Хён, я тебе правда нравлюсь?

°.°.°.°♡♡♡°.°.°.°

      Тэхён нервно мерил плитку коридора кругами, закусив губу до крови, пальцы судорожно сжимались и разжимались, не зная куда деть предательскую дрожь. Каждая секунда ожидания вонзалась под ребра ледяной иглой. Полчаса… Полчаса с тех пор, как дверь палаты закрылась за медицинским персоналом, скрывая за запахом стерильности медный запах крови, смешавшийся с приторно-кислым лимоном — страхом. Нервы альфы были натянуты до звона, как струны перед разрывом. Каждый щелчок каблуков медсестры по коридору заставлял сердце бешено колотиться — обманчивая надежда.       Когда дверь наконец скрипнула, Тэхён замер на середине шага, будто вкопанный. Из палаты вышел мужчина в слегка помятом белом халате, сдвинув хирургическую маску с носа. Тени под глазами врача говорили о долгой смене, но взгляд был острым, оценивающим.       — Ким Тэхён? — чуть звонкий, усталый, но чёткий голос прозвучал негромко. Но гробовой тишине коридора ударил, как гонг.       Тэхён резко обернулся, сглотнув ком, вставший в горле. «Говорите, не томите», — бежала в голове одна мысль, но губы онемели. Он лишь кивнул, впиваясь взглядом в лицо врача, пытаясь прочесть хотя бы в глазах не утешающую новость.       Мужчина напротив усмехнулся, снимая маску. Под ней скрывалось лицо, которое Тэхён не видел года три, но узнал бы в толпе. Пак Чимин, его друг по университету — хоть и учились в разных корпусах — с которым они прошли огонь и воду. Он бы многое сейчас хотел припомнить из прошлого, но хмурый вид мужчины, и вмиг исчезнувшая улыбка, вернули его в жестокую реальность.       — Наверно, и не узнал старого друга, — вздохнул Чимин. — Ладно, не до сантиментов. Твой парень: угроза выкидыша, частичная отслойка. Сердцебиение плода хорошее, пока. Кровотечение остановили, — взгляд друга вмиг стал более острый и угрожающий. Пак знал Тэхёна вдоль и поперёк, знал, что за свою омегу горой встанет. А что по итогу…       Чимин шагнул вплотную, его голос стал тише, но острее.       — Постельный режим. Абсолютный. Никаких посетителей, кроме тебя. Никаких волнений и слёз. Твой долг — быть его опррой и защитой. Переживать или рыдать будешь дома, в дýше. Сейчас — только спокойствие и уверенность. Зайдешь к нему, когда подготовим. И да, — он пристально посмотрел на Тэхёна, — расслабься хоть немного. Он не должен видеть твоё нервное состояние.       Ким медленно кивнул, не сводя глаз с давнего друга. Взгляд их скрестился — в глазах Чимина читались усталость, стальная воля и что-то ещё… Упрёк? Разочарование? Всё невысказанное, все вопросы о прошлом давили грузом, но язык, предательски онемевший, повиновался лишь одному порыву:       — Когда, — голос сорвался, Тэхён сглотнул, выуживая слова наружу, — когда его можно забрать?       Пак не отвел взгляда. В его глазах читалась теперь не усталость, а железная решимость врача, знающего цену ошибке.       — Послезавтра. Раньше — ни на час, — он сделал микро-паузу, давая немного осмыслить слова. — Если ты обеспечишь ему дома идеальный покой; если он не сделает ни шага без твоей помощи; если ни одна слезинка не упадет; если ты будешь скалой, а не тряпкой. Два дня здесь под капельницей и моим наблюдением. Потом — твоя очередь нести ответ за обе жизни. Справишься?       Ким лишь кивает. Движения кажутся чужими, механическими. Он опускается на банкетку, словно марионетка с перерезанными нитями. Спина упирается в стену — твердая, неумолимая, как и условия Чимина. Небольшое облегчение? Да. Но пустота на месте прежнего ужаса оказалась невыносимо гулкой.       Чимин задерживает взгляд на секунду дольше. В его глазах — не просто оценка состояния, а тень той самой старой обиды, о котором они оба молчат. Он резко отворачивается. «Держись, дурак», — будто бы говорит его уходящая спина.

°.°.°.°♡♡♡°.°.°.°

      Намджун сидел на диване, его обычно безупречная осанка сломана под тяжестью вчерашнего вечера. Пальцы, сжатые в замок на коленях, побелели от напряжения. Прошедший вечер оказался не «немного трагичным», а оглушительным провалом, крушением всех его представлений о контроле. Во всяком случае, Тэмин не переставал метать в него ледяные молнии взгляда и горечь немых упреков.       Омега спустился со второго этажа, шаги его были тяжелыми, будто тащил невидимый груз. Он беззвучно опустился на противоположный край дивана, между ними зияла пропасть, шире, чем весь диван. Укладывать Уён, весь вечер проплакавшую и порывающуюся отправится за парой, было сложно и больно.       Тишина повисла густая, липкая. Намджун чувствовал её вес на своей шее.       — Ну что, доволен? — голос Тэмина прозвучал негромко, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец тишины, резанув ее лезвием. — Сына, считай, потерял. Вряд ли он тебя простит так быстро. Внука, — он сделал паузу. Не рыдание, а сдавленная дрожь прокатилась по его горлу, заставив сжать веки на мгновение. — Внука мог не увидеть, подорвав здоровье омеги. Этого тебе будет достаточно, чтобы убедиться, что это не спектакль одного актёра?       Тэмин и сам не знал, что чувствовать. Гнев? Да. Разочарование? Бесконечно. Но сквозь них пробивалась ледяная струйка страха. Парень, ещё школьник, и беременность — более чем неожиданные новости. А его свели к роли «актёра» в чьей-то трагедии. Этот юный омега, измученный, напуганный, едва не потерявший ребенка… Неужели Намджун всё ещё видит только интригу?       Намджун вздрогнул, будто его хлестнули. Его плечи напряглись до боли, челюсть сжалась так, что заныли зубы. Простит? Как нож в спину; Тэхён бывает иной раз очень злопамятным. Подорвал здоровье парня? Возможно. Особенно, если учесть, что оба сейчас в больнице.       Стыд и вина, раскаленные докрасна, обрушились лавиной. Хотелось зарычать по-звериному. Тэхён сам виноват. Этот омега стал его слабостью! Но звук застрял в горле, превратившись в хриплый, сдавленный стон. Он лишь резко вскинул голову, и его взгляд, полный ярости, боли и немой мольбы о прекращении этого допроса, впился в Тэмина.       Но сквозь ад вины пробивалось другое. Спасительная соломинка для его разбитого эго. Подвох. Он чувствовал его в костях. Мысль зашевелилась, ядовитая и живучая: если это не слабость? Если это расчёт? Юный омега, ловко прикинувшийся жертвой, чтобы привязать альфу навечно, вырвать его из семьи, получить статус и деньги? А эта кровь — драматичный финал первого акта? Логика кричала о безумии этой теории, но подозрение, как яд, разливалось по венам, предлагая ложное убежище от невыносимой вины. Его губы дрогнули, шепча что-то беззвучное, а в глазах, поверх стыда, вспыхнул знакомый Тэмину холодный огонек паранойи и вопроса: «ты уверен, что не ведёшься на спектакль?»       Время будто застыло. Воздух в комнате был спертым, тяжёлым, как свинцовая пыль. Рассвет за окном поднимался в замедленной съемке — кроваво-багровые полосы зари ползли по небу, не принося света, лишь подчёркивая синеву ночи в углах комнаты. Медленно. Безрадостно.       И в эту мертвую тишину, в этот остановившийся мир, гулко хлопнула дверь в прихожей. Тэхён вернулся домой.       Он стоял в дверном проеме, залитый тусклым светом прихожей, фигура казалась ниже, из-за ссутуленной спины, и угловатее от усталости. Тени под запавшими глазами были густыми, волосы в беспорядке. Весь его вид кричал о бессонной ночи, проведенной в больнице.       Тэмин, который только что бесцельно бродил по гостиной, пытаясь размять одеревеневшие от напряжения мышцы, резко обернулся на звук. На мгновение в его глазах мелькнула безумная надежда, тут же придавленная страхом. Он сделал шаг навстречу.       — Тэхён?.. — голос сорвался на шёпот. — Как… как Чонгук?       Тэхён медленно вошёл в гостиную. Его взгляд, тяжёлый и безэмоциональный, скользнул по фигуре отца, сидевшего на диване, погруженного в собственные мысли. Задержался на нем на долю секунды — достаточно, чтобы передать ледяное презрение и стену недоверия. Потом, словно отсекая ненужное, перевёл его на Тэмина. В глазах папы он прочёл то, что искал — искренний, неистовый страх за омегу.       — Пока всё в порядке, — голос Тэхёна звучал хрипло, выдавленным из пересохшего горла. Он медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки больничных образов. — Отслойка есть, гематома. Но стабильно. Сердцебиение сильное. Постельный режим, препараты — строго по расписанию. Домой, — он сделал паузу, сглотнув ком, — домой его отпустят только завтра. Если ночь пройдет без угрозы.       — Господи, — Тэмин выдохнул, как будто он сидел под дверьми палаты, ожидая результатов. Он схватился за спинку кресла, вдруг ослабев, плечи его дрогнули. Слёзы облегчения, сдержанные всю ночь, наконец выступили на глаза. — Слава Богу… Слава Богу…       На плечи внезапно, почти неловко, легли лёгкие, но неожиданно тёплые ладони. Намджун. Прикосновение было кратким, неуверенным, словно касались раскаленного металла, но в нем — сквозь всю ночь гнева и подозрений — пробилась немота поддержки. Пальцы альфы дрогнули, едва коснувшись ткани рубашки сына, после быстро, словно и не было этого действия, спрятались за карманами чёрных брюк.       Тэхён замер на ступеньке, спиной к ним. С минуту он просто стоял, чувствуя на плечах призрачное тепло этого жеста, смешанное с ледяной тяжестью всего случившегося. Он медленно обернулся, взгляд его скользнул поочерёдно от родителя к другому. Как бы отец ни был жесток… Как бы ни ранил… Кровная связь тянула к нему старой, незаживающей болью. Любовь? Да. Но сейчас… Сейчас эта любовь была похожа на сломанное крыло — оно было, но лететь не могло. Он не был готов ни к разговорам, ни, тем более, к прощению. Когда-нибудь… Может быть… Когда Чонгук будет улыбаться без тени страха, когда живот его округлится без угрозы. И когда сам омега скажет «прощаю». Но не сейчас. Сейчас ему нужно было…       — Я пойду наверх, — голос прозвучал тихо, но чётко, прервав тишину. — Отдохну. Ли Ши подготовила комнату для вас ещё вчера. Спокойной но… — он чуть запнулся на привычном «спокойной», потому что покоя не было ни в ком. — Добрых снов.       И он пошёл наверх, не оглядываясь, шаги его глухо отдавались по деревянным ступеням. Но не в свою пустую, слишком большую теперь спальню, где еще витал запах лимона и утреннего нервоза. Он свернул к комнате Уён. Ему нужно было забраться под её одеяло, прижать к себе этот маленький, дрожащий от пережитого ужаса комочек. Им обоим сейчас отчаянно не хватало того самого фантомного тепла — тепла Чонгука, его тихого смеха после вопросов альфочки во время прочтения сказки, его успокаивающего запаха, его уверенных рук, поправляющих одеяло. Только так, обняв последнюю частичку своего омеги, оставшуюся здесь, он мог надеяться уснуть.       Родители альфы застыли в гостиной, как изваяния, погружённые в предрассветные сумерки. Минут десять, может больше, длилась эта звенящая тишина. Ни звука, кроме мерного тиканья старинных часов да далекого карканья вороны за окном — вестницы окончательно рассеявшейся ночи. Каждый думал о своём: Тэмин — о хрупкости жизни и слезах Уён; Намджун — о дрожи в собственных пальцах, коснувшихся сына, и о пропасти, которую, кажется, уже не перейти. И только когда первые по-настоящему золотые лучи солнца, не багровые, а чистые, робко тронули подоконник, они поднялись, без слов, и молча поплелись в гостевую комнату, унося с собой груз несказанного и тяжесть рассвета, который не принес облегчения, а лишь очертил контуры новой, незнакомой реальности.