Остатки чернил.

      В страшном лесу,       Где спят все огни,       Где корнями торчат трухлявые пни…       Там живёт Лесоруб.       Ему тысяча лет.       Он души кровавые ест на обед.       Среди тёмных картинок и тихих могил.       Его никогда и никто не любил.       В том страшном лесу,       Где дорога в крови,       Где умерли все грибники и цари,       Лежит в темноте,       В травяной тесноте,       В углу шалаша,       Улыбаясь душа.       И тот Лесоруб, что людей убивал,       Что топором эту землю кромсал,       Что все цветы в том лесу истоптал,       Душу свою Лесоруб потерял.       В том страшном лесу не живут барсуки,       Не поют в пять утра на заре соловьи.       Не прячутся белки под корнем у дуба.       Знают, что место—дом Лесоруба.       И тот Лесоруб, что в пещере живёт,       Что воем протяжным пугает народ,       Не знает, не любит, не хочет ласкать,       Не может он душу свою отыскать.       И в бешенном танце соснового леса,       Где ночью ты встретишь медведя и беса,       Все ищет бедняга ту тёплую душу,       Не может он чары проклятья разрушить.       Он старой колдунье доверил желанье: —Хочу,—говорит,—жить не зная страданья.       А старуха ему с хрипоцою в ответ: —Хорошо, я исполню и будешь без бед.       И с тех пор Лесоруб всё живет без души.       Не чувствует боли, не чувствует грусти.       Не может заплакать в морозной тиши       И в лесу обыскал уже все шалаши.       Но пустота всё никак не отпустит.       Хотел удавиться, и сплёл он верёвку.       Хотел на сосну привязать.       И шею просунул спокойно и ловко…       И понял. Ему наплевать.       Не смерть и не жизнь,       Все не трогают вовсе.       С горчинкой сухая полынь,       Звенят под ногами истлевшие кости,       А сердце, как сотня пустынь.       И в том страшном лесу,       Где стоит тишина тех свежих могил и надгробий,       Бродит богиней Царица-Луна,       Осушая дорогу из крови.       И не знал Лесоруб,       Что в небе Она,       Богиня с душою и телом,       Освещает дорогу гнедого коня,       Под оружейным прицелом.       И не знал Лесоруб,       Что в ночной тишине,       Исцеляя раненья ему,       Она просит колдунью: —Отдай его мне. Я его навсегда полюблю.       Не хочет старуха. Питается болью.       И зубы сжимая в отчаяние,       В конец обессилев,       Испачкавшись кровью.       Умоляет Луна о свиданье.       И тот Лесоруб,       Что живет там в лесу,       Скалит там острые зубы,       Однажды, ловя молодую росу,       Чувствует женские губы.       Не хочет Луна никого отпускать,       Лесоруб всё узнал без ошибки,       Это та, что сумеет его приласкать,       Что оставит все прежние пытки.       Веселел Лесоруб.       Улыбалась Луна,       Оставив все звезды на небе,       Среди всех в вышине и всё же одна.       Здесь в этой сладостной неге.       Ведьма покинула каменный лес.       А утром пришёл к ним ребёнок. —Ты кто?—улыбнулся ему Лесоруб.—Не бойся же, глупый детёнок. —Я не боюсь,—отвечало дитя и засмеялось чуть-чуть погодя, дыхнув на него ничуть не спеша сыростью теплых листов шалаша.—Что ты не помнишь меня малыша? Глупый бездельник! Я же душа.