Окольный путь домой

– Ничего страшного, серьезно. Просто дай я посмотрю. – Ни в коем случае. Скрестив руки на груди, она капризно отворачивается от экрана, сидя без макияжа, с забранными в пучок волосами… Интересно, кто в последний раз видел ее такой. – Ты просто ждешь, чтобы я это сказала. Она не отвечает, но снова переводит на тебя взгляд. У тебя вырывается нетерпеливый вздох: она действительно самый несносный человек в мире. – Ты прекрасна. Настолько прекрасна, что ни в какие ворота не лезет. И неважно, если тебя плохо постригли, на твою красоту это никак не повлияет. Просто… покажи. Проигнорировать такую тираду она не в состоянии, поэтому поворачивается к тебе полностью, и… ты замечаешь какую-то тень на ее горле. – Что это у тебя… с шеей? Она на секунду прищуривается, но быстро запускает руку в волосы, чтобы распустить их. Встряхивает головой… Она права: ее постригли позорной лесенкой. Ты зажимаешь рукой рот. Может, если посильнее надавить, у тебя получится не улыбнуться. А может, и нет. Она смущенно теребит волосы – там, где над плечами виднеется тупой ровный срез на фоне более длинных прядей. – Что скажешь? – спрашивает она нерешительно. Замявшись, ты стараешься ответить подипломатичней: – Ты очень красивая. – Ой, заткнись, – огрызается она, но ты только смеешься. – Получилось не так уж и плохо. – Херня какая-то. – Волосы скоро отрастут… – обнадеживающим тоном сообщаешь ты. – Я просила мягкий каскад, мягкий! Когда мастер вякнула насчет чаевых, я чуть не воткнула ей в руку ножницы. Ты не можешь сдержать смешок, который, кажется, выдергивает ее из упаднического настроения, потому что она смеется вместе с тобой – до слез, так что ей приходится вытирать глаза. За несколько прошлых недель ты не раз замечала, как с ней весело, как сильно она тебе нравится. Нравится вот такой – когда пытается дуться через смех, – но и ее более привычная расчетливая, экстравагантная версия тоже. Тебе нужно разобрать ее на части, обладать ею, выучить ее наизусть. – Почему ты больше не хочешь убивать? – Вопрос вырывается сам собой. Она перестает смеяться и пристально смотрит на тебя. – У меня такое чувство, будто ты резко превратилась из хорошего полицейского в плохого. – Она добавляет более холодно: – Мне казалось, что у нас тут особый момент. – Да, так и было… так и есть. Извини. Я не собиралась превращать это в допрос. – И давно ты хотела спросить? – Я уже спросила один раз, перед танцем. Она медленно выдыхает. Начинает забирать волосы в пучок, но, опомнившись, позволяет им снова упасть на плечи. – Я… – говорит она, но осекается. – Ты не обязана мне ничего объяснять, если не хочешь. Я просто… Из того, что я горю желанием знать тебя, совсем не следует, что ты должна мне обо всем рассказывать. Она смотрит на тебя в упор. И снова у тебя не выходит прочитать выражение ее лица. – Просто не хочу больше. Мне не нравится, как я себя после этого чувствую. Или… – Она умолкает, рассерженно тряхнув головой. – Я не знаю. Не знаю, как дать тебе то, что ты хочешь. – Что-то произошло? Она беспокойно ерзает на месте, но затем пытается взять себя в руки. Поразительно, как она порхает от одного образа к другому. Интересно, на каком она сейчас остановится. – Ну, как сказать… Я съездила в Россию. Разыскала семью, которая от меня отвернулась. Вспомнила, что превратило меня в монстра. Убила собственную мать. Ничего особенного. Ну и что на это можно ответить? У тебя миллион вопросов, но ты понимаешь, что она и этим-то не хотела делиться. В затянувшемся молчании она снова начинает ерзать. – Значит, стандартно травмирующий семейный визит, – не подумав выдаешь ты. Черт, ты же хотела сказать что-то глубокомысленное в поддержку!.. Она на секунду замирает, но потом разражается хохотом, и ты присоединяешься. Тебе приятно, что получилось ее развеселить. – Если ты хочешь поговорить об этом… в смысле, по-настоящему… я выслушаю. – Спасибо. От ее улыбки сжимается сердце. Ты улыбаешься в ответ. Но кое-что просто нельзя отложить на потом. – Сколько раз тебе пришлось убить с тех пор, как ты решила, что больше не хочешь? Она снова серьезная, с ужасно, невыносимо грустным взглядом. – Шесть. Может, семь… Черт. Ты не думаешь, что способна ненавидеть людей так, как сейчас ненавидишь Каролин. – Моя девочка… – выдыхаешь ты, не зная, что и сказать, как утешить… Изображение нечеткое, но даже так виден влажный блеск ее глаз. Она небрежно взмахивает рукой. – Неважно. Еще один месяц, и я вернусь домой, мы найдем квартиру, я ее обставлю, ты будешь от нее без ума, и мы просто начнем… жить. Всего четыре недели в обмен на вечность вместе. Это мелочи. Она говорит это с такой силой, что непонятно, пытается убедить тебя или себя… и снова меняет образ – не так плавно, как обычно, однако ты не заостряешь на этом внимание. – Значит, прошло уже пять минут с тех пор, как ты рассказывала мне, какая я красивая. Пора повторить. – Хорошо, хорошо, – тихо смеешься ты. – Не просто красивая, а самая прекрасная. Невыразимая, сногсшибательная. Я могла бы смотреть на тебя всю жизнь и не насмотрелась бы. Но постригли тебя отстойно. – Какая ты жестокая, – шмыгает носом она. – В сто раз хуже меня. Что-то замирает у тебя внутри, несмотря на ее шутливый тон. Ты думаешь о припухшей щеке, о порезе над бровью, о плохо скрытых синяках у нее на шее, о своем молчаливом бездействии, когда Каролин выдвинула условия… И тебе кажется, что в этой шутке есть немалая доля правды.