Хён, я тебе правда нравлюсь?

°.°.°.°♡♡♡°.°.°.°

      Пробуждение было не из приятных. Сначала — стерильный запах антисептика, въевшийся в слизистую. Потом — приглушенный гул утреннего отделения: скрип тележки где-то вдали, мерные шаги дежурной медсестры, тихое пищание монитора у изголовья.       Чонгук лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к собственным ощущениям. Они были странными — будто тело одновременно и пустое, и непомерно тяжелое. Где-то в глубине, под слоем лекарственного отупения и усталости, жила тихая, но упрямая тяжесть, приковывающая его к постели. Он боялся пошевелиться, будто малейшее движение могло разрушить хрупкое равновесие, достигнутое капельницами и уколами.       Медленно, почти не дыша, он опустил ладонь на живот. Под тонкой больничной простыней и кожей угадывалось едва заметное напряжение. Это было похоже на чудо и приговор одновременно.       — «Я всё ещё не верю, — мысленно прошептал он. — Это будто сон», — он снова прикрыл глаза, глубоко вздыхая. Тупая боль во всех мышцах отзывалась неприятной, но терпимой ломотой — словно тело вспоминало каждый момент того вечера, каждый мускульный спазм страха.       Дверь в палату бесшумно приоткрылась. В приглушённом свете он узнал силуэт дежурного врача — того самого, с усталыми, но спокойными глазами.       — Не спите? — голос мужчины был тихим и ровным, специально выверенным, чтобы не напугать.       Чонгук медленно перевел на него взгляд. Сознание слегка затуманено, мысли плывут. Он даже не сразу осознал, что врач уже стоит рядом, сверяя показания аппаратов. Вопрос так и остался без ответа.       — Данные хорошие. Стабильные, — тихо начал врач. — Сердцебиение в норме. Гематома не увеличивается. Самое страшное, похоже, позади.       От этих слов по телу Чонгука разлилось слабое, почти невыносимое тепло, смывая часть леденящего страха. Даже неожиданная беременность уже пробудила в нем глухое, инстинктивное чувство ответственности, от которого временами становилось не по себе от собственной беспомощности. А сейчас, после осознания, что он действительно может потерять ребенка, стало еще тяжелее. Он закрыл глаза, чувствуя, как веки начинают пощипывать от подступающих слёз.       — Спасибо, — хрипло выдохнул он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Не благодарите. Сейчас ваша задача — отдыхать. Абсолютный покой, никаких тревог, — врач поправил капельницу, движения точные и уверенные. — Ваш альфа был здесь ночью. Долго не отходил. Очень настойчивый мужчина, — в голосе доктора прозвучала легкая, понимающая улыбка.       При упоминании Тэхёна по телу Чонгука пробежала знакомая волна — смесь тоски, стыда и дикой, животной потребности в его близости. Он чувствовал его отсутствие как физическую боль — фантомную ломоту в костях.       — Он… скоро приедет? — тихо спросил Чонгук, ненавидя себя за эту надежду в голосе.       — Не могу знать. Но уверен, что в ближайшие часы точно наведается, — тихо усмехнулся врач, отходя к двери. — Отдыхайте.       Дверь закрылась, оставив его наедине с тиканьем аппаратуры и собственными мыслями. Он снова положил руку на живот, представляя, как Тэхён делает то же самое — его большая, теплая ладонь поверх его собственной. Эта мысль была его личным обезболивающим, от которого он тихо простонал, не открывая глаз и слегка сгибая ноги в коленях от охватившей его слабой, но сладкой истомы.       За окном ночь начинала отступать, уступая место первым, робким проблескам рассвета. И в этой предрассветной тишине Чонгук дал себе слово, что постарается защитить эту крохотную жизнь. Что постарается принять реальность происходящего и, возможно, однажды услышит заветное слово «папа».       Он наконец позволил себе погрузиться в короткий, тревожный сон, где палата пахла не антисептиком, а лимонным парфюмом Тэхёна, а его рука была крепко сжата в чьих-то сильных, надежных пальцах.

°.°.°.°♡♡♡°.°.°.°

      Сознание настигло его внезапно, не пробуждением, а гудящей головной болью. Память, точная и безжалостная, выложила перед ним кадры вчерашнего вечера: ужин, вспышка ярости, алая кровь, огни «скорой помощи», белые стены больницы, голос врача, отчеканивающий диагноз. Вес этого воспоминания придавил его к матрасу, физически ощутимой тяжестью. Он не стал отторгать это. Позволил осознанию накрыть с головой, принял этот удар.       Первым пришло осознание не места, а звука. Мелкие прерывистые всхлипывания. Потом — теплый груз на груди, маленькое сердце, стучавшее в унисон его собственному. Уён. Её доверие, её потребность в защите стали причиной, почему он не погрузился в пучину обвинений самого себя и своей безответственности.       Ночью он долго лежал с открытыми глазами в темноте, перемалывая одно и то же: не смог вовремя остановить отца, не смог защитить свою омегу. Мысль о том, что его собственная неуверенность, его попытка играть по чужим правилам привели к этой катастрофе, оставляла во рту вкус неприятной горечи. От этого на душе становилось не просто паршиво — словно все внутренности вывернули наизнанку и посыпали солью.       Он замер, не шелохнувшись, не потому что не хотел разбудить, а потому что давал себе эту минуту, — минуту тишины и тактильного контакта — чтобы собрать волю в кулак. В доме было тихо. Слишком тихо. Та тишина, что наступает после осознания катастрофы. И он лежал в её эпицентре, с ребёнком на груди, который искал у него защиты, в то время как сам он отчаянно нуждался в другом тепле — том, что осталось за стенами этого дома, в стерильной больничной палате.       Всё это казалось безумием.       Горькая усмешка коснулась его губ. Не такого результата он ждал от вечера с родителями. Он позволили себе глубокий вздох, прежде чем переложить девочку на соседнюю половину кровати. Та что-то сонно промямлила, но не проснулась. С тихим выдохом облегчения он аккуратно встаёт с постели и направляется к выходу. Ему нужно выпить кофе или что покрепче. А лучше всё и сразу.       Внизу царили тишина и порядок. С кухни тонкой струйкой слышался приятный аромат свежей выпечки и заваренного кофе. Маниакальная надежда, что это был его омега поселилась в его голове.       Но реальность была жестока — Тэмин был дома. Тэхён остановился в дверях, его взгляд — ясный, немного усталый, но собранный — скользнул по кухне, фиксируя детали: собранная аптечка на столе, ключи от машины на видном месте, его собственная куртка уже на вешалке у выхода; папа стоял у плиты, что-то помешивая.       Взгляды их встретились. Тэмин, развернувшись с кружкой в руке, не стал подбадривать улыбкой — он видел, что сыну нужна не жалость, а поддержка. Его кивок был коротким, но дающим понимание, что он не один.       — Как себя чувствуешь? — задаёт он простой вопрос. Но от того нелёгкий.       — Не очень, — голос Тэхёна был низким и ровным, но в этой ровности сквозила опасная сталь. Он отодвинул стул и рухнул на него, позволив телу на мгновение предать свою усталость. — Всё ещё не могу осознать, что это произошло. И всё из-за отца, — он прикусил губу до боли, силясь не сжать поданную кружку до хруста костяшек.       — Тэ, — тяжело, с грузом прожитых лет и тысячи таких вот «миротворческих миссий», вздыхает папа. — Я… понимаю твою злость, но, может…       — Что «может»? — голос Тэхёна не повысился, он заострился, как клинок. — Мой омега и мой ребенок чуть не погибли из-за его абсурдных высказываний! А если бы Чонгук остался бесплодным?! Ты представляешь, как это могло повлиять на его состояние? — этот вопрос прозвучал не как утверждение, а как крик души, вырвавшийся сквозь плотину контроля.       Тэмин отшатнулся мысленно, но не физически. Он не стал спорить. Тэхён был прав. Абсолютно. Намджун, будучи вспыльчивым по натуре, мог смести всё на своем пути, не думая о последствиях. Даже Тэмин, прошедший с ним бок о бок всю жизнь, часто оставался лишь смиренным слушателем, пытающимся сгладить углы его колких слов.       — Да, ты прав, — выдохнул он, отступая. Он не будет лезть в эту битву двух альф. — Но пообещай, что не будешь рубить сгоряча, — и устремил на родную кровь взгляд, в котором смешались мольба и предостережение.       Тэхён не отводил глаз. Он выдерживал взгляд родителя, научившись этому давно — не опускать глаза, когда от него ждут ответа за его ярость. Но и давить не стал — папа ни в чём не виноват. Так же, как и он, переживает о состоянии его возлюбленного, так же старается поддержать. Тэмин всегда был таким для единственного сына — тихой и безмолвной поддержкой.       — Я постараюсь, — тихо, но чётко отозвался он, заключая в этих словах не обещание, а устный договор с самим собой. А после взял кружку, отпивая наконец глоток горького, обжигающего напитка.       В наступившей тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, каждый думал о своём. Тэмин — о муже, который укатил под покровом утра, не сказав ни слова. Наверняка переосмысливал вчерашние слова и своё поведение. Всегда так было: наломает дров, наговорит, а после ищет способ извиниться. Только сейчас было не до извинений. Цена ошибки оказалась слишком высока.       Тэхён — о работе и дальнейшей жизни с омегой. В ближайшие дни парня нельзя отпускать от себя ни на шаг. Ким просто не позволит себе подвергнуть пару такой опасности, как школьные коридоры, где в угоду нездоровой конкуренции подчас приходится тратить добрую половину нервов и здоровья. Не в этот раз и не в его положении. Осталось только придумать, как за ним следить, ведь не сможет же он целый месяц сидеть с ним дома. Если только…       — Дядя? Тэён? — они оба обернулись на сонный голосок.       На пороге кухни стояла Уён, потирая кулачками глаза, силясь не закрыть их снова. Её волосы взъерошены, пижамка помята, а в больших, ещё мутных от сна глазах читался немой вопрос ко всему этому странному, тихому утру, наступившему после вчерашнего крика и слез. Она обвела взглядом кухню, скользнула по серьезным лицам взрослых, и, не дав им вымолвить ни слова, выпалила с такой ййстремительной надеждой, что у Тэхёна похолодело внутри:       — А мы поедем к братику?       Тишина, повисшая после её вопроса, была особого рода. Не тяжёлой, скорее хрупкой, будто девочка невольно подбросила в воздух стеклянный шар, и теперь все замерли, следя за его полётом, когда тот разобьётся о кабельный пол кухни.       Тэхён на мгновение переводит взгляд на Тэмина, глаза которого смотрели точно на него с тихим вопросом и тёплой поддержкой. Собственные мысли о мести, работе и гневе рассыпались в прах перед этой простой, детской логикой. К братику. К Чонгуку. Это было не желание, это была аксиома в её мире. Раз братик в беде — надо ехать. Всё.       Горький ком в его горле растаял, сменившись решимостью. Он отставил кружку, и его голос, когда он заговорил, больше не звучал закаленной сталью, готовой расколоться. Он говорил теперь твердо и просто, без надрыва, но с такой незыблемой уверенностью, которая не оставляла места сомнениям или возражениям.       — Да, солнышко, — сказал он, и Уён тут же просияла, как будто он только что пообещал ей целое королевство. — Поедем. Сейчас позавтракаем и сразу поедем.       Он встретился взглядом с Тэмином и увидел в его глазах глубокое, безмолвное облегчение. Детский вопрос, простой и ясный, рассеял тень надвигающейся бури между отцом и сыном, указав единственно верный курс. Всё остальное — обиды, гнев, выяснение отношений — могло подождать. Сейчас главным был тот, кто ждал их в больничной палате, и маленькая девочка, которая верила, что они все вместе могут сделать мир снова правильным.