be my shelter

«Хорошо, что кончается ночь, приближается день». Мартин Картер не мог поверить в то, что почти перестал видеть сны с Кайлом Коннором: безликое чудовище медленно, но верно уходило из больного сознания – на этот раз, кажется, навсегда. Чужое мерное дыхание рядом успокаивало: Мартину до боли был необходим кислород, но без Эдана дышать становилось невозможно. С самого дна истерзанного сердца поднимались страшные тени и не хотели уходить – Эдан прогонял их. Эдан одним взглядом способен был уничтожить любой – даже самый сильный – страх Мартина. Сквозь спокойный и безмятежный сон Мартину кажется, что кислород выбили из лёгких, и на подсознательном уровне он чувствует: Эдана нет. Тело будит человека, и человек вскакивает с кровати: сердце истошно кричит, на расстоянии чувствуя чужую боль: сердце кричит и надеется, что человек услышит. – Где же ты? – озадаченный шёпот, и Мартин улавливает едва заметный шум, доносящийся из кухни: бежит по чужому зову – чувствует, что в нём нуждаются. – Эдан... – Коуэлла находит лежащим на полу, с подтянутым к груди коленом – страшно напуганным, кажется, не так давно рыдающим – уничтоженным. Мартин по глазам понимает: Эдану больно. Садится рядом и, тщетно пытаясь унять дрожащие руки, притягивает свою единственно возможную любовь к себе - к груди, чтобы показать жизнь – вот оно, бьющееся сердце, любящее до беспамятства и умирающее в своей любви. Нам нечего бояться, пока наше сердце бьётся в такт с чьим-то другим. – Тише, маленький... – шёпот в шелковистые волосы, и Мартин больше почти не говорит: вместо тысячи слов хватает лишь сказанного через силу: «Его здесь нет. И он не заберет меня у тебя, слышишь?» Мартин, пройдя через гигантскую пустыню и огромный океан, обретает свой долгожданный покой, но Эдану больно: Мартин со своей темнотой борется уже не первый год, а Эдан видится с ней впервые. Глаза у неё страшные, дна у неё нет, но спасение, на которое Мартин никогда не надеялся, существует: потеряв себя, мы снова можем обрести себя друг в друге. – Я люблю тебя, – смотрит в пустые, но постепенно начинающие обретать оттенок понимания зелено-карие глаза своей любви и говорит: – Люблю, слышишь? Сердце кричит – отчаянно – и человек, кажется, слышит. Мартин ломает оковы, зовёт и помогает наконец проснуться. Мартин Картер отводит, рассеивает собою мрак, размыкает веки, заставляет своим присутствием вернуться в «здесь и сейчас», поверить и увидеть, что любой кошмар имеет свойство найти свой конец. И этот конец – поистине самый счастливый – в его руках, живых, теплых – не иллюзия, не страшный обман, поглощающий все здравое. Мартин с ним и живой, а, значит, Эдан смог пропустить через себя его боль. Эдан так хочет его позвать, но пересохшие губы лишь немного приоткрываются. Выдох ночных кошмаров и колотых ран в самое сердце. И вдох у него на груди. Мартин – не сон, не видение, а тот, кто в агонии, разбивая скорлупу, под которой прятались пустоглазые монстры, отдал ему свое любящее сердце. Эдан старается тянуться сам, сонный, слабый, совершенно не соображающий просто потому, что сильные руки обхватывают его крепче. Он глубоко вдыхает запах тела, мажет по коже губами и чувствует, как тело опутывает сладкая истома. Такое нужное – осознание и вера в его присутствия, ощущение живого, бьющегося сердца. Учащается пульс и дрожат руки от их общей силы, их общей любви. «Тише». Вжаться сильнее, ещё сильнее, до боли в ребрах, до цветных пятен перед глазами, пока не прозвучит его: – Я люблю тебя. Сердце оттаивает, удар за ударом, возвращаясь ритм – единый навсегда. Коуэлл моргает: уходит пелена, влага на губах соленоватая, но, кажется, на это можно не обращать внимания, ведь нет ничего более важного. Нет ничего, когда Мартин рядом. Когда Эдан слышит его «люблю». Эдан не может говорить громко, но знает хочет, хочет сказать ему, поэтому он тоже, больше чем обыкновенное «тоже» – он давно и по-настоящему. – Я тоже, – голос хрипит, но Эдан продолжает, не стараясь выглядеть лучше: – Я тоже люблю тебя, Мартин. Я так сильно тебя люблю. Одновременно с ним тянется и снова обнимает, крепко, оглаживая ладонями беспорядочно плечи, спину, шею – все, куда может дотянуться. Никаких больше остервенелых пряток – совершенно точно, особенно, когда спрятаться и не получится. Не получится спрятать «люблю». «Люблю», ломающее скорлупы, рушащее страхи и боль – на двоих лишь одно. Эдан знает, что любит. Всегда знал. И, что Мартин любит, он знает тоже. «Жизнь – она для тех, кто после пепелища осмелится возродиться» Солнце ласкает нежную кожу, и Мартин Картер просыпается. Прекрасное и тихое выражение лица Эдана видит рядом и так и ре решается будить. Мартин Картер, кажется, заново учиться просыпаться. Ласковое солнце заглядывает во все комнаты и освещает, вымещает собой все темные углы: боль прошлого – не пустой звук, но больше и не настоящее. От болезненных картин остаются все ещё немного болезненные шрамы, которые постепенно исцеляются. Нам любовь на то и дана как исцеление. Выйдя на балкон, Мартин смотрит в улыбающиеся глаза солнца, и позволяет себе улыбку в ответ: тьма уходит и, кажется, Мартин больше не должен бегать по углам в попытках спрятаться от ее страшного лица. Морозный ветер проводит легкую дрожь по покрывшейся мурашками коже, и Мартин завороженно наблюдает, кажется, первый в его жизни настоящий рассвет. Рождение света дарует ему настоящий покой. Надежное, долгожданное убежище. – Доброе утро, – заспанный голос, проводящийся электрическим зарядом по нервным окончаниям и отдающимся учащенно бьющимся сердцем, отрезвляет задумчивость. Губы сами находят чужую – ставшую родной – нежную кожу и бережно целуют в висок. Эдан Коуэлл отражает солнечный свет – собственный свет Мартина, и, кажется, что дара ценнее не существует. – Я люблю тебя, – шёпот сквозь едва заметные хрустальные слёзы – капли росы на предрассветной мокрой траве. – Я люблю тебя, – ответ Вселенной – не просто удар звука о пространство, а целое спасение от многолетней и непроглядной темноты. Мартин Картер счастливо улыбается, прижимая обмякшее тело близко к себе: уничтожающее желание поделиться солнцем, отдать собственное дыхание, забрать оставшуюся боль на себя – лишь бы так, не в темных углах, не в страхе и не со стекающей кровью на побелевших костяшках рук. – Сегодня меня ждут в «Shelter», - голос на грани сознания, исцелённого и возродившегося из пепла. – Или ты забыл, что я все ещё там работаю? – Эдан, – глаза в глаза, потому что по-другому невозможно. – Знаешь, я ни разу в своей жизни не пожалел о том, что пришёл в «убежище». Я обрёл нечто большее, чем пристанище пьяных и потерянных людей. – поцелуй в уголок губ. – Я нашёл смысл своего существования. Нет. Своей жизни. –Ты! - Эдан цокает, слегка отворачивая голову влево, картинно закатывая глаза. – Это так слащаво. Громкий смех прорезывает сомкнувшееся вокруг потерянной души пространство и окончательно разрывает железные цепи: сердце вдыхает полной грудью и кричит, будучи не в силах поверить в собственное исцеление — поёт оду великой Любви, силам которой нет равных на свете. У любви нет ограничений: она уничтожает и возрождает всё на своём пути. *** – Я всего лишь хочу, чтобы ты ещё раз поцеловал меня на прощание, – ловит пальцами подбородок, принуждая повернуться и посмотреть в бесстыжие глаза, хотя Мартин, кажется, и сам не сильно против. – Седьмой раз, милый, – возмущается мгновение, тут же целуя податливые, ласковые губы, которые так его манят. Поцелуй нежный, совсем невинный – чуть сладковатый, утренний – вкус рассветов и карамельного кофе. – До встречи, – Коуэлл чмокает в нос, делая шаг за порог. – Я ухожу, – поворачивает тело к лестнице, но взгляд не отводит от Мартина. – Смотри, я уже ухожу, – нахмурившийся Картер, удерживающий смех за плотно сомкнутыми губами, старается держаться серьёзно. – Спускаюсь, вот, все уже, – ставит ногу на ступеньку, и... Хохотать громко начинают одновременно, сгибаются пополам, перехватывая животы, выпрямляются, запрокидывая голову. А потом Эдан ловит взгляд, тут же понимая, – не может – делает шаг, подбегает, жадно набрасывается: прямиком в его объятия, тыкается носом в шею, все еще смеясь. – Это ведь любовь, Мартин. – Знаю, детка. *** У любви нет ограничений. И, если мы умираем, то возрождаемся для того, чтобы обрести своё собственное, долгожданное убежище.