ненужные слова

Мадара не говорит ни слова, упрямо сжимая челюсти, и Хаширама думает, что готов дать ему время. Он гладит его бока, чувствуя, как Мадара мелко дрожит, видимо, от нахлынувших ощущений; потом он наклоняется и целует в загривок, чуть отодвигая волосы. От этого нехитрого действа Мадару подкидывает на кровати. За плотно сомкнутыми сёдзи громко бьется дождь, но Хаширама все равно слышит, как Мадара под ним судорожно выдыхает через нос. Рот он старается держать закрытым, пытается сделать так, чтобы с губ не сорвалось ни одного звука, и это дается ему нелегко, судя по тому, как напряжена его спина и руки. Хаширама был бы рад, если бы Мадара не молчал. Даже не так: ему бы очень хотелось от него что-нибудь услышать, будь то дерзкое ругательство или приглушенный стон, что угодно, на самом-то деле. Но Мадара упрямый, Хаширама знает это как никто другой, а еще он знает, что ему нужно время. Хаширама готов подождать. В какой-то момент дождь стихает, и воцаряется такая тишина, что слышно даже тяжелое дыхание и то, как шуршат свежевыстиранные простыни. Хаширама мягко гладит чужое бедро, чуть нажимая, и Мадара понимающе разводит ноги шире, чтобы Хашираме было удобнее скользнуть рукой меж его ягодиц. Масло, стекающее по внутренней стороне бедер, приятно щекочет кожу; Мадара, будто обессиленный, роняет голову на сведенные руки. Как и всегда, он горячий, очаровательно отзывчивый, дергается от любого прикосновения и подается навстречу движениям, пусть и молча. Хаширама любит в нем каждую деталь, каждый жест и вздох, вслушивается и старается отложить все в своей памяти. Он накрывает его тело своим, плавно погружая в него два пальца, и Мадара так тесно прижимается ягодицами к его паху, что Хаширама рвано выдыхает ему в загривок. Ему хочется так много рассказать Мадаре сейчас, но он молчит, потому что знает, что нужно время. Когда напряженная спина под ним в очередной раз прогибается, а стянутые бледной кожей лопатки Мадара сводит так, что они почти касаются друг друга, Хаширама не выдерживает и говорит: — Все хорошо. Он произносит это, скорее, для себя, но слова срабатывают, как ни странно: Мадара заметно расслабляется и перестает дрожать, будто приказывая самому себе успокоиться. Хаширама вытаскивает из него пальцы и крепко стискивает ягодицы, поглаживая кожу большими пальцами. Такой красивый, думает Хаширама, встречаясь взглядом с Мадарой, что мимолетно смотрит на него через плечо и тут же отворачивается обратно. Он не выглядит смущенным, но Хаширама чувствует, что ему неловко — скорее всего, за себя, свою реакцию и чувства. Хочется схватить его за плечи, повернуть к себе лицом и сказать, глядя в прищуренные глаза, что здесь нечего стыдиться, но Хаширама знает: Мадара сам к этому придет, как приходил к многим другим истинам, просто спустя определенное время. На поле боя все было гораздо проще: они убивали, когда что-то угрожало их семье, они защищали, когда кто-то нападал и бросались в атаку сами, если была такая возможность. Мадара, как и остальные Учиха, был талантливым воином, и не всегда Хаширама мог его одолеть, но здесь, в играх разумах и чувств он ощущает свое очевидное превосходство. На поле боя проще: кто выжил, тот и победил, тот и оказался сильнее. Здесь же, на сбитых простынях, нет ни победителей, ни проигравших, ровно как и нет неправильных чувств. Хаширама это знает, но Мадара всегда в делах взаимоотношений соображал чуть медленнее. Ужасно красивый, думает Хаширама снова, медленно толкаясь, глядя на то, как Мадара привстает на локтях и чуть приподнимает голову. Хочется намотать его волосы на кулак и потянуть — не грубо, просто чтобы поцеловать в шею, но Хаширама чудом сдерживается. Мадара может не оценить подобный жест, нужно быть осторожным и не спугнуть. Какой же все-таки упрямый, восхищенно думает Хаширама, когда видит, как играют желваки у Мадары. Он трахает его длинными глубокими толчками, но Мадара стоически сжимает челюсти, не произнося ни звука. Впрочем, от первоначальной уверенности не осталось и следа: голова лежит на подушке, а глаза у Мадары закатываются от удовольствия так, что Хаширама то и дело замедляется, переживая, что, может, немного переборщил. В какой-то момент он трахает его так резко, чуть приподнимая одну ногу для удобства, что Мадара все-таки не удерживается от хриплого стона и тут же прикрывает себе рот рукой. Хаширама не останавливается и наваливается сверху, прижимаясь к его горячему телу, целует в шею, хотя Мадара вяло пытается увернуться. Ты ведь любишь поцелуи, с нежностью думает Хаширама, замечая, как от смущения у Мадары на шее появляются красные следы. Он кусает ровно в то место, где дергается напряженная вена, и Мадара, наконец, издает еще один звук — длинный, сиплый, совершенно прекрасный звук. В этом моменте хочется раствориться. В саду начинает снова лить дождь, так громко бьет по листьям растений, что следующий стон Мадары тонет в этой какофонии. Хаширама толкается между его бледных ягодиц в последний раз и кончает, когда тело под ним так сильно сжимается, что перед глазами появляются черные пятна. Мадара под ним тоже дергается в оргазме, приоткрывая рот в немом крике. Хаширама, бросая свои последние силы на то, чтобы оставаться в сознании и не упасть на Мадару, смотрит, как тот тяжело дышит, пытаясь восстановить дыхание. — Такой красивый, — озвучивает Хаширама мысль, которая неугомонной птицей билась сегодня весь вечер в голове, просясь наружу. — И за что ты мне такой красивый достался? Он целует Мадару в ухо и щеку, потом мягко берет за подбородок и поворачивает к себе, чтобы поймать его губы своими. Тот ему все позволяет, расслабленный оргазмом, даже обнимает в ответ, хотя отродясь так не делал. Хаширама знает, видит по красным пятнам на щеках и шее, что он все еще смущен и не знает, куда себя деть. Через пару минут дождь, такой громкий и непостоянный, опять затихает, и Мадара раздраженно отпихивает Хашираму, сам встает и неуверенной походкой идет к дверям. За все это время Хаширама выучил его основные привычки: он никогда не ложится спать, если до этого они трахались, обязательно сходит искупаться и умыться, наденет чистую одежду. Еще он не разговаривает, когда они трахаются, никогда не реагирует, что бы Хаширама ни шептал ему на ухо. Это нормально, ведь рано или поздно даже Мадара перестанет делать вид, что ему нечего сказать, и тоже расколется, а пока Хаширама будет ждать. Мадара — подарок с небес, сказал он как-то раз Тобираме, когда тот недоуменно спросил, чего старший брат так носится с этим Учихой. Свои собственные слова Хаширама может повторить и сейчас. Они уже давно не враги, делить им между собой нечего, разве что футон со сбитыми простынями. Хаширама ждал много лет, прежде чем Мадара назвал его братом. Он подождет еще — подождет столько, сколько от него потребуется.