с лица служанки, и разрешить ей, с которой успел перемолвиться, дай Праотец, дюжиной слов за всё время, забраться к нему, в воду. Любое действие, знаменующее жизнь, подарило бы ему сейчас толику утешения. А что, если не единение тел с женщиной, знаменовало жизнь ярче? Да и женщина, судя по закушенной губе и тяжело вздымавшейся груди, явно хотела этого. Мирак мог сделать её своей фриллой по щелчку пальцев. Да только стоило ли его минутное облегчение чьей-то изменённой жизни? — Довольно. — хрипло шепнул он, отстраняясь. — Дальше я сам. Можете идти, спасибо.

***

— Побеждает вармастер Скьельд! — весело объявила Сив, хлопая в ладоши. — Снова! Мирак ухмыльнулся: он не сомневался, что друг выйдет из соревнования абсолютным чемпионом. Скьельд уже вовсю демонстрировал всем имевшим глаза, как играют неприкрытые одеждой мускулы, сопровождая представление громким рыком. Раззадоривал. Позёр. Мирак улыбнулся шире и принял из рук Сив вино. Сив сияла и такой, счастливой и хохочущей, казалась даже красивее обычного. В свете медовых лучей вечернего солнца её локоны струились жидким золотом. Мирак на секунду задумался, хмыкнул своим мыслям, а потом ласково коснувшись волос, накрутил один из таких локонов на палец колечком. Едва уловимо пахнувшая розами прядка обвила кожу шёлковой гладкостью. Чары развоплощения пропустили кубок сквозь маску, и Мирак сделал глоток. Терпкий анедильский сорт согревал и веселил. Праотец, как же приятно было ощущать реальность, ещё недавно столь зыбкую, ускользавшую! Живое касание, вино, смех, мягкая трава, на которой они абсолютно не по-лордовски развалились, оперевшись спинами о гору цветастых подушек. То, что нужно после сегодняшнего утра. И после тех долгих минут отстранённости в купальне тоже. На массивное бревно, уложенное над узенькой на этом участке рекой, уже выходил новый боец. Альмод, кузнец крепости, всё ещё холостой, пусть и старше Скьельда лет на пять. Широкоплечий и серьёзный, рыжий, как лисий хвост, с густой длинной бородой. Обнажённый по пояс, как и другие желающие сразиться за право первым войти в реку за девичьим венком. Сив, которой Мирак передал бразды правления соревнованием, уже отсчитывала время до старта нового поединка. Ей явно было по душе, что все взгляды были прикованы к ней. Зелёное, как молодая листва, шёлковое платье обрамляло точёный стан, украшенный вышивкой подол ниспадал на траву волнами, цветочные галуны оплетали широкие рукава и вырез на груди, в волосах сверкала усыпанная янтарём тиара, янтарные же серьги украшали уши — фрилла олицетворяла собой красоту и роскошь. На её фоне его чёрная роба смотрелась ещё аскетичнее, чем обычно. Ему, впрочем, это было даже на руку. Пусть лучше окружающие любуются на его спутницу, чем ловят глазами каждый его жест. Мирак отпил ещё вина, и поудобнее подоткнул подушку под поясницей. Он давно сбросил сапоги и теперь пальцы ног приятно щекотала густая трава. — Три! — вскрикнула Сив и, откинувшись рядом, прильнула к его плечу. Мирак не возражал. С той минуты, как он уверил фриллу, что сам венки ловить не собирается, она ни на миг не погасила улыбки. И его радовало то, как она счастлива. Ударили в барабаны. Альмод и Скьельд сцепились, началась борьба. Сразу стало понятно, что соперник вармастеру достался крепкий — поначалу даже показалось, что Скьельд вот-вот полетит в реку. Показалось. Не прошло и трёх минут, как в реку полетел кузнец. Смех, гомон, улюлюканье. Маленькие зрители хлопали, взрослые весело подначивали очередного смельчака сразиться со Скьельдом. В толпе в который раз завели песню про «Крепкий щит», и Скьельд довольно скалил зубы, подпевая. Мирак расслабленно дышал ароматом густого разнотравья, речного ила и готовящейся неподалёку пищи. Он отдыхал душой и телом, наслаждаясь каждой секундой передышки. Со всех сторон слышался смех и радостный гомон детворы — солстеймцы, не учавствовавшие в ворожбе, гуляли вдоль реки, навещая и доплетавших венки девушек выше по течению, и юношей, устроивших состязания и гульбище ниже. Там, на излучине ближе к крепости, малышня училась мастерить первые венки, взрослые давали гадальщицам советы о цветах и наговорах, а женщины в летах затягивали песни и вязали детям соломенных кукол с разрисованными лицами. Здесь, в низине, были игры и сладости. Бо́льшая часть народа, рассевшаяся прямо на землю, наблюдала за борьбой юношей. По левую руку мальчики и девочки, не созревшие пока до гаданий, с восторженным писком запускали воздушных змеев. По правую, женатые мужчины и замужние женщины, не желавшие прохлаждаться просто так, разделились на три кучки — одна предпочла скрасить досуг кулачным боем, в другой, чуть поодаль, устроили состязание по стрельбе из лука, третья занималась едой — запекали целого быка на вертеле, жарили рыбу, тушили овощи в большом котле над костром. Туда-сюда неспешно прогуливались лоточники, нахваливавшие карамельные яблоки, расписные свистульки, серьги из кости или дерева, бусы, гребни, ленты, заколки из дутого стекла и сахарных петушков. Позади наблюдавших за соревнованием на бревне зрителей, дюжина седовласых стариц жарили золотистые лепёшки с ягодами и мёдом. Тут же месили тесто на ячменной муке: крутили деревянные ложки в больших мисках, вливали тонкой струйкой молоко, вбивали яйца, соль. Когда тесто поднималось, его делили на небольшие кусочки, а после щедро засыпали сушёных ягод — бруснику, чернику, снежноягодник. Формировали кругляши так, чтобы ягоды оказались внутри, и тут же кидали их в кипящее масло. Аромат сдобы наполнял воздух. Готовые лепёшки выкладывали на льняные тряпицы и обильно смазывали мёдом. Неудивительно, что дети толпились вокруг дружной голодной стайкой. Хрустящие снаружи и мягкие внутри — это было любимым лакомством ребятни на Ритуал. Жизнь бурлила и сверкала, звенела в ушах весёлой мелодией, переливалась красками. Мирак смаковал её, дышал ею. Острая, терпкая в своей осязаемости, она пьянила и заставляла кровь мчать быстрее, обжигая щёки румянцем. Каждым дуновением ветерка, каждым касанием пальцев Сив, каждым громким довольным вскриком жизнь лечила его, окутывая замёрзшее давеча нутро словно восстанавливающие чары. Он не сильно любил находиться посреди скопления людей, но это было правдой лишь отчасти. Походы и жреческие собрания, помпезные церемонии и подобострастные поклоны — в те моменты, когда сборище почти всегда означало свару или лебезящее внимание к нему самому, Мираку было не по себе. Зато сейчас, когда в атмосфере общего праздника люди смеялись, болтали, развлекались кто во что горазд, ему было хорошо. Жаль, что маска на лице не позволяла ему в полной мере ощутить себя частью всего этого. Пусть он принял все меры, чтобы его обязательное присутствие на предритуальном гулянии было наименее отвлекающим от основного действа — праздника, отказавшись и от отдельного шатра, который прежде расставляли для лорда Закрисоша, и от резных деревянных стульев, больше похожих на троны, нежели на стулья, и от горнов, знаменующих каждый его чих, облачившись в самую простую одежду, — он всё равно был здесь повелителем, и это чувствовалось куда сильнее, чем Мираку бы того хотелось. Стоило ему сделать шаг, все кланялись, даже если он просил не делать этого. Вряд ли люди могли полностью расслабиться зная, что их лорд был среди них — как бы этот лорд ни стремился показать, что бояться им нечего. Да только Мирак с этим мириться не собирался. Вскоре барабаны ударили победный ритм — новых смельчаков не нашлось, и под громкие чествования толпы Скьельда признали победителем. А значит, по традиции, именно ему предстояло первому войти в реку за венком, как только девушки выше по течению подадут сигнал. Чуть поодаль, на участке ниже стоянки юношей, двое мужчин постарше уже вовсю натягивали на колышках рыбацкую сеть, чтобы ни один девичий венок не смыло в море. Те, что не разберут парни, достанутся детворе. Мирак поднялся с места, Сив встала следом. Они поздравили Скьельда, пожелали удачи остальным ловцам и неспеша двинулись через толпу людей. До запуска венков оставалось около часа и это время Мирак хотел провести с горожанами. Сив вызвалась сопроводить, и Мирак не стал возражать: единственной фрилле повелителя, которая, дай Праотец, может стать со временем и его кюной, пристало приветствовать подданных вместе с ним. Выше, на полянке, облюбованной девушками, его двор представляла Далия. Прежде Далия и фриллы Закрисоша были единственными, кто общался с простым людом во время подобных гуляний. Почивший правитель Солстейма, насколько Мирака успела просветить Фрига, предпочитал держаться от народа особняком, проводя предритуальные вечера в окружении советников и гвардейцев. Нынешний лорд собирался провести канун праздника иначе. Оставив сапоги в траве, он как был, босой, пошёл общаться со старыми знакомцами и заводить новых. Столь яркий контраст удивлял горожан. При Закрисоше местные привыкли трепетать, говорить вполголоса, не поднимать взгляда. Мирак же твёрдо вознамерился отучить своих людей бухаться на колени всякий раз, когда ему приспичит почесаться. Благо, за короткое время на полуострове, он уже начал менять привычный уклад. Те селяне, кто успели пообщаться с новым правителем, охотно спешили обменяться с лордом личными приветствиями и парой слов — даже если остальные смотрели на такое проявление фамильярности с открытым ртом. Мирак лишь улыбался: чем больше увидят, тем скорее и сами перестанут дрожать. Первым к Мираку подлетел Убби, бывший конюшонок крепости. Судя по нетерпеливому приплясыванию, Убби всё это время поджидал, пока правитель закончит смотреть состязание, чтобы успеть поздороваться. Мирак потрепал парнишку за плечо. Убби шла новая форма — после случая с Закарией, когда мальчик своими криками привлёк внимание Кааны и самого Мирака к клетке с медведем, Мирак отблагодарил конюшонка так, как тот сам пожелал. Убби страстно мечтал стать гвардейцем, так что Мирак отдал его Скьельду в ученики. Теперь будущий гвардеец привёл знакомиться с повелителем всю свою огромную семью — восемь братьев и сестёр, зятя, трёх невесток, хромую старушку-мать, плешивого заикающегося дядю. Родные Убби поначалу робели, но, когда лорд полуострова, присев на корточки, стал расспрашивать у младших об их житье-бытье, а с самой маленькой и вовсе поиграл в «ладошки», все понемногу расслабились. Когда прощались, старушка-мать, густо краснея, озарила Мирака благословением. После его приветствовали разодетые и благоухающие дорогими благовониями бывшие фриллы Закрисоша. Две — с новыми мужьями, четверо похвастались тем, что открыли свое дело — кто таверну, кто лавку, кто цирюльню. Одна с лукавым выражением лица представила лорду свою юную сестру — пепельную блондинку шестнадцати лет с белыми как первый снег зубами. Когда девушка, томно взирая на лорда из-под густых медных ресниц, поклонилась, демонстрируя и без того откровенный вырез на груди, Сив сжала его левый локоть куда сильнее, чем можно было ожидать от женщины её комплекции. Затем подошёл фермер Сван, на поля которого Мирак прежде захаживал лично — расспросить об урожае. Сван поднёс на пробу лорду спелых яблок и свежего хлеба из собственной пшеницы. Мирак с благодарностью принял корзинку, угостил Сив и тут же сам с удовольствием вгрызся в наливной кисло-сладкий плод: под маской сразу заклубился приятный запах яблок. Жена Свана, бывшая во время визита правителя на сносях, пришла с маленьким сыном. Мирак осторожно взял младенца в руки. Увидев металлическую маску, кроха испуганно расплакался, но слёзы высохли, стоило жрецу подать голос. Песня, которую некогда пела Мираку мама, пришлась карапузу по душе, так что Мирак возвращал его родителям улыбавшимся и весело пускающим слюнкой пузыри. Швея Долорес, чей сгоревший дом по поручению Мирака за три дня отстроили воины его крепости, робко протянула лорду чёрный плащ с гербом правителя. Плащ был соткан из обычной шерсти, но столь старательной тонкой вышивки Мирак не видывал даже в столице. Застегнув обнову под горлом, он пожелал умелым рукам Долорес не знать усталости и болезней. Люд шептался и робел, но постепенно в толпе разгоралось всё больше улыбок, всё больше народу находили в себе смелости обменяться личными поздравлениями с «самым настоящим правителем Солстейма». Мирак постарался уделить внимание каждому. Позапускал с детьми змеев — под восторженный писк малышни показал всем желающим, как чувствовать ветер, как лучше натягивать нить. Поболел за лучников, распил мёда с кулачниками, пообщался с теми, кто готовил еду, угостился сладкими лепёшками и собственноручно пожарил несколько, которыми тут же накормил кого-то из детворы. Когда выше по течению раздалась трель дудочниц, оповещая юношей, что венки скоро будут пущены по воде, Мирак уже почти не ощущал тяжести маски, отгораживавшей его от других.

***

— Плывут, плывут! В свете закатных лучей и первых факелов глаза юношей горели, высматривая в пёстрой веренице венков тот, что придётся по душе. Скьельд, стоявший выше всех по течению, как того требовала традиция, уже приметил свой — стоило тяжёлому, усеянному розовыми барвинками, алыми горноцветами и золотой календулой венку коснуться его головы, другие молодые норды гурьбой устремились в реку. Мужчины постарше с хохотом затянули с берега скрабезные песенки — подзадорить молодёжь. Мирак усмехался: плескавшиеся в воде парни, желавшие ухватить венок поярче, казались ему взъерошенными селезнями. Невольно вспомнился собственный первый заплыв за венком — в Ниредии реки были глубже и за знаками девичьего внимания действительно приходилось плыть. В тот вечер он знатно наглотался воды, а в ту ночь впервые познал женщину. Ему было шестнадцать, ей восемнадцать — он знал, что делать лишь теоретически, но она, благо, ему показала. Вроде бы справился. Разве что перепугался так, что руки дрожали. Замужние женщины традиционно венков не плели, гадать на мужчин им уже не полагалось, так что они просто дарили мужьям цветы, которыми те украшали бороду, волосы или одежду. Сив приколола к робе Мирака алую благоухающую розу. Её взгляд сулил обещание — их ночь Гейнд выпадала на сегодня. Когда все венки наконец были выловлены, народ похватал скатерти, готовую еду, бочонки с мёдом, подносы с лепёшками, и все большой толпой под грохот барабанов с песнями и смехом двинулись наверх, к девушкам. Там, стараниями служек из крепости уже были расставлены деревянные столы и скамьи. И, пока старшие накрывали к ужину, молодняк под шумок разбивался на пары. Чаще всего это делали играя — девушки хихикающими стайками подбегали к юношам и устраивали хороводы. Увидит одна на ком-то свой венок, шепнёт подругам, от пяти до дюжины с гомоном налетят на него и дёрнут счастливчика к себе. Так и кружили вокруг суженного, распевая на все лады и шутя, чтобы в какой-то момент вытолкнуть к нему, в центр, хозяйку венка. Тогда юноша дарил гадальщице ответный подарок — обычно то были самодельные ожерелья из боярки или других сухих ягод. После пара бралась за руки и, поднырнув под локтями кружащих нордок, покидала хоровод. Дальше могли постоять в сторонке и поговорить, потанцевать или же сразу сесть бок о бок за стол. А девушки, тем временем, окружали очередного парня в венке. Барабанщики и дудочницы скучились и наигрывали одну задорную мелодию за другой. Разгоралось всё больше огней — жгли факелы, свечи, маги подвешивали разноцветные шарики колдовского света над поляной. На небольшом земляном возвышении, вокруг раскидистого старого дуба, стояли деревянные идолы старых богов в животных ипостасях. Впереди всех возвышался внушительный дракон, вытесанный из чёрной орешины. Цветы и летние плоды украшали подножия каждой скульптуры: больше всего даров досталось дова, мотыльку и волчице. На ветвях дуба, подвешенные на десятки цветастых лент, мелодично позвякивали амулеты Дибеллы и Мары, которые народ потихоньку разбирал себе — кому показать, что хотят развлечений, кому — намекнуть избраннику, что не против и в брак. Там же, в корнях у подножия древа, поблескивали крохотные бутылочки, полные тёмно-зелёных зелий — для всех желавших провести предритуальную ночь без последствий. Скьельд уже вовсю целовался с невысокой красавицей, чьи распущенные русые локоны струились ниже бёдер. Она с удовольствием оглаживала его влажные лопатки, а его руки обнимали её за талию. Мирак усмехнулся — если бы не снующая туда-сюда ребятня, ладони лучшего друга давно уже опустились куда ниже. Кто-кто, а Скьельд ночи в канун Ритуала всегда проводил с огоньком. С десяток расстроенных девушек стояло неподалёку, морща брови и дуя губы — явно недовольные, что поверенный повелителя достался другой. Ещё одна, не уступавшая размером кучка смотрела абсолютно такими же обиженными глазами на самого Мирака, на идущую рядом с ним Сив и на розу, приколотую к его одежде. Мирак поискал глазами и увидел Далию с Закарией. Малышка надевала яркий персиковый веночек на голову маме, а смеющаяся кюна целовала её маленькие ладошки. Рядом с ними стояла и Каана. Немного растерянная, нахохлившаяся будто молодая ворона, зато на чёрных косах возлежал массивный пушистый венок из голубых горноцветов, пшеничных колосков и стебельков лаванды — такой любой юноша бы не отказался надеть. Да только манмерка, судя по всему, к нордским юношам была равнодушна, чего, зная её, и следовало ожидать. Мирак вовремя одёрнул себя, чтобы не помахать Каане, вспомнив, что так, под маской, он был для неё не учителем магии и своим в доску знакомцем Мааром, а «этим чёртовым жрецом», которого та на дух не переносила. В который раз кольнуло сожаление, что не пришёл на праздник под личиной гвардейца. Так было правильно, конечно, но… Когда Закария, заприметив Мирака, радостно бросилась к нему обниматься, Каана обернулась на вскрик. Увидела к кому бежит девочка и тут же наградила лорда полуострова убийственно презрительным взглядом — хорошо хоть дыру в нём не прожгла. Мирак лишь едва заметно покачал головой — сколько бы он ни талдычил упрямице об осторожности, Каана не умела сдерживать своих истинных эмоций. Подняв воспитанницу на руки и закружив, он в очередной раз подумал, что поступил правильно, настояв на том, чтобы манмерка осталась при нём. В любом другом окружении за подобный взгляд в сторону власть имущего её бы могли, мягко говоря, обидеть. Он вновь украдкой посмотрел на Каану, которая успела демонстративно повернуться к нему боком. Светловолосая служанка крепости с щербатой улыбкой безуспешно зазывала манмерку присоединиться к хороводу. Каана лишь качала головой — даже отсюда, во всяком случае так ему казалось, было слышно, как позвякивают бусинки и монисты в её косах. Мысль о том, что при других обстоятельствах Каане могла грозить опасность, всё зудела в голове, отзываясь под кожей неприятным холодком. Её благополучие уже давно стало для него чем-то личным. Мирак бы очень не хотел, чтобы с ней что-то случилось. «Со всеми ними» — поправил он себя, окинув взглядом пёструю толпу резвящихся горожан. Он стремился, чтобы никому под его руководством ничего не грозило. Во всяком случае, он постарается сделать для этого всё от него зависящее. Глаза, впрочем, скоро перестали рассматривать «всех» и вновь скользнули к Каане, которая так и не пошла водить хороводов с другими девушками крепости, оставшись гордо стоять в одиночестве. Манмерка подчёркнуто не глядела в его сторону. Зато то и дело посматривала на свою щербатую товарку. Та густо краснела, крепко прижимая подрагивавшие ладони к смущённой восторженной мордашке — как видно, гадание у неё задалось. Мирак ухмыльнулся, увидев, как восемь девушек крепости закружились вокруг кузнеца Альмода, на рыжей голове которого лежал аккуратный венок из пушицы, белых фрезий и лаванды. Мирак успел уже довольно близко пообщаться с кузнецом и оттого был спокоен за служанку. Работящий, радушный, надёжный Альмод был хорошим выбором. Мирак вновь взглянул на Каану. Манмерка широко улыбалась, глядя на то, как её светловолосая приятельница и кузнец покидают хоровод под руку. И Мирак нехотя засмотрелся — когда Каана разрешала себе перестать хмуриться и просто радовалась, её смуглое лицо, казалось, начинало источать какое-то волшебное сияние, поразительно похожее своим мягким светом на чары исцеления. Этой картиной хотелось любоваться. Он почувствовал пальцы Сив на своем запястье и рвано выдохнул от неожиданности. Странно, впервые за весь вечер он позабыл, что фрилла его сопровождает. — Мой IN, пойдёмте? Пора бы начинать застолье. Они ждут ваш тост. Мирак обернулся и кивнул. На мгновение ему показалось, что Сив проследила за его взглядом и сама секунду назад смотрела туда же, куда и он сам, а в её серых глазах бушевал колючий ледяной буран. Впрочем, сейчас фрилла тепло ему улыбалась, словно ничего такого и не было. — Пойдём, — кивнул он, позволяя Сив утянуть себя к столам. Им предстояло сесть во главе центрального, спиной к дубу и идолам, прямо под сень распростёршего крылья дракона. По правую руку от украшенной цветами и лозой скамьи жреца и фриллы уже разместились Скьельд с избранницей, как и положено было «первому бойцу полуострова» и его суженой. Счастливая девушка вольготно устроилась у Скьельда на коленях и, словно ненароком обнажив белое плечико, кормила вармастера с руки. Кусочек ему, кусочек себе, поцелуй в кончик носа, и по новой. Увидев то, что правитель занял своё место, народ поспешил присоединиться к трапезе. В сотнях наполняемых одновременно чарках зажурчал добрый мёд. Когда хмельное раздали всем, Мирак встал на ноги и отсалютовал золотым кубком. Тост за здравие горожан и плодородие земель, глоток мёда, кусок мяса — и им с Сив предстояло возвращаться в крепость. Горожане постарше и детвора попируют ещё часок-два, а потом тоже разойдутся по домам. Поляна останется в распоряжении новых пар — судя по ослепительным улыбкам и громкому смеху, результатами ворожбы остались довольны многие, а значит сегодня около сотни юношей и девушек скорее всего не уснут до рассвета.

***

Тяжёлый аромат роз окутывал тело как покрывало. Мирак закрыл глаза, его нагая грудь медленно вздымалась, руки сминали шёлковые простыни цвета молодого вина. Шёлк холодил кожу и выскальзывал из пальцев — обычно Мирак не спал на таком белье, предпочитая хлопок и сатин, но сегодня Сив велела служанкам застелить его постель по своему разумению. Ей хотелось сделать предритуальную ночь Гейнд особенной, и это чувствовалось во всём. Он же не собирался остужать пыл фриллы запретами. В конечном итоге, если на то будет воля богов, этой женщине предстоит стать матерью его ребёнка — и, если ей в радость шёлк и сотни алых роз по всей спальне, пусть будет так. Он застонал, когда Сив заглотила особенно глубоко. Судорожно выдохнув, Мирак отпустил шёлковую ткань, царапнул ногтями ниже по животу и зарылся кистью в рыжие мягкие локоны фриллы, поощряя поступательные движения. Влажный жар её рта умело вбирал его в себя, а сжимавшая основание члена кольцом ладонь помогала там, куда губы Сив не доставали. Чередуя ласки, фрилла то сладко постанывая облизывала головку, будто смаковала леденец из жжённого сахара, то скользила по стволу, то впускала его так далеко в себя, что кончик доставал до самого горла. Вверх-вниз: тесно, горячо, мокро. Острый язык дразняще вырисовывал волны на нижней кромке стоявшей колом плоти, по контуру обводил пульсировавшие венки, а стоило ему вернуться выше, к головке — жадно массировал её по окружности, обволакивал. Мирак довольно выгнул спину, издав тихий рык. Звуки распаляли желание ничуть не слабее, чем плотно обхватившие его губы — влажное хлюпанье слюны, сбивчивое дыхание и возбуждённое мычание Сив отзывались болезненно-острым удовольствием по всей длине окаменевшего естества, всё быстрее приближая его к пику. Ещё немного, и Мирак не сумел бы себя сдержать. — Сив — хрипло позвал он её. Дотронулся до впалой щеки, бережно огладил скулу. — Иди ко мне. Выпустив его изо рта и соблазнительно облизнувшись — от этого зрелища у Мирака свело низ живота, — Сив с мягким смехом скользнула выше. Он притянул её к себе, прильнув губами к её губам, почувствовав на них собственную соль. Она устроилась сверху, призывно потёрлась грудью. Промеж их тел лежала его рука — средний и указательный пальцы раздвинули её покрытые золотистыми завитушками нижние губы, чтобы уже через секунду погрузиться в горячее влажное тепло, подготавливая фриллу к чему-то более объёмному. Большой палец массировал чувствительный розовый бугорок, возбуждая, раззадоривая. И лишь когда Сив, громко ахнув, заметалась, нетерпеливо насаживаясь, без слов прося о большем, Мирак убрал руку и, сжав её ягодицы ладонями, вошёл одним резким движением. Её довольный вздох заставил его ухмыльнуться. Острые ноготки вонзились в плечи, лишь крепче будоража. Он толкнулся глубже. Снова. Свистящий шёпот обжёг ухо, умоляя не останавливаться. Мирак и не собирался. Впервые за весь день он был не лордом, но обычным человеком, мужчиной — и это чувство отдавалось во всём теле клокочущим ликованием. Перекатив Сив на спину, Мирак навис над нею. Замер на миг, погладив кончиками пальцев тонкий шрам драконьей вязи на груди, а затем одним движением закинул её ноги к себе на плечи. Впился поцелуем в белую голень. Смакуя ритмичные влажные шлепки, погружался в неё то медленно и вдумчиво, то резко и рвано, тем шире улыбаясь, чем громче становились стоны женщины под ним. Пригибая её полусогнутые колени всё ближе к постели, он опускался ниже и ниже, ввинчиваясь ладонями в бордовый шёлк слева и справа от раскрасневшегося лица. Оргазм вышиб из лёгких воздух вместе с протяжным грудным рокотом. Мирак тяжело дышал, дожидаясь, пока пульсация гладких стенок её влагалища выжмет из него всё до последней капли. Склонился вплотную и ласково коснулся её лба своим, чувствуя, как мышцы оплетает тягучая усталость. Её ладони обрамили его лицо, её ноги обхватили его бёдра, задерживая постепенно обмякавшую плоть внутри настолько долго, насколько было возможно. — Мой IN, — шептала Сив ему в губы, чередуя каждое слово поцелуем. — Мой родной, мой единственный, мой любимый… Под рёбрами кольнуло горечью. Мирак шумно выдохнул, медленно вышел из неё, огладил горячее плечо. Лёг на спину, набросил на них обоих покрывало, задумчиво уставился в тёмный потолок. Отчего-то последние её слова смутили его, заставили досадливо поморщиться. Сив была дорога ему. Преданная, страстная, желавшая угодить каждым жестом и словом — он лелеял её, заботился о ней, желал ей лишь блага и радости, но любить? Мирак знал о подобной любви лишь понаслышке: хорошо помнил горящие нежностью глаза матери, когда та говорила об отце, помнил то, как Валок, его другой, приёмный отец, был готов сложить весь мир у ног своей возлюбленной. Немного, однако этого хватало, чтобы понимать — сам он этого не чувствует. По крайней мере пока. Признательность, уважение, симпатия — сколько угодно. Всё это, но не любовь. «Прости». Мирак не был обязан отвечать фрилле, но ему было неприятно понимать, что ответить он и не может. Меньше всего ему хотелось ранить женщину, которая признавалась ему в подобном, да только лучше было промолчать, чем солгать. По иронии судьбы вранья накопилось достаточно — и от этой лжи на душе было гадко. Преумножать пакостное ощущение Мирак не собирался. Он поцеловал её бледную тонкую руку, вложив в это касание всё тепло, на которое был сейчас способен. — Спасибо за этот день и эту ночь, милая Сив. А теперь можешь идти. Добрых тебе снов.

***

Отдохнуть удалось совсем немного. На рассвете ему предстояло быть на самой высокой башне крепости, за час до этого к нему должны были постучаться служанки, чтобы помочь с приготовлениями. Мирак проснулся сам, задолго до прихода девушек. Он стоял у окна: ночной ветерок беспрепятственно проникал в опочивальню сквозь распахнутые ставни, щекотал ноздри, играл густыми чёрными волосами, обволакивал обнажённую грудь и живот. В такую рань крепость опоясывала ощутимая прохлада, и, наверняка, не будь Мирак нордом, воином и тренированным магом, давно бы начал зябко ёжиться. А так, стылый воздух лишь бодрил, освежал мысли, отгонял усталость, которую он ощущал и после вчерашнего, и к которой заранее готовился сегодня, понимая, сколь насыщенный ему предстоит день. Первый день Ритуала в новой роли и будоражил, и страшил. Считавшийся лордом провинции с первого своего дня на Солстейма, сегодня Мирак наконец принимал регалии официально. Сегодня же вступали в силу и первые, предложенные им поправки в местные законы — не все его советники были этому рады. Сегодня так же ему предстояло благословить вступивших в брак со дня предыдущего Ритуала, осенить знамением Праотца рожденных с тех пор детей, воздать молитвы за павших, принять клятвы верности… Мирак знал церемониал назубок, но сколько бы он ни прокручивал в мыслях столь понятное расписание предстоявшего дня, волнение не покидало, а в животе неуютно скручивало. Под кожей противными ручьями тёк холодок, заставляя волоски на груди и руках вставать дыбом — не от утреннего сквозняка, но от нервного переутомления. Сегодня впервые Мирак должен был облачиться в ризу, украшенную его собственной, именной вышивкой. Верная старая роба, помнившая каждый прежний день его жречества, останется здесь, в сундуке. Отныне она перестанет быть его основным повседневным одеянием. Во всяком случае, официально. Он провёл рукой по мягкой чёрной шерсти. Эта роба помнила всё. Песни у костра, дружеские поединки с хускарлами, десятки детских ручек, обнимавших своего учителя. Помнила бессонные ночи в походе на Найдел, долгие уроки у Владыки Партурнакса, бессчётные часы, проведённые над трансмутационным столом, в попытке выяснить, действительно ли воздействие свинца на человеческие тела столь тлетворно. Помнила она и плечи потерявшей кров молодой вдовы из Анда Анара, что дрогла от пронизывающего холода и горя по пути к его лагерю — тогда лишь эта чёрная ткань пусть немного, но согревала её. Помнила и дрожавшее в лихорадке тельце семилетнего мальчика-манмера — у него, крохи, были глаза семидесятилетнего старика и перебитая, смятая ударом нордского молота грудная клетка. Он не понимал, почему одни неды вырезали его семью, а другие пытались спасти и отогреть, но, закутавшись в накидку державшего его на руках Мирака, жадно вглядываясь в неприкрытое маской лицо своими исстрадавшимися, заволоченными влагой глазищами, он шептал снова и снова: «Серджо, я, как вы, буду драконовым жрецом, когда вырасту. Буду тоже носить мягкую шерсть и спасать людей». Тому мальчику не суждено было вырасти. Не суждено было понять, что в жрецы полукровкам был путь заказан; впрочем, перехотеть стать последователем драконов он тоже не успел, так и не узнав, что это именно служители Культа — пусть и другие — виновны в случившемся с его роднёй. Не суждено ему было увидеть даже новый рассвет: юный манмер не пережил той ночи, и вся магия Мирака не смогла этому помешать. Смерть плевала в лицо даже самому сильному волшебству и это было больнее всего. Одежда Мирака ещё долго пото́м пахла молоком и кровью — запахами, которым негоже было сплетаться воедино. Отстранённость подняла хищную голову и потянулась было к нему костлявой рукой, но Мирак тихо зарычал, и она послушно сгинула, так и не нахлынув. Он прошёл к постели, поднял с осыпанного розовыми лепестками ковра старую робу. Расправил, накинул на плечи. Затянул пояс. Провёл ладонью по складкам и швам. За годы Мирак сросся с ней настолько, что она казалась продолжением его самого. Она пережила с ним столь много радости и печали, и менять её сегодня было странно и непривычно, словно надевать новую кожу. Он перевёл глаза вбок. В центре комнаты, на узорном манекене белого ясеня его дожидалась церемониальная риза. Отец вручил свёрток на пристани, сказав, что это облачение придётся ему по душе. Пришлось. Когда, уже будучи здесь, на Солстейме, Мирак развязал бечёвку, развернул тонкую льняную ткань и увидел аккуратные узорчатые стежки, сплетённые в затейливый узор на антрацитовом бархате, его лицо озарила улыбка. Он узнал руку мастерицы ещё до того, как прочитал вложенную записку: «Мой мальчик, Ты знаешь, наверняка, что издревле заведено у нас, нордов — на свадьбу, на войну, на праздник мать вышивает сыну ворот, оберегая его от всякого лиха. Свадьбы не положены жрецам, но всякий лорд вступает со своим наделом в брак, а в твоей верности своей новой земле, своей нежной и плодовитой супруге, я не сомневаюсь. Войны да обойдут стороной твой край, но в ежедневной битве с неурядицами и невзгодами, ты будешь силён и стоек, я верю. Праздника радостного сегодня и всегда тебе и людям под твоей рукой я искренне желаю. Твоя мать не застала этого дня, но я знаю — она горда за тебя в Совнгарде. Горда и я, пусть и не мать тебе, но люблю, как родного, и, надеюсь, вышитое мной обережет тебя, словно делала она. Твой отец плавил золото в нити, а я ткала — пусть эта ткань обнимает тебя, словно мы оба рядом с тобою.

С гордостью и любовью,

Тётушка Вахриин»

Сейчас та записка лежала в его письменном столе — Мирак всегда хранил приятные мелочи, напоминавшие ему о близких. Магия то была или воображение, но от таких вещиц почти физически ощущалось тепло, будто солнечный зайчик скользил прямо в сердце. Жрица Вахриин дарила ему своё тепло с самого детства. Наставница и частая гостья в Ниредии, она сильно повлияла на то, каким Мирак вырос, как видел мир. Повлияла она и на Скьельда, и, конечно же, на отца — не будучи Валоку ни женой, ни наперсницей, она внесла огромный вклад в то, каким было правление отца что в родном холде, что в столице. Это последовав её примеру, Валок решил когда-то усыновить безродного сироту, это её стараниями в Кейзале принимались всё более терпимые к эльфам законы, благодаря ей каждая провинция взяла на себя обязанность обеспечивать селян зельями лечения и магическими свитками, её усилиями послушники и послушницы имели одинаковый шанс получить жреческий сан, не взирая на пол. Сердечная и весёлая, она была в то же время твёрдой, как кремень и непреклонной в тех вопросах, что вызывали в ней живой отклик. Вахриин искусно владела магией, но куда бо́льшей силой обладали её слова — при желании, она могла и исцелить ими, и до глубоких ран выпороть. Членам Совета в своё время частенько доставалось, впрочем, хлёсткость Вахриин неизменно соседствовала с неиссякаемой приверженностью к справедливости и редкой силы человеколюбием. Мирак лишь единожды видел, как Вахриин склонилась перед кем-то — то был день, когда он вызвался сопровождать жрицу к Владыке Алдуину. Но даже в глубоком поклоне её гордая стать и манера держаться сочились царственностью, такой, которую редко встретишь и у человека с высоко поднятой головой. Неудивительно, что отец пронёс в сердце любовь к этой женщине сквозь долгие годы, не угасавшую от того, что формально они всё это время оставались друг другу никем. Гордость бы не позволила идти в услужение один другому, а браков у высших чинов Культа не бывало никогда со времён его основания. Тем паче браков между двумя лордами-жрецами. Мирак подошёл к манекену, пробежался кончиками пальцев по бархату нового облачения, по золотым стежкам, сплетавшим его имя на довазул, благословения и повторившийся много раз в узорах герб нового правителя Солстейма — сияющее солнце, поднимающееся со страниц распахнутой книги. Руку окутало ласковым жаром, будто две живые ладони погладили. Самые могучие люди Кейзаля потратили часы, чтобы вложить частичку своей любви к нему в эту церемониальную одежду. Самые родные люди. Третий родной человек, лучший друг, здесь, с ним. Чего ещё желать? Тихая песня раздалась из коридора, всё нарастая. Женские и мужские голоса сплетались, звенели, окутывали башню изнутри, славя утро праздника Ритуала. Мирак прикрыл глаза, выдыхая. Пора. Наконец, в дверь постучали. Он отозвался. Фрига, а за нею и дюжина девушек в повязках на глазах, с глубоким поклоном скользнули в спальню, ни на секунды не прекращая пения. Каждая несла с собой церемониальные предметы. Предпоследней вошла Сив, а замыкала процессию седовласая авгурия. За дверями остались стоять одетые в полный комплект доспехов Скьельд и гвардейцы — полностью вооружённые, у каждого вышитый его гербом плащ, в руках синие штандарты, над головами полыхают шары магического света. В такт пению они время от времени грозно топали ногами или били себя в металлические нагрудники. Авгурия хлопнула в ладоши. Десятки свечей по всей комнате разгорелись разом, в унисон затрещали фитильки. Сложив принесённое на пол, часть девушек окружили авгурию, другие, направляемые Фригой, взяли Мирака под руки и провели в середину опочивальни. Пока одни служанки разоблачали жреца, оставив на нём одну лишь набедренную повязку, авгурия устроилась у окна, прямо в свете полной луны, и начала готовить с остальными девушками традиционный состав. Каждое своё действие она громко нараспев проговаривала на довазул. Сначала разместили четыре продолговатых камня. Они были собраны с разных уголков полуострова — один отколот от основания горы, другой поднят с морского дна, третий из глубины пещеры, последний из кладки крепостной стены. — HET ZU’u NOK GOLZ. Затем промеж камней сложили угольки — их принимали прямо из очагов солстеймцев. С каждого городского квартала и из каждой деревни по одному, специально привезённому накануне для Ритуала со всего полуострова в закрытых глиняных горшках. Магическое пламя лизало пальцы авгурии, напитывая угли до тех пор, пока самодельная жаровня не разгорелась. — HET ZU’u NOK YOL. Над огнём подвесили котелок. Туда добавили в несколько струй воду из резных сосудов — из каждой реки и озера Солстейма и еще одну чарку прямиком из Падомайского океана. — HET ZU’u NOK LOM. Вода вскипела, и авгурия высыпала в котелок мешочек золы. Поварила немного, затем влила сверху берёзового дёгтя и толчёной земли. Сталгримовым кинжалом помешивала до тех пор, пока состав не загустел. Самого Мирака тем временем растирали влажными тряпицами, очищая кожу докрасна. Сив подливала ему в кубок ароматного горячего напитка, который подносила к его губам каждые несколько минут. Горло нужно было как следует прогреть и подготовить, так что Мирак маленькими глотками потягивал густую смесь из мёда, имбиря, травяного настоя и растертого с молоком кумина. Наконец, насухо вытерев его тело, служанки подали маску и чёрный шемах. И лишь когда Мирак прикрыл от их взглядов лицо и голову, наконец стянули с глаз свои повязки. Котелок сняли с огня и, положили к его ногам. Немного остудив горячую краску чарами холода, авгурия первая окунула в неё кисть, другие девушки последовали примеру старицы. Штрих за штрихом на обнажённую кожу лорда наносили драконью вязь. Руки, ноги, спину, грудь, плечи, шею — все покрывали письменами-благословениями и связывающими Мирака и Солстейм наговорами. — HET SU HaaLVUT FAAL THUR! Авгурия повела рукой и тело Мирака обдал тёплый ветерок, не иссякавший до тех пор, пока не высохла краска. И лишь тогда приступили к одеванию — шаровары, нательную рубашку из тонкого атласа, новую вышитую робу, перстень лорда, наручи и поножи, костяные наплечники, капюшон. Последним застегнули золочёный пояс с ножнами, в которые вставили сталгримовый кинжал. Где-то за пределами комнаты ударили в барабаны — до рассвета оставались считанные минуты. В сопровождении авгурии, фриллы, служанок и гвардейцев, Мирак покинул комнату.

***

На вершине башни сопровождающие держались на почтительном расстоянии. Там же уже дожидались двое авгуров, прибывших на Солстейм заблаговременно. Традиционно один из столицы и один из прежних земель избранного лорда — посланники Культа, пожаловавшие, чтобы засвидетельствовать полное вступление нового правителя во власть. Мирак подошёл к зубчатому каменному парапету. Там, специально для жреца возвышался массивный каменный пьедестал. Сюда ему предстоит вставать каждые полгода на рассвете дней Ритуала. Но ни одно последующее восхождение не будет настолько важным и сложным, насколько было сегодняшнее. Еще до приезда Мирака на Солстейм, авгуры связали его имя с магией, которая хранила эту землю и на первое время этой связи хватало. Сейчас Мираку самому предстояло напитать колдовство — до краёв, каждый кусочек своего холда охватить чарами древними, как сама Атмора, породившая их. Это было клятвой верности, обещанием защиты, брачным союзом, родственными узами, которые не разрушит ничего, кроме предательства или отречения. Даже смерть была не властна над этой связью. Во все следующие разы, Мираку предстояло лишь обновлять то, начало чему положит сейчас. Он нервно сглотнул. Волнение колкой рекой струилось по конечностям, злой вьюгой бушевало по позвоночному столбу. Никогда прежде он не делал ничего столь масштабного. Авгуры позади и ещё десятки, рассредоточенных сейчас по всему полуострову, конечно, страхуют на случай неудачи — далеко не у всех выбранных лордов-жрецов получается провести такой обряд. Но когда получается — это добрый знак. Мирак горячо жаждал доброго знака. Кромка неба на востоке заалела. Он ступил на возвышение, спиной к сопровождающим. Рвано выдохнул. Прикрыл глаза. Представил всё доброе и светлое, что было в его жизни — родную мать, приёмного отца, Вахриин и Скьельда, своих учеников в Ниредии, Владыку Партурнакса, крошку-Закарию, белого медведя, который уже понемногу ворчливо разрешал новому хозяину дотрагиваться до себя, улыбки подданых, смех гвардейцев и приятелей из Ниредии, прохладный песок Солстейма под босыми ногами, синие бусинки в чёрном плетении… Невольно улыбнулся. Приподнял маску, обнажая лицо перед раскинувшимся внизу холдом. Развёл руки широко, поднял лица к небу и запел. Эта псалмония отличалась от всех тех, что он когда-либо исполнял. Зародившийся в самом сердце звук набирал силу в горле и срывался с губ тягучей сияющей магией. Начинаясь тихим, нежным, почти любовным напевом, музыка крепла, выливаясь в торжественный сакральный гимн. Всё громче и громче раздавался зов правителя над замком, струился по крепостным стенам, тёк по городским улочкам и за их пределы — через леса и поля, к самым дальним деревням и селениям. Сила его Голоса беспрепятственно проникала в саму земную твердь, журчала вместе с реками, отражалась в озерной глади, пронизывала стены домов, кору деревьев, тела животных и людей. Золотое свечение текло из жреческой груди, озаряло всё тело и вместе со звуком густыми струями летело над Солстеймом, оплетая собой полуостров. Мысли покинули голову Мирака, сознательное сменилось чем-то куда более важным, глубинным, тревоги растаяли, а в душе клокотала радость — земля охотно приняла его дар, его обещание, и подарила ему взамен всю себя, искренне и без остатка. Связаны, отныне и навсегда. У него получилось! Десятки чужих голосов заструились тут и там, помогая магии его песни крепче вплетаться в защитные чары. Хор авгуров гремел всё громче. Мирак приоткрыл глаза и перед ним раскинулась картина, прекраснее которой он прежде и представить не мог. С высоты птичьего полёта он наблюдал, как полыхали над Солстеймом его чары: золотые нити, пульсирующие будто удары сердца. Эти нити горели, смеялись, дышали. Любили. И к ним приплетались чужие, серебряные прожилки пения авгуров, дарующие псалмонии Мирака громкое, всепроникающее эхо. Магия ползла по всей площади полуострова, резонируя яркими комками мерцающего света там, где стояли Древние Камни — менгиры, призванные быть якорями и маяками защитных чар. Давным-давно, еще в те времена, когда старая Атмора была тёплой, норды научились взаимодействовать с этими нерукотворными артефактами, напитывать их магией, которая несла пользу и оберег тем, кто жил рядом с ними. В каждой провинции Скайрима стояли такие же. С тех пор, как Культ возглавил людей в этом уголке Тамриэля, именно жрецы делились с Камнями силой — каждый новый лорд мог либо поддерживать прежнее чарование, либо наделять артефакт новым. Это происходило не по осознанному выбору: то был магический союз и лишь магии было решать, какими красками она заискрит в этот раз и в этом месте. Вот и сейчас Мирак не мог предугадать, о чём его песня и его земля договорятся. Мог лишь видеть и ощущать. Сначала на востоке, в свете разгоравшегося восхода, заклубилось, закружилось видение солнца — яркого, искристого, горячего. Затем на юге, промеж старого кургана Закрисоша и нового, что воздвигли для него самого, густо запахло чернозёмом. Ближе к центру полуострова зашелестели кроны деревьев и там же, совсем недалеко, в лесной чащобе, завыли волки, зарычали медведи, запели птицы. Север, глядящий на атморский пролив, овеяло морским ветром. Запад, омываемый водами Падомайского Океана, гудел плотной солёной волной. Мирак задышал быстрее, когда все шесть менгиров обрели свой новый дар. Сам того не ведая, он наградил их магией стихий. Как только Камни были наполнены энергией до предела, Солстейм ответил на его подношение взаимностью. Чистая мощь заструилась по мышцам, даря Мираку бешеный приток сил. Он не чувствовал прежде ничего подобного. Ощущалось, что он может всё, что угодно — стоило лишь пожелать. Глаза сверкали, кровь бурлила, дыхание казалось громким, как рёв вулкана. Чудилось, что хрупкое человеческое тело стало ему мало, что оно уже не вмещало в себя всю силу его души. Лопатки полоснуло, словно мечом — на мгновение в голову пришла абсолютно безумная мысль, что на спине выросло два огромных крыла. Песня всё лилась и лилась, ниспадала на всё вокруг щедрым гулким потоком. Теперь она звучала так, словно срывалась не с его губ — то уже было нечто неземное, нездешнее. Такое сильное, что щемило в груди и солью обжигало веки каждого, слышавшего её. Рассвет пронзил небеса до самого запада. Понемногу эйфория отпускала, магия оседала и накатывало первое эхо утомления. Но это был ещё не конец. Оставался ещё один дар, который Мираку предстояло принести. Наиболее тяжелый для человека, ненавидящего магию смерти, но от того всё такой же неизбежный. Заводя самый последний куплет, Мирак извлёк из ножен церемониальный кинжал. Скьельд поднёс ему полую золотую чашу и Мирак, подав поверенному узорный наруч, закатал рукав повыше и полоснул лезвием по вене. В чашу горячей струей полилась кровь. Когда сосуд был наполнен до краёв, Мирак повёл ладонью, заживляя рану. Чашу накрыли плотной крышкой, закутали в знамя и передали в руки троих авгуров. Вместе им предстояло отправиться в храмовый зал при крепости и приготовить на её основе много галлонов питья — каждый довианец полуострова сегодня должен был глотнуть его и принести клятву верности новому лорду. Отныне те из них, кто уйдут в курганы раньше самого Мирака, будут дожидаться его и подчиняться его воле там, за чертой. С последней строфой по всему телу запекли жгучей болью драконьи письмена. Удар сердца — и тексты, покрывавшие кожу, вспыхнув, ушли вглубь: впитались в плоть, просочились в кровь, впечатались в кости. Финальная нота мягко дрогнула и иссякла. Мирак тяжело дышал, принимая руку Скьельда. Вот сейчас он ощущал усталость — да так, что еле держался на ногах. Гвардейцы подхватили под локти, помогли устоять. Они не могли видеть этого, но под маской он улыбался им. Самая сложная часть прошла даже лучше, чем он мог мечтать. Теперь оставалось всего ничего. Позавтракать. Посетить все шесть менгиров и дотронуться до каждого, закрепляя договор. А после праздничного обеда начнётся общение с подданными. Благословения женатым парам, раздача амулетов Дова младенцам, принятие клятв верности от горожан, глав общин и деревенских старейшин. Молитва Праотцу на городской площади. И на этом почти всё. Почти, ведь он изъявил желание лично провести ещё один обряд. Сегодня, на закате, он снимет клейма двум женщинам этой крепости. Это будет последним, что Мирак сделает на Ритуал. Дальше — отсыпаться.

***

— Я не раскрою ей вашу тайну, повелитель. Не беспокойтесь. Далия проговорила это с такой лукавой улыбкой, что Мирак не удержался и улыбнулся в ответ. — Рад, что могу на тебя положиться, дорогая кюна. — так же шутливо ответил он. — А то, боюсь, если узнает, то всё, чему я её учу, обрушится на мою же голову. И не только на голову. Они стояли на мелководье, по ключицы в тёплой морской воде. Над головой кричали чайки, босые ноги тонули в мелком белом песке, а персиковый венок дочери на волосах Далии вкусно пах чем-то медовым — чары неувядания позволяли заговоренным цветам долго оставаться свежими, так что многие носили ритуальные венки по несколько дней. Кюна была одета в тонкую камизу с расшнурованным воротом, Мирак — в бриджи. Верхняя одежда, полотенца и сменная нижняя остались на суше, сложенные на стволе старой, рассохшейся ивы. Руки жреца сжимали плечи кюны, резонируя чары через нахлестывающие барашки волн. Обряд снятия невольничьих отметин традиционно проводили в море — вода очищала, а морская вода, солёная, как рабские слёзы, лучше всего подходила для церемонии освобождения. Этап, который олицетворял символическое «смывание», был неспешен. А значит, Далии и Мираку предстояло подождать вот так ещё какое-то время. Время, достаточное, чтобы переброситься парой слов. Каана и Скьельд ждали их на берегу. Как и Далия, оба надели свои вчерашние венки — синий у неё, красно-золотой у него. Даже отсюда были видны блики вечернего солнца в ультрамариновых бусинках, вплетенных в манмерские косы. Беззаботно рассевшийся на пляжном песке Скьельд с самым озорным выражением лица что-то рассказывал девушке, а та, глядя куда-то в сторону, скрестила руки на груди и бурчала себе под нос короткие нелюбезные ответы. Мирак покачал головой — поверенный уже который раз безуспешно пытался заставить его «подружку-манмерку» улыбнуться. Просто, чтобы убедиться, что та умеет. И лишь больше раззадорился после слов Мирака, что Каана не улыбнётся из принципа: Скьельд ведь вармастер «чёртова жреца». Так что теперь развеселить Каану стало делом принципа уже для Скьельда. Пока у него не получалось. — Но вам самому всё же стоит, — продолжила Далия. — Рано или поздно она узнает. Лучше бы от вас. Мирак прекрасно понимал, что она права. Врать Каане ему самому было не по нутру. Но пока было рано. Манмерка только-только начала открываться. Поладила с Далией, прикипела к Закарии, сошлась со вчерашней служанкой-блондинкой, в которой, судя по всему, видела если не подругу, то хорошую приятельницу. На неё уже куда меньше косились в крепости, а сама Каана наконец нащупала своё магическое ядро, постепенно осваивая то, как управлять силой, что дремала в глубинах её души. И помогал ей в этом он, Мирак. То есть не Мирак, конечно. Маар. Лишать её сейчас Маара, лишать опоры и веры было бы жестоко. Позже, когда она поймёт нордов лучше, когда будет готова к серьёзному разговору, когда ненависть поутихнет — он ей откроется. И поведает не только о себе, но и… — Я расскажу ей, Далия. В своё время. Они помолчали. По лицу кюны было видно, что её так и подмывает уточнить что-то ещё и Мирак, приподняв уголок рта, красноречиво посмотрел, словно говоря: «не стесняйся, спрашивай». Далия охотно считала приглашение. — Повелитель… Это правда? То, о чём все говорят? Про Камни? Мирак кивнул. Он ожидал этого вопроса. Немудрено, ведь об этом действительно шептались на каждом углу. Менгиры добавили ему головной боли, попутно всполошив послушников, авгуров, горожан. Весь Солстейм, одним словом. Даже старейшие и мудрейшие из его советников не могли взять в толк, что же произошло с древними артефактами. Мирак, судя по всему, ещё потратит ни один десяток часов, ломая голову и пытаясь разобраться в этом. Он уже написал письма — официальное, Конарику, и личное, отцу. Написал и Вахриин. При первой же возможности он посоветуется с Владыкой Партурнаксом. Ну а пока метаморфозы Камней оставалось лишь принять. Хорошо хоть, что все поголовно посчитали произошедшее добрым знаком. — Да, — коротко ответил он. — Правда. По позвоночнику пробежало невольное волнение — он живо вспомнил, как увидел сегодня Камни, впервые после утреннего пения. Если верить авгуру из столицы, никогда ещё традиционное паломничество к менгирам для закрепления чар новым лордом не было столь… «громким». Далия с чувством тряхнула рыжей головой. — Праотец благословил ваше правление, повелитель. Другого объяснения этому нет! Мирак лишь пожал плечами. При желании, он мог бы нафантазировать сотни объяснений — одно другого невероятнее — тому, почему менгиры по всему Солстейму изменились, увеличившись почти в два раза. Обычно, при наделении новым волшебством, на Камнях лишь менялись руны. Но чтобы размер и форма? О таком Мирак не слышал никогда. Радовало, что новая магия Камней, слава Праотцу, была крепка. И на сегодня этого знания Мираку хватало. Он был слишком вымотан, чтобы думать о причинах и последствиях чего бы то ни было. Далия ахнула. Мирак вынырнул из воспоминаний о дневных тревогах и внимательно осмотрел клеймо — имя Закрисоша прямо над выемкой на груди кюны разгоралось красноватым мерцанием. Было пора начинать наговор. Пальцы Мирака накрыли тавро. Он зашептал, направил магию через свою ладонь прямо в её кожу. Место касания окутал водный кокон, который забурлил ярким светом и тут же погас. Вода схлынула, а с ней в море уносилось нечто, окрашенное багряным: не кровь, но чары обладания. Шрамы не ушли окончательно — чтобы их полностью спрятать нужна была магия иллюзии, — но потускнели настолько, что были едва заметны глазу. — NU HI LOS STAADNAU, JUD. Далия не сдержала счастливого смеха. И когда, совсем по-девчоночьи, захлопала в ладоши, Мирак радостно рассмеялся с ней в унисон. Пусть и устал к вечеру до такой степени, словно весь день таскал на своём горбу тяжесть всех шести менгиров полуострова, он был доволен, что сам вызвался провести обряд. Другим фриллам Закрисоша клейма сняли авгуры, но тут был случай особенный. Кюна ведь давно уже ему не чужая. Как и стоявшая на берегу с самым суровым выражением лица манмерка. Он подал ей руку, Далия приняла и… громко, очень громко чихнула. — Склеп, — тут же пояснила она извиняющимся тоном. — Вчерашний бассейн Владыки Закрисоша. — Тогда отправляйся сразу в замок со Скьельдом, не мёрзни лишний раз, — посоветовал Мирак и, медленно ступая по зыбкому дну, повёл Далию к берегу. — Нам нельзя допускать того, чтобы наша кюна болела. За Каану не беспокойся, я её сам провожу. Далия наградила его хитрым-прехитрым взглядом, благодарно склонила голову в уважительном намёке на поклон, который не вызвал бы у манмерки лишних подозрений, и поспешила принять из рук Скьельда полотенце и согревающее питьё. Мирак и Скьельд дружно отвернулись, пока кюна переодевалась. И лишь когда сказала, что готова, вновь посмотрели на неё. Скьельд подал ей одну из припасённых меховых накидок. Далия с теплой улыбкой приняла, обняла Каану на прощание и, шепнув той что-то на ухо, поспешила вместе со Скьельдом в сторону крепости, ещё разок звонко чихнув напоследок. — Твоя очередь, — махнул Мирак манмерке. Каана не спешила. Руки ещё крепче обхватили туловище: крепко, нервно. Глаза глядели куда угодно, но не на обнажённого до пояса Мирака. — Ну чего ты? — уточнил он, окончательно выходя на берег и встав так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Это совсем не больно, обещаю. Я буду держать, не упадёшь, не бойся. Да и волны в этой бухте… — Ты и меня будешь трогать? — выпалила Каана, алея. — Как Далию, за грудь? И так сказала это, что Мирак моментально почувствовал себя виновным в каком-то страшном разврате. — Я не собираюсь трогать тебя за грудь, Каана! — выдохнул он, не зная, возмущаться ему или хохотать. — А её тогда почему трогал? — чуть не взвизгнула Каана, наконец посмотрев ему в глаза. Лицо её пылало, кулаки крепко сжались, а в глазах заискрили молнии. Впрочем, она тут же отвела взгляд и сморщилась, явно сердясь на саму себя за вспышку. — То есть… Она же была постельной рабыней, и это издевательство какое-то в день освобождения, вот так её мацать за это место… Каана залилась краской ещё сильнее и умолкла. Видно, понимала, что язык несёт её не в ту степь. — Да не трогал я! Послушай, Каана… Посмотри на меня, пожалуйста. Она невольно подчинилась. И от созерцания смущённой мордахи Мирак невольно умилился. Он коснулся себя самого на пальм ниже ключиц. — Вот сюда жрец традиционно ставит личное тавро своей наложнице. Может, ты и сама замечала у Далии или фриллы Сив в разрезе платья тонкие шрамы? Это оно. Жреческое клеймо — самое сильное, оно отменяет любое другое, ставили ли прежде отметку на руке, как у тебя, на ноге, как у строителей, каменщиков, копателей рудников, на бедре, как у девушек из публичных домов или на затылке, как у рабов-учителей и библиотекарей. Снять такое клеймо может лишь служитель высшего жреца, с его благословения, или же сам высший жрец. И чтобы снять, нужно дотронуться. Ты же видела, ниже моя ладонь не спускалась. Мне бы и в голову не пришло «мацать» кюну. Да и кого угодно другую, без её на то согласия. Каана закусила губу, насупилась. — Я не… Я не вглядывалась. Увидела, что ты руку потянул и отвернулась. — Видимо собственный тонкий лепечущий голосок рассердил её. Так что со следующей фразой голос окреп, зазвучал с вызовом. — Почём мне знать, какую вы, норды, ещё гадость придумаете. Если ваши жрецы-извращенцы имена свои людям на гру… почти на гру́ди ставят, мало ли, может чтобы снять, надо и вовсе… Она не договорила, но Мирак понял. — Уверяю тебя, ничего такого не нужно. А у тебя всё ещё легче. Тут просто запястье. Но да, его мне надо потрогать. Без этого никак, уж прости. Разрешишь? Каана фыркнула. Мирак интерпретировал это как «да». Она потопталась ещё немного. — Вчера там, на поляне, они все… — И осеклась, передумав продолжать. — Мне тоже надо снимать верхнюю одежду? — Можешь оставить. Да только так замёрзнуть больше шансов. Сама решай. Если что — я могу разжечь огонь. И отвернулся. Подумав минутку, Каана всё же стянула верхнюю блузу и юбку, оставшись в нижней рубашке. Нарочито высоко задрав голову, отвергла руку помощи. Мирак уже довольно хорошо изучил повадки неугомонной манмерки и понимал — показательной спесивостью она борется со страхом. Поэтому спокойно проследовал рядом и притворился, что не заметил, как Каана неловко запнулась о спрятавшуюся в песке крупную раковину. Приготовился ловить, но виду не подал — испытаний гордости Каане явно хватало. Когда вода доставала манмерке по пояс, она обернулась. — Так пойдёт? — Более чем. Он взял её за руку. Опустил запястье под воду. Произнёс открывающее обряд заклинание. Теперь оставалось только ждать. И делать это было приятней за разговором. — Красивый венок у тебя. Сама сплела? Он успел считать тень подавленной улыбки до того, как Каана нахмурилась. — Мама научила. Но манмеры плетут для себя, не для ворожбы. — Тебе идёт. Научишь? Каана удивлённо приподняла брови. Он ухмыльнулся. — Мне в этот раз не досталось венка. Сам бы себе сплёл. А то вы ходите все такие красивые. Я, может, тоже хочу. — Не без удовольствия увидев, что суровая складка на смуглом лбу разгладилась, он тут же перевёл тему. — Почему решила выбрать для себя горноцветы? — Они синие. Теперь была очередь Мирака гнуть брови. Изгиб углубился после того, как, глянув ему в глаза, Каана резко отвернулась и снова поморщилась. — Это цвет моего рода. Мирак понимающе кивнул. Забавное совпадение — название её манмерского рода и его «гвардейский» псевдоним звучали одинаково. Пусть и переводились по-разному: в наречии полуэльфов «маар» значило «море», а на языке драконов — «угроза». Он-то, мальчишкой выбирая своему альтер-эго без маски прозвище, решил взять что-то покороче и позвучнее. Став чуть старше думал было сменить, но узнал перевод с манмерского и оставил Маара. Двойное толкование показалось ему красивым. Удивительно, что много лет спустя ему на голову, в буквальном смысле слова, сверзилась с крепостной стены девушка, носившая такое родовое имя. Маленькая «воровка» с синими бусинами в волосах. — Твои предки из мореходов? Каана пожала плечами. — Не знаю. Прабабка из чистых кимеров была. Бабушка рассказывала, что её родители, видать, бежали от чего-то. Что нашли её, крохой полуживой, в разбитой лодке, в обнимку с трупом женщины. Лодку ту прибило к докам мерского портового городка. Прабабке было года три и она такая напуганная была, что и словечка не могла сказать. Вот и дали имя родовое — Маар, раз из моря пришла, а другого не помнила. — взгляд Кааны стал задумчивым. — Прабабка, говорили, плавала как рыбка. Дни и ночи могла в воде проводить. И бабушка в юности тоже. А потом началась война. Из городка того моя семья уехала. В Предел, в обособленную деревню далеко от моря. Мама и я уже его не застали. И плавать я так и не научилась. Хотя у нас говорят: как на роду написано, так надо… Клеймо на запястье ярко полыхнуло — Каана удивлённо выдохнула, так и не договорив. Мирак крепче сжал её руку ладонью. Бережно накрыл клеймо второй. Приподнял над уровнем воды, начал наговор. Касание окутало уютное тепло, под пальцами закололо. И только теперь, почувствовав его магию, Каана наконец дала волю эмоциям, обнажила своё волнение. Он слышал, как она часто-часто задышала. Видел, как широко распахнулись карие глаза, поймал испуганный взгляд и улыбнулся, успокаивая. Невольно погладил нежную кожу. Почувствовал, как дрожь прошила её тело. Венок на голове скособочило, и вскоре он держался, как и хозяйка, на чистом упрямстве. Море, когда-то давшее предкам Кааны имя, приподнялось, гулкая волна плеснула на клеймо, обхватила руку Мирака и руку Кааны рябящим тугим браслетом. Жидкая масса полыхнула и стекла, унося с собой краски рабской татуировки. Губы Кааны трепетали. Казалось, манмерка вот-вот расплачется. — Свободна? — ломко спросила она. — Больше не собственность драконьего жреца? — Свободна, маленькая воровка, — улыбнулся Мирак. В следующую секунду она его обнимала. Он, опешив на мгновение, ответил. Его тут же окунуло в одуряющий запах горноцветов, смеживавшийся с тонким ароматом лаванды. Мирак склонил лицо, вдохнул поглубже и ещё шире заулыбался, словно шальной. Ещё немного опустил голову. Задел носом плетение и невольно столкнул венок. С легким плюханьем, украшение упало на воду. И Мирак, особо не задумываясь, тут же его поднял. Когда объятье, наконец, распалось, протянул владелице. Каана замерла, словно засомневалась, а затем покачала головой, смущённо обняв себя руками. — Раз так понравился, бери. Я себе ещё сплету. Всё равно у тебя самого вряд ли что-то нормальное получится сделать в ближайшее-то время. — Первый подарок свободной Кааны? — благодарно кивнул Мирак, надевая венок на голову. — Да, Маар. Подарок Кааны, которая теперь имеет право иметь и отдавать что-то своё. Они брели к берегу и пока шли, он ощущал, как клокотала целая буря чувств в низенькой девушке, медленно шагавшей по левую руку. Каана невидящим взглядом вперилась куда-то вдаль, а её руки легонько поглаживали волны так, словно те были живым существом. В каждом её жесте сквозил тихий, неверящий восторг. Свободная после стольких лет, счастливая… но словно не знающая, как это счастье прочувствовать до конца. Мирак остановился, когда вода уже едва доставала до колена. — Каана? Она обернулась. И так посмотрела, что он понял ещё до того, как спросить: она согласится. — Хочешь, поучу тебя плавать? Раз уж на роду написано, почему бы свободной Каане не попробовать?