Остатки чернил.

      Кто думал о нас, когда мы там стояли? Срывали, рыдали и жгли?       Нам кто-то помог? К нам кого-то позвали? Чего ты молчишь? Ну? Скажи!       Кто-то взял телефон? Кто-то скорую вызвал? Встретил врачей там, внизу?       Ты свитер тогда весь слезами забрызгал, я думала, что не спасу.       Помню: в кровь полотенце и руки в трясучку, липкий пол под дрожаньем колен.       И острый металл, (ту блестящую штучку) и надпись поверх черных вен.       Посмотри мне в глаза.       Слышишь?       Я не уйду.       Можешь гнать меня брызгами крови.       И если проснёмся от вен мы в Аду,       Разведём там кровавое море.       Если Бог Сатане отдаёт души тех, кто, рыдая, сбегает из мира,       Может, это, конечно, немыслимый грех,       Но где справедливость и сила?       Ты мне хочешь сказать, что в ответ на любовь, на желанье родного приюта,       Бог стирает надежду в залипшую кровь?       И отдаёт всё кому-то?       Ты мне хочешь сказать, что на помощь тоске Он приходит и нас добивает?       И топит все души в слезливой реке?       И с Люцифером играет?       С Библией к сердцу ты мне говоришь, что грусть и печаль—все греховны.       В золоте, в платье церковном стоишь…       И текст ты читаешь церковный…       Если Бог нам отец, он, конечно, не хочет нашей смерти и нашей тоски.       Но неужели в Аду он пророчит всем узником местной реки?       Неужели ко дну, с камнем грубым на шее все идут эгоисты и твари?       И рыдают в пустую их жены в постели, которые их потеряли?       То есть, наши сердца, весь духовный наш мир—это грех, где веселье и злоба?       Мы узники собственных сказочных лир?       И обязаны жизни до гроба?       Нет уж, друг, извини, да легко говорить: «Жизнь—подарок и лучше не будет!»       Но подарок такой как-то глупо хранить, тем, кто сердце горячее студит.       Тем, кто так без любви прожил все десять лет и двадцать, и тридцать, и сорок…       Тем, кого дома не ждут на обед.       И тем, кого травят с пелёнок.       И я не прошу: «Режьте всё до конца. Пошло оно дальше по списку!..»       Но я не хочу верить в то, что Творцам плевать на подобные списки…       И мы не должны опасаться, крестясь, шататься от трупов не редких.       Не нужно их прятать за кладбищем в грязь, бросая поверх кучу веток.       Они так любили и жизнь, и тепло, и так уходить не хотели…       И их ли вина, что счастье ушло? Они что ль над сердцем скрипели?       Слушай, люди они…       Да мата не хватит, чтобы их расписать в мелочах…       И наша вина, что мы дарим им дни, а они нам могилу в свечах?..       Вновь больница.       Кровать.       Перевязаны руки.       От скуки врачи курят дым.       На улицы крики от долгой разлуки.       А в палате лежишь ты один.       Просыпаешься. Ищешь меня с полудрёма, хватаешь за воздух Судьбу.

—Проснулся? Вставай! Там обед уже дома. И я же сказала, что не уйду.