be my shelter

– Чувак, вам с Эданом стоит перестать вжимать друг друга в каждую поверхность здания университета. Мартин хмыкает, с улыбкой удовольствия смотря на недовольное выражение лица Адама. – Завидуешь? – выгибает бровь. – Ну, нет уж, Эдану я совсем не завидую, – учебник прилетает Мартину прямо рядом с головой – успевает уклониться. – Такого кретина ещё выдержать надо. Картер со смехом замахивается чем-то первым попавшимся под руку на друга, но мягкая рука Беатрис останавливает его. – А я рада за вас, ребята, – доброжелательная улыбка, за которую Мартин подруге искренне благодарен. – Однако, Адам прав, ваш конфетно-букетный период порядком затянулся. – «Затянулся»? – друг фыркает, показательно кривясь. – Я терплю их обжимания уже как минимум три недели! – И будешь терпеть до конца жизни, – Мартин улыбается: не может отделаться от улыбке, потому что говорить об Эдане, думать об Эдане, вспоминать об Эдане – лучшее, что он умеет. И, по правде говоря, единственное, что он хочет делать. Ледяные пальцы рук, заботливый взгляд, смущённое выражение лица днем и остервенелые стоны, одно на двоих дыхание, дрожь по всему телу ночью. Мартин счастлив: улыбка Эдана стоит перед глазами, греет и не дает и шанса на освобождение. Мартин в плену. И Мартин об этом не жалеет. – Хэй, –мягкая рука аккуратно трогает плечо Картера: Мартин и не заметил, как закрыл глаза, думая о своей невозможной любви. Снова. – Мартин? Беатрис смотрит настороженно. Картер напрягается: хочет сказать что-то важное, но боится. Мартин знает этот взгляд: так каждый чертов человек смотрел на него два года назад. Жалостливо. Как будто он заслуживает жалости. – Ты расскажешь ему? Сердце пропускает удар – Мартин снова один на один с такой знакомой ему тенью. – Да. – удивленные глаза друга и одобряющие подруги – Картеру не нужны их жалостливые взгляды. Ему до дрожи необходим был лишь один: взгляд зелено-карих глаз. Понимающий. Способный навсегда закрыть глаза страшной пустоте. Зашить ей рот и столкнуть в глубокую бездну. Мартин не врет: он хочет рассказать. Потому что Картер не слепой: Эдан смотрит тревожно, спрашивает о запертой на три замка двери в его квартире и изо всех сил давит в себе любопытство – возможно, даже боится. Мартин понимает. Он сам боится. – Друг, – Адам хочет что-то сказать, но Картер резко прерывает: – Не надо. Я пошел. – уходит. Трусливо сбегает, как и во все прошлые разы: Мартин друзей не впускает в заброшенные страшные места своего сознания. Мартин даже себя туда не впускает. Но Эдана не впустить не может. Картер идет быстро, едет на машине, пропуская мимо себя клокочущее чувство страха, – спешит. Сбежать, спрятаться. Мартин подходит к «убежищу» и усмехается метафоричности происходящего: название клуба оправдывает себя. Картер глазами бегло оглядывает помещение и быстро цепляется за знакомую – любимую – фигуру. – Привет, – слетает с требовательным поцелуем. Необходимым: Мартину страшно. Эдан от неожиданности даже застывает: наверняка снова будет ругать за несдержанность, когда он на работе. Картер не думает сейчас об этом. Прижать, обнять, вдохнуть. В объятиях Эдана не страшно: это единственная возможность сказать. Пока силы не покидают ослабевшее сознание. Мартин снова проигрывает в этой неравной борьбе. – Милый, – шепот в шею, пока Коуэлл отводит в сторону: подальше от глаз, туда, где они будут одни. Но Мартин знает: одни они не будут. Темный силуэт преследует, хватает за глотку и не дает дышать. Мартин задыхается. Пока не появляется Эдан. – Я хотел... – шепчет, серьезным решительным взглядом смотря в ничего не понимающие глаза. – Я хочу показать тебе, что находится за закрытой дверью. «Первопричины громадных ищите в мелочах», – научиться замечать: слух острее, взгляд внимательнее, его отличительная черта, первое правило проявления которой – никакой игры в «угадай, о чем я сейчас думаю». Эдан давно научил себя ждать – выход, когда самое подлое, что ты можешь сделать – подобраться издалека, выискивая истину, копошась в чужих ворохах воспоминаний – Коуэлл ненавидел так, равно как и свои воспоминания. У них с Мартином все хорошо – он это знал, был в этом уверен, потому что радость каждой встречи в его глаза не угаласа, нет, только росла с каждым днем, питая любовью к их общему теперь будущему, к совместному завтра, ради которого теперь так сильно хотелось дышать, вставать каждое утро с постели – жить. Цепочка разорвалась – звенья заржавели и рассыпались крупицами по полотну прошлого. Эдан много держал его за руку, слишком уж сильно полюбились Коуэллу эти пальцы и чувство связи, подкрепленной таким образом даже физически – банально, но необходимо. Держать или удержать, но Эдану почему-то труднее всего было именно выпускать его руки из своих. Второе в списке – эти чёртовы колени. Сидеть с ним, пристроив голову на плече, когда Мартин читает, пишет, смотрит – что угодно, только что «я правда постараюсь не мешать» сложно. Молча вдыхать его запах, гладить ладонями грудь, ощущая, как дышит под его холодными пальцами. Впитывать напряжение дня лёгкими прикосновениями, отнимая скопившееся раздражение. Он ловил эту пелену в его глазах всего на мгновение – сморгнешь, и вот она пропала, снова улыбка, снова счастье любви в ладонях. Эдан мог часами сидеть, зажимая сложенные ладошки между коленок, и думать о том, насколько его пугает что-то, что прокрадывается сквозь мимолетное помутнение. И вот теперь: – Я хочу показать тебе, что находится за закрытой дверью. «Закрытая дверь» – Эдан думает, что предпочёл бы «угадайку», предпочёл бы угадывать бесконечно долго, нежели видеть, как сквозь подслащенную присутствием Коуэлла реальность прорываются сгустки мрака, отравленные долговременной болью, скопившейся по углам, прорастающей в стены, поднимающейся выше, шипами врезаясь в самую крышу. Эдан боится всего мгновение, зеркалит спектр его ощущений, но тут же находит в себе силы остановить это: не время, он потом будет бояться. Будет, когда все отступит, Коуэлл обещает это подступающему к глотке громкому крику: хочет докричаться. – Если ты уверен, если ты готов, то и я, – берет ладони Мартина в свои. – Я хочу посмотреть. «Я люблю тебя. Как жаль, что это не значит, что я никогда не сделаю тебе больно». Дрожь, неконтролируемая и потому такая пугающая, просачивается сквозь кожу. Мартин почти видит, как рушатся потолки, крошатся чёртовы стены и кровь хлещет из открывшихся ран: страшно. Ключ поворачивает последний – третий – замок, и Мартин изо всех сил пытается не сбежать: пути назад нет. В самой комнате Эдан вряд ли увидит что-то страшное, но если он заметит… Мартин прятал. Старательно прятал. Сам не смотрел уже как два года. – Заходи, не бойся, я же не Синяя Борода. – шутливый тон Картеру не даётся: стены, воздвигнутые с таким трудом, безжалостно сужаются – Мартин не может простить им их предательства. Никогда не сможет. Как и самому себе. Дверь открывается, но Мартин сразу за руку ведёт Эдана вглубь: самое страшное обычно прячется в темных углах, скрытое от всех глаз – опасное и смертельное. – Да, это место, где я рисую, – Картер смотрит на удивленное лицо Эдана, осматривающего огромную подсвеченную галерею. – Но я не совсем ради этого тебя сюда привел. Мартин заводит Эдана за один из углов: самый темный. Здесь Картер не работает. Здесь пусто: одинокий холст стоит посередине пустого пространства, накрытый черной тканью. – Я… – сглатывает, чувствуя накатывающую дрожь, которая не покидала его с самого начала. – Откроешь сам? –умоляет, потому что сам не в состоянии: рука онемеет, покроется страшным инеем – пепел заполонит комнату, и всё сгорит заживо. Эдан неуверенно снимает с холста черную ткань и с интересом смотрит на страшную картину: Мартин даже успел забыть, как выглядит то, что он нанес на холст: обрисовал, разрывая собственную грудь от бессилия и медленно истекая кровью. Долгое тягостное молчание – Мартину нужно время, чтобы снова суметь спокойно посмотреть на лишенное каких-либо черт лицо, смотрящее на него с холста: безглазое, безгубое – безжизненное. Эдан, кажется, понимает: нет, ожидает, а потому не настаивает. Мартин сглатывает: безобразная тень, отвратительная пустота смотрит на своего создателя из отсутствующих глазниц. Картер выдыхает. – Это моя первая любовь, – подходит на шаг. Больше себе позволить не может: вопль, запомнившийся на всю жизнь – его собственный – оглушит всё вокруг. Уничтожит. А Мартин больше не хочет уничтожать. – Кайл Коннор. – имя слетает болезненно: острые шипы впиваются в конечности, внедряются во внутренности и терзают легкие. Дышать становится трудно. – Он был моим сокурсником. Иногда надоедливым, красивым и очень ревнивым, – Мартин хотел бы улыбнуться, но имя, выжженное на покрасневшей коже раскаленными углями, не дает возможности. Даже самые хорошие воспоминания отравляются в его сознании: окрашиваются в багровые и черные тона, высвечиваются и вводятся внутривенно навсегда. Без возможности избавления. – Парнем, которому нужна была помощь. - Мартин чувствует, что слова даются трудно: слез в нем больше не осталось, но он сглатывает, ощущая горький ком в горле. – Он постоянно попадал в больницу: то с одной болезнью, то с другой. И впоследствии его болезни даже становились всё серьёзнее. А я не знал, как ему помочь: я постоянно был рядом, но у меня складывалось ощущение, что ему становилось только хуже. Мартин прятался. Убрал портрет в самое темное место, накрыл черной тканью, пытаясь вычеркнуть из своей жизни проклятую боль. Вот только когда боль становится твоей реальностью, избавиться от нее невозможно. Реальность догнала Мартина, вгрызлась в глотку и разорвала все артерии, оставив кровавые следы на истерзанной коже. – Его родители… не любили меня. – первая слеза, такая неожиданная, скатывается по мертвенно бледной щеке, но Мартин не обращает внимания. – Мне иногда казалось, что они в принципе не были способны любить, – твердо и жестоко, как и положено настоящим чудовищам. – Мы встречались с Кайлом больше двух лет, но в один момент, – всхлип. Слабость накрывает с головой, но Мартин отказывается верить. – Когда ему стало совсем плохо… – шмыгает носом: физическое отделяется от неосязаемого, и Мартин уже видит себя не в темном углу собственной галереи, а в ядерно освещенном больничном помещении: на него смотрят жестокие и абсолютно равнодушные глаза, за которыми лежит слабое тело, с капельницей и искусственным ингалятором. Мартин роняет тяжелые стеклянные слезы и не ощущает себя в реальности: прошлое окутывает, хватает за ноги и утягивает по другую сторону поверхности зеркала. – «Из-за тебя он убивает себя раз за разом»… – выкрикивает чужие слова не своим голосом: кажется, воспоминания полностью застилают сознание, и Мартин теряет контроль, но Эдан, кажется, все равно слышит и понимает. – «Из-за тебя он хочет больше! Ты уничтожаешь его, ты должен уйти!»… – не его крик: Мартин рыдает, хватаясь руками за грудь. – Я пытался с ним поговорить, пытался! – остервенелый вопль: Мартин не видит, потому что слезы застилают глаза. – Но его родители, они… Не пускали, а я… – судорожный всхлип, и Мартин отталкивает руку Эдана: чудовища не заслуживают жалости. Только смерти. – Я даже подрался с его отцом, но в конечном итоге… Я сдался, я сдался, Эдан! Я оставил его! – Мартин кричит, будучи не в силах продолжать: падает на холодный бетонный пол, даже не делая попыток успокоиться. Невозможно быть слепым лишь только по отношению к себе: Мартин ненавидит, хочет вырезать свое чертово сердце и разорвать его в клочья. Чтобы больше не было так больно. Чтобы вообще больше ничего не было. Мартин не знает, сколько времени проходит, пока он перестаёт кричать, но Эдан, стоящий рядом, терпеливо ждет. Мартин унимает колотящийся в голове безобразный страшный смех, затыкает рты всем голосам, преследующим его так долго и мучительно, и возвращается в реальность. В реальность, в которой нет Кайла Коннора. – Он умер. – Слова выгрызают из Мартина остатки истерзанных органов: вот они, откушенные кровавые куски – катятся по полу, смотрят на него страшными глазами и злорадно кричат: «Ты убил его!». Картер не прогоняет их: невозможно, ведь они часть его. – Я оставил его одного, и эти выблядки, его родители, сказали, что… – истерика останавливается, кажется, лишь на жалкие минуты свободы Мартина – свободы от страшных глаз смерти, которые он видел, - и Картер выговаривает быстро, боясь потерять связь с реальностью. С настоящей реальностью. – У него был синдром Мюнхгаузена. Ему недоставало внимания, и он раз за разом привлекал его таким ужасным способом: он травил себя, понимаешь? Симулировал болезнь. Страшной силы тиски снова настигают Мартина: он задыхается. Мертвое лицо стоит перед глазами и смотрит с укором, безобразно крича «Это ты виноват!» – Я убил его! – слова гулом разносятся по пространству: Мартин пытается докричаться. До собственного отражения в зеркале, до страшной глухой тени. До Кайла Коннора. – Я оставил его, и он убил себя, понимаешь? Эдан, я убил его! – На дрожащих ногах поднимается и не может больше сдерживать истерики: Мартин теряет контроль. Нам всегда становится невыносимо страшно, когда мы видим то, что сделали. То, что не можем изменить. – Я чудовище! Убийца! – с каждым словом Мартин бьет стену кулаками, трясется и рыдает: вся скопившаяся боль с грохотом падает с потолка, разбивает голову, терзает снова, накатывая захлебывающимися волнами – убивает. – Почему же ты не убегаешь? - крик постепенно становится шепотом, и Мартин спустя определенное время - по ощущениям, длиной в мучительно изгибающуюся вечность – обессилено оседает на пол. – Почему ты не убегаешь? – глазам возвращается зрение: Мартин снова видит перед собой безобразную пустоту. Плачет тихо: сил не остается. Кровь стекает с побелевших костяшек пальцев – на стенах остаются багровые следы – и Мартин судорожно закрывает глаза. Война окончена. И Мартин проиграл. «Я никогда...», – останавливает мысль, чтобы озвучить: – Я никогда не убегаю, Мартин. Если бы Эдан не знал, каково на ощупь ледяное лезвие острого ножа, не стоял бы перед ним сейчас, – «край, дверь клетки из расскаленных железных прутьев покачивается от сильного точка грязной ладони, пробирающеймя прямиком из адовых владений» – не стоял бы, разверзнувший самого себя голыми руками, впитывающий злость бессилия, злость самого страшного отчаяния. Отчаяния губительной, ломающей грани хрупкой стеклянной коробки – человеческого сознания – вины, утягивающей на самое дно бесстыже цепкими когтями. Во мрак, куда не проникнет ни одно «живое», по-настоящему живое. Погрязший, не нашедший вовремя своего ангела, – да потонет в пучине, да сгорит в огне, томимый душевными муками. А Мартин нашёл, нашёл своего бескрылого ангела, готового платить любой ценой за чудо, способное поглотить все до капли мучение. Это ангел не эфемерен, не безгрешен, не девственно чист, но он готов – рвать, убивать, топить, лечить, бить снова – всё, что может иссушить пучину мрака, перемешанного с болью. Эдан не вытряхивал из него застарелую боль, застилающую взгляд мутной пеленой, не принуждал открывать потайное, вскрывать едва затянувшиеся раны, самоистязание было не его прихотью – Мартин захотел этого сам. Вырывая куски, глотая слезы, срываясь на крик, тут же переходя на шёпот – протянул Эдану на раскрытых свое «самое страшное», давая вполне разумный выбор, выбор между «убей» или «беги», но Коуэлл выбирает больное и сложное – лечи. Принимает в дар страшные мысли, бессонные ночи, истерики до сбитых в кровь костяшек и монстров по углам спальни. Выстрой лестницу в небо и послушай же теперь вопли ангелов, стражей правопорядка, обещавших счастье любящим сердцам. Монстры с пустыми глазницами и смеющимися оскалами. Эдан будет доедать их, обгладывать чужие кости, доедая отраву с ответной улыбкой, будет давиться, но не позволит никому ступить на территорию, которую охраняет теперь сам. Взгляд падает на искаженный портрет – мертвый, совершенно точно. Прошлое без Эдана, где он не способен править, не способен впитывать – его там нет. Нет и не может быть – осознание, которое питает губительную для Коуэлла вину. Но даже самое страшное прошлое не имеет право на то, чтобы отнимать у него Мартина. Забирать смысл, без которого, сейчас уже точно, ничего не имеет значения. «Всему плохому однажды приходит конец». – Его здесь нет, – говорит негромко, но отчётливо выговаривая каждое слово. Смотрит на картину, не моргая, с минуту. Переводит взгляд на Мартина. – Убийцы здесь нет. Заставь меня прозреть, и я поверю тебе, – видит слезы, помнит крики, чувствует нанесённые раны своими. – Но я не вижу здесь убийцы. Себя на потом, себя всегда на потом, когда пол угрозой самое важное, самое дорогое, любимое – то, что нельзя отнимать, когда только-только учишься творить настоящие чудеса. Медленные шаги вперёд. Ему так нужно глаза в глаза – «я люблю твои глаза, смотри на меня чаще, не то заплачу». Эдан опускается на колени, ближе к его боли, ближе к своей боли, встревоженный, раненный так давно в самое сердце его настойчиво умоляющим взглядом: «просто помоги». – Ты ведь не поверишь кому-то ещё, верно? – усмехается слабо, чувствуя, как щёлкает скорлупа: семя, которое Эдан взрастит сам, без участия Мартина, взрастит, а потом станет выкорчервывать. Сожжет вместе с его болью, с одной на двоих болью. – Мне не стать твоей первой любовью, – зыдыхается состраданием. – И я никогда не смогу стать идеальным. Но, – ловит его помутненный взгляд, – я всегда знал, что останусь с тобой. Ни сегодня, ни вчера, тогда – один твой взгляд, и я уже знал, что сделаю все возможное и останусь. Знаешь, какую правду принесёт тебе ангел? – улыбается, не понимая даже, почему именно. – Ты ни в чем не виноват, Мартин. Не виноват, слышишь. Касается ладони, переплетает и стискивает пальцы. «Началось», – пульс становится быстрее, покалывание в конечностях – все признаки на лицо, и пробуждает агонию страх, страх того, что на самом деле слаб. *** Все признаки на лицо. «Один из них – провалы в памяти». Эдан открывает глаза. – Совсем паршиво, – хрипит, чувствуя, что все тело ломит от дикой, совершенно некониролируемой боли. Бросает короткий взгляд в сторону окна – ночь. Мартин спит, спит крепко, Эдан чувствует это по глубокому дыханию. Не Мартина – его, Коуэлла, страшная ночь, громкий лозунг которой: «борись, если сможешь». Эдан сможет, знает, по крайне мере, для кого будет пытаться. Бесшумно сползти с кровати оказалось в разы тяжелее, чем Коуэлл мог себе представить. Раскрошить кости, стереть в порошок скелет, оставляя разглаться? Добирается до кухни, сразу забиваясь в угол: тут и там их с Мартином бледные силуэты – вот они едят, вот мягко целуются, вот он снова у Картера на коленях. «Сиди смирно», – монстр душит, царапает шею когтями, и Эдан не может отодрать собственные ногти и ведёт линии, растекающиеся алым, но продолжает смотреть. Капли пота медленно стекают по вискам к подбородку. Страшное чудовище медленно выползает из-под стола, раскидывая паучьи лапки, верит головой, жадно озираясь, пока не видит Эдана. Смотрит на него стертыми глазницами, ухмыляется беззубым ртом: Кайл. Змеиный язык слизывает кровь, шипит, подзадоривая выползающих отовсюду крыс. Эдана лихорадит сильнее. По губам расползается тёплое, кровь пошла носом, но он не сводит глаз со страшных картин, с длинных паучьих лапок. Мартин стоит у плиты. Первый завтрак. Коготки цепляются в районе щиколотки, разрывают кожу, ломают кости – Мартин падает. Эдан вздрагивает, чувствуя, как в животе все скручивается в неприятный узел. Мартин лежит на полу, корчась от боли: введённый яд убивает долго и мучительно. Но судороги вдруг прекращаются. – Не спасешь? – рычит, выворачивая шею, такой же пустоглазый, как и Кайл. – Ты же не мой Мартин, – убеждая самого себя, когда руки сами тянутся в муть, пропитанную ложью. – Я не стану тебе помогать. Узел становится туже. Эдан вскакивает, включает в раковине воду. Тошнит его долго, новые и новые голоса заставляют выворачиваться наизнанку вновь и вновь, сплевывая желчь и вязкую слюну. Тело его слабеет с каждой секундой, он валится снова, оскальзываясь на первом же шаге. Слабо различает силуэты чудовищ, уже на грани потери сознания, выкривая в пустоту: – Я вам его не отдам! Он не отдаст, каким бы жалким ни был, все равно сможет отстоять. Не нашедший добычи паук сливается с полом, уплывая под землю. – Я ведь так его люблю, – слезы текут по переносице, лужицей растекаясь по полу. «Мальчик никогда не плачет громко, чтобы не пугать своей любовью». Эдан подтягивает одно колено к груди, так и оставаясь лежать на кухонном полу. В окна стучится рассвет.