Любопытному Гарри... в переулке крестраж продавали?

— Ну же, ну же, — Гарри прячется в кустах и, сгорбившись, делает попытку искусственного массажа сердца. Над головой слышится пение птиц, а за спиной — возмущëнные вопли котов старухи Фигг. Воздух в этот летний день кажется маленькому Гарри особенно удушливым, и он, игнорируя тошноту и затекающую под ногти кровь, тихо бурчит под нос и желает, чтобы тот, кто подбил из рогатки ни в чëм не повинную птицу, задохнулся в этом воздухе. Тук-тук. Гарри на миг кажется, что он слышит сердцебиение ворона, но это оказывается всего лишь стук Тома. Молчаливый призыв открыть страницы, который Гарри непривычно для себя игнорирует. Впервые на его руках оказывается что-то такое… Почти тëплое. Почти дышащее. Почти живое. …страшное. Страшное не как те тряпичные куклы с пляшущими глазами, на которых так часто сгоняют смотреть в актовый зал всех младшеклассников. Страшное не как нарисованные «шедевры будущего великого художника Дадли-пупсечка» (Гарри тошнит от мысли, что в такой переломный для почти живой души существа, умирающего у него на руках, момент, он думает о своëм противном кузене). Страшное не как раны на теле после избиения дядей Верноном… Намного страшнее. Это почти как смерть. «Почти» — потому что ворон всë же жив. Гарри чувствует тихое постукивание о подушечки окровавленных пальцев, когда прижимает их к грудке ворона. «Почти» — потому что он ещё не умер, и на Гарри не свалился груз вины за это. — Ты живой? Да, ты живой, живой… — вырисовывая пальцами круги и надеясь, что это хоть отдалённо схоже с массажем сердца, как мантру, приговаривает Гарри. За время, пока мальчик сидит в кустах, солнце уже поднимается высоко над горизонтом, и теперь его лучи, словно пройдя через мозаику стёкол, ослепляют глаза и заставляют кровь переливаться. Гарри чувствует, что его выворачивает наизнанку. Он ощущает противный слюнявый ком в горле и понимает, почему чувствует сухость во рту. Его ладони потеют от жары, напряжения и страха, и всë это едва ли не доводит тело до тряски. Ответственность. Вот что чувствует Гарри, скрючившись над умирающим телом и уже не пытаясь хоть как-то помочь, а просто поглаживая ворона по груди. Жалость. Потому что Гарри будто нацепляет на себя чучело этой птицы и ощущает себя не способным ни на что… А ещë нежность, ведь Гарри вновь представляет себя на месте ворона и думает, что, случись такое, он бы не хотел умирать в одиночестве так долго и так мучительно. Тук-тук. Это Том. Гарри знает наверняка, потому что вряд ли сердце ворона с пробитой и окровавленной грудью снова забьëтся с такой же энергичностью. Подрагивающие пальцы вынимают книгу из-за пояса и пролистывают страницы до середины. Гарри не хочет слышать слова утешения. Он знает, что они уже вряд ли помогут. Том догадывается об этом. Поэтому вместо обычных взрослых «все мы когда-то умрëм» или «смерть необратима», Том, привычно для себя, остаётся немногословен. Авада Кедавра. Гарри не дурак и догадывается, что вряд ли это заклинание воскрешения или исцеления. Он чувствует магию, которую Том вкладывает в эти слова, и содрогается от немого восторга. Эта магия будоражит кровь, отгоняя все надежды на лучшее будущее. Она будто охватывает Гарри большими звериными лапами и вдавливает заточенные когти в кожу. Авада Кедавра. Гарри нежно смакует эти два слова, поглаживая ворона по груди, зарываясь в твëрдые перья и задевая тонкую кожу, обтягивающую скелет. Авада Кедавра — и зелëная россыпь маленьких светящихся сфер вылетает из ладони, плавно оседая на издающем последний хрип вороне. Ладони больше не выдерживают груз, и уже не почти живое тело падает обратно на переплетение ветвей кустарника. Всë в порядке, Гарри? Дневник источает тепло, хотя мальчик, пытаясь сконцентрировать зрение на словах, понимает, что он же его и забирает. Прямо с ладоней. Оттуда, откуда всего несколько мгновений назад вылетела зелëная вспышка. Всë не в порядке. Гарри вспоминает вздымающуюся грудку ворона и скорчившиеся лапы, когти, которые неприятно царапали колени сквозь штаны. Всë не в порядке, чëрт возьми! Гарри всего восемь, но он уже имеет представление о маггловских ругательствах, и сейчас они все тайфуном проходят через поток мыслей. Всë не в порядке. Всë ужасно и отвратительно! Ведь Гарри совершил то, на что не имел права. Он убил. Дыхание учащается, и стук плавно переходит в горло, смешиваясь с отвратительным комом и пытаясь удушить мальчика. Убил. Он не имел права распоряжаться чужой жизнью! Убил. Гарри тянется тоненькими пальцами к мëртвой птице и, закрывая глаза, внушает себе мысль, что это просто сон. Просто заклинание сна! Прямо как в «Спящей красавице», да? Птичка просто уснула…

***

— Мя-я-яу! — противная кошка старухи Фигг сидит рядом с ним и яростно кричит, пока еë подруга потрошит тушку птицы. Гарри с трудом разлепляет глаза и, бросив взгляд на труп неподалëку, снова закрывает их. Как жаль, что это не было сном. А Авада Кедавра, наверное, вовсе и не была заклинанием вечного сна. Тихий вздох срывается с губ. Поттер, прикладывая все усилия, приподнимает корпус и осматривается. Чëрные перья, некогда плотно прилегавшие к ворону, теперь прицеплены к каждой веточке куста и даже к самому Гарри. Рядом с вопящей чëрной кошкой сидит жирная рыжая, роющаяся в кишках и скрупулëзно выискивающая что-то питательное. Но смерть — это ведь почти то же самое, что и сон, да? — Мя-яу, — кошка рядом с ним вдруг истошно кричит, привлекая внимание ужинающей подруги, а с точки зрения Гарри — ещë и подтверждая его мысль. То, что это именно ужин, а не обед, Гарри понимает по двум причинам: во-первых, солнце уже клонится к горизонту, и небо стало светло-рыжим, прямо как шкура одной из кошек; а во-вторых, машина дяди Вернона припаркована, и из дома слышился визжащий крик тëти Петуньи. — Мальчишка! Мальчишка! Перестань копаться в земле и быстро иди в дом! Не медля, Гарри подрывается с места и, попутно проверяя, на месте ли Том, мчится на кухню. В конце концов, уже время готовить ужин. Когда он забегает в дом, Петунья придирчиво осматривает его измазанную в земле рубашку и, не сказав больше ни слова, кидает ему в лицо старый женский фартук, на порядок шире и длиннее самого Гарри. — Вернон хочет на ужин лазанью и горячие бутерброды. Мне плевать, сколько тебе требуется времени. Ты уж постарайся, лентяй! — еë брови сжимаются в одну растрëпанную толстую линию волос, отчего женщина кажется ещё более уродливой. — Чтобы к восьми часам всë было на столе! Она хватает со стола влажную тряпку, которой ещё утром Гарри сметал крошки со скатерти, и кидает в него. — И протри стол ещë раз! Дадли сегодня ел кексы, — с этими словами она вздëргивает нос и горделивой походкой направляется в зал, откуда слышатся голоса ведущих какого-то весëлого телешоу. В этот момент Гарри ловит себя на том, что стоит с вытянутой рукой и шепчет слова изученного заклинания. В конце концов, знания всегда нужно закреплять практикой и желанием. И Гарри искренне желает, чтобы Петунья заснула как та птица. Навсегда. Тихо. Молча. Нежно и безболезненно. Одна беда — треснувшие очки Гарри уже давно отслужили свой срок. Заклинание так и не находит своей цели, а сам мальчик отшатывается, осознавая, что попытался сделать мгновение назад. Авада Кедавра. По слогам читая эти слова из дневника Тома перед сном, Гарри думает, что заклинание не такое уж и плохое. Не будь его, кто знает, сколько бы промучалась несчастная птица? Гарри договаривается с маленьким безобидным волшебником внутри себя и обещает больше никогда не пытаться произнести эти два слова. «Ну»… — делает погрешность Гарри. — «Только если Том очень-очень попросит».