В моментах. Слеш-сборник

***

— В дельфинах есть что-то дьявольское, — ты говоришь, и я киваю, утыкаясь в висок, хотя даже представлять не хочу, как эта мысль пришла к тебе в голову. Там давно ветер плетет незаконное, и нечем мне это крыть. Пустота — это когда торчишь один в комнате и не знаешь, вернется ли кто-то нужный. Когда думаешь, что не знаешь ровным счетом ничего, мир состоит из осколков пляшущего на нервах времени, и нет такого, за что можно было бы зацепиться сознанием или взглядом. Метаморфозам подвержено все, что вокруг, и даже кофе в кружке вдруг обращается молоком — настолько прокисшим, что зубы сводит от свернувшегося, нутром чуешь, что дело кончится плохо, а подтвердить ничем не можешь. Дурацкая паранойя. Пустота — это смешавшиеся воедино, слипшиеся и день, и тьма, и зверь, что живет под ребрами, воет до нервного хрипа. Ты зовешь его, заклинаешь любимым именем, но чхать он хотел на твои мольбы. Слова ему ничем не помогут. Плоть, кровь и вены, по которым пульс бежит, и жизнь можно почуять, едва принюхавшись. Он жаждет того, кто нужен твоим ладоням. Пустота — это погасшие окна, звуки, которые меж губ не протолкнуть даже силой, и каждая попытка кончается бешеным взглядом в зеркало, радужкой, тонущей в расширившемся зрачке. Это непонимание и бессилие. Незнание. Когда мигрень горит пламенем, и тебе нечего ей предложить взамен своих свернувшихся наглухо мозгов, потому что единственный, чье присутствие может спасти, потерялся где-то в переплетениях судеб. Кончается пустота в один поворот ключа, короткое «Прости, самолет задержали, а телефон сдох» и зубы, вцепившиеся в загривок на избытке адреналина. Остальное — уже неважно. Все рассказы потом, подробности, даже ужин. Короткая вспышка страсти на грани ярости, тихий рык — и смех, с которого только мурашится. Легче. Мягче. Меньше помех. Пульс выравнивается. Рука в руке. Все становится по местам. И сигарету можно достать наконец, одну на двоих. — Так что еще, говоришь, есть в дельфинах?