Любопытному Гарри... в переулке крестраж продавали?

Гарри сверлит в Томе дыру уже добрых пятнадцать минут. В буквальном смысле этого слова. Потому что нет способа скрыться от его подчиняющей волю магии и потому что Гарри сильно накосячил. Косяк заключается в том, что он случайно проболтался Тому о повторном использовании непростительных на Дадли (естественно, всех, кроме Авады. Иначе бы как этот пухлый мальчик сейчас готовил ему сэндвичи на кухне?). А вот сверло Гарри достаëт в гараже дяди Вернона и теперь отчаянно пытается прибить Тома к стене, так как их первый день знакомства показывает, что пространственные ограничения — не проблема для Тома. А вот попытаться ограничить его передвижение четырьмя болтами стоит того. — Прости, Том, но это для нашего же блага, — шепчет Гарри и, потрепав друга по обложке, прикрывает его тряпочкой. Тук-тук. В этот раз постукивание звучит зловеще, и Гарри сжимает колени руками, стараясь пересилить чувство вины. Вина скребёт по его рёбрам тупыми, а оттого оставляющими тëмные синяки и углубления когтями. Гарри не хочет ощущать это давление в своей груди и отчаянно массирует горло, глубоко вдыхая и повторяя полушëпотом: Ты ни в чëм не виноват. Прости… Прости… Прости… Он повторяет это для всех: для себя, для Тома, для стены напротив и для свисающего с потолка Йорика (Гарри всë же переносит его обратно в чулан, опасаясь, что однажды Петунья заметит странное чёрное пятно в цветочном горшке). Внимательно слушает его только паук, поэтому Гарри осторожно снимает его с потолка и, кладя сжавшееся чёрное пятнышко на ладонь, смотрит прямо в то место, где, по идее, должны быть глаза. У пауков их целых восемь, так что Гарри уверен, что наблюдают за ним очень внимательно. — Я ведь не знал, что Круцио — это не заклинание щекотки, — шепчет, вздрагивая от накатывающих рыданий, он и продолжает, — Та крыса действительно выглядела так, будто смеялась, — лицо мальчика бледнеет и вскоре доходит до болезненного синего оттенка. — А Авада Кедавра ведь не убила, да? Птичка просто заснула. Прямо как собака Мардж… Империо… Империо показалось мне заклинанием уборки, — быстро щебечет он, поглаживая паучка и будто пытаясь замолить все свои грехи. — Ведь Том использовал его именно для этого! Кто же знал, что Дадли действительно будет во всëм меня слушаться? Паучок молчит. «Видимо, ему нечего сказать», — думает Гарри. Солëная капля медленно скользит по щеке, оставляя жгучую дорожку, и в один момент срывается в воздух, обрушиваясь прямо на Йорика. Паучок смешно встряхивается, словно кошка, и теперь уже окончательно направляет взгляд на Гарри. Все восемь глаз пристально смотрят на мальчика. Йорик шевелит брюшком, а потом, на миг обратив всë внимание в сторону прибитого к стене дневника, спрыгивает на пол и устремляется под кровать. После этого Гарри перестаёт теребить свою совесть и маленького соседа, вместо этого поднимая тяжёлый инструмент, которым несколько минут назад прицеплял Тома к стене, и относя его обратно в гараж. — Ничего удивительного, — обречённо бормочет он, когда возвращается. Ничего удивительного в том, что Том как ни в чём не бывало, лежит на подушке, а на раскрытых страницах светящиеся буквы стекаются в слова, не сулящие ничего хорошего для Гарри. Ничего удивительного в том, что Гарри снова расплатится по счетам за глупость.

***

Естественно, после этого случая Гарри приходится очень долго вымаливать у Тома прощение. Он даже «залечивает» дыры в уголках тетради весëлыми наклейками с сердечками, которые ему когда-то подарила девочка из класса. Благо, Том об этом не догадывается и искренне верит, что Гарри зашил их чëрными нитками. И Гарри собирается молчать об этом до последнего. Потому что Том с сердечками на обложке уже не внушает такого страха, как Том, злобно поблёскивающий в темноте золотым именем. А страх сковывает. Потому что Гарри взрослеет и понимает, что всë не так радужно, как ему хочется это видеть. Потому что Дадли не смеëтся, а плачет от красного сияния, пронзившего грудь. Потому что Дадли молча выполняет все его приказы, стоит лишь произнести это отвратительное «Империо». И потому что ни птичку, ни собаку Мардж уже не вернуть к жизни. В ту же ночь они с Томом заводят разговор на эту тему. Гарри, изливаясь слезами, извиняется за дыры на обложке. А Том — за гневные высказывания в сторону мальчика и применение «Империо». Они, не сговариваясь, молчат, потому что понимают две важные вещи. Гарри — что настоящие друзья не принуждают и не поощряют убийства. А Том — что настоящие наставники не применяют «Империо» на учениках и что он, кажется, случайно пошатнул психику ребëнка. Они не произносят это вслух и не пишут это на страницах, но им действительно есть, над чем работать. Поэтому в этот день Том стирает со своих страниц все негативные высказывания и непростительные и решает начать всë с чистого листа. — А ведь буквально с чистого, — Гарри смешит сопоставление слов Тома с его действиями, и он рисует тоненький улыбающийся смайлик на краю страницы, который, к удивлению мальчика, Том так и не стирает. Сегодня я предлагаю научиться настоящей магии. Сушащее заклинание? Да, Гарри, сушащее. Гарри едва ли не слышит обречённый вздох Тома, а потому успокаивающе проводит рукой по обложке. Прости, что так досаждаю. Просто… Это ведь действительно полезное заклинание. Знаю. Может быть, изучив его, ты наконец перестанешь заливать слезами мои страницы, маленький инквизитор. И вообще, знаешь ли ты, мальчишка, как отвратительно я чувствовал себя, когда был прибит к стене? Как Иисус? Не неси чушь. Богом я ощущаю себя на постоянной основе. А вот чувствовать на себе эффект cutis penetrabilior* мне доводилось лишь единожды. Кстати, сегодня мы будем изучать именно его. В конце концов, не всегда же под рукой будет дрель. Это было сверло. Велика ли разница? …Так ты научишь меня бытовым чарам? Только после того, как ты успешно применишь моë заклинание на чём-то. Можешь выбрать на свой вкус и цвет, так уж и быть. Бартер? — Бартер, — выдыхает Гарри и, подхватив на руки Тома, идёт искать какое-нибудь полумёртвое животное или насекомое. В крайнем случае подозрительные кошки Фигг тоже могут подойти. Потому что Гарри ещё ни разу не оставлял убийство невинных птиц безнаказанным. К тому же, есть стимул: сушащее заклинание освободит мне просто огромную кучу времени для занятий с Томом! Позже, когда Гарри наконец выучивает заклинание, предложенное дневником, он находит ему более гуманное применение и, осмелев, рассказывает об этом Тому. Знаешь, — отвечает дневник, — ты, пожалуй, первый человек, который придумал использовать пыточное заклинание распятия для развешивания белья. Том мечется из одной крайности в другую, потому что, с одной стороны, он гордится успехами ученика, а с другой, он жалеет, что позволил Гарри выбирать, на чëм применять заклинание…