Реинкарнация Аохара Кадеша

973.М41 «Император сотворил всех людей одинаковыми.» Спросите любого уроженца Раджипура Секундус, любого, кто носит алый мундир, и он ответит вам, что эти слова отдают ересью, как стоячая вода — гнилью. Гул пламени рукотворного солнца, заточенного в реакторе «Колесницы богов», может оглушить неподготовленного — но мы, стоящие на крыше рубки, давно привыкли к нему. Нам просто приходится говорить громко и четко… Но и без того, разве может раджипурец разговаривать иначе? По правую руку от меня скрючился, обеими руками сжав железный посох, Молакх Рам — верховный жрец Отца отцов. Взгляд молочных бельм из-под кустистых бровей обращен в никуда, но венчающая посох змеиная голова видит за двоих. По левую — возложив ладонь на эфес меча, мраморным изваянием застыл лорд-комиссар Уинстон Максвелл. Его узкое, скуластое лицо в обрамлении рыжих бакенбард похоже на объятый пламенем череп — пропащую душу, какими их изображают на фресках о сошествии святого Флинна Фобосского в варп. Вместо полагающегося по званию болт-пистолета лорд Максвелл вооружен дробовиком — коротконосым абордажным «боддикером», чей ремень перекинут через украшенный чешуей мегакобры правый наплечник. Эти двое могут обращаться ко мне по имени. Для прочих я — лорд-генерал Аохар Кадеш, князь Хедешетский, воевода Стальной тысячи Раджипура. Мое лицо — золотая маска, образ Махари Великого, чья кровь бежит в жилах сынов и дочерей рода Кадеш. Позволить низкорожденным и дикарям созерцать настоящий облик князя — недопустимо. Дышать воздухом, не пропущенным через систему фильтров, не подслащенным раджипурским лотосом — допустимо, но неприятно. Мое тело — украшенный шелком и самоцветами экзоскелет, дающий вторую жизнь искалеченной войной плоти. Лекари и технобрахманы могли оградить меня от боли в ослабших от возраста мышцах — но я храню ее так же бережно, как ордена и реликвии. Поддаться искушению, опуститься в мягкие объятья кресла — недопустимо. Не только потому, что против этого восстает моя гордыня. Дикари не должны видеть Господ-с-небес слабыми. Не должны видеть их похожими на себя. Трехметровые траки крошат спекшуюся грязь, прокладывая колею, которой по следам «Колесницы» движется «Царь змей». Человеческие муравейники аборигенов расползаются быстрее, чем мы успеваем строить феррокритовые шоссе. Отвоеванная у лесов земля словно сама собой расцветает язвами котлованов и фурункулами самодельных лачуг, громоздящихся друг на друга уродливыми гроздьями. И даже предместья столицы встречает нас пылью грунтовых дорог. Вонью дыма и нечистот. И темным, липким, недоброжелательным вниманием дикарей. Возможно, Император и впрямь создал людей одинаковыми — но Он не создал их равными. Удел каждого предопределен его рождением. И не потому ли Род людской платит за тысячу побед тысячей поражений, не потому ли Империум стал охотничьей вотчиной нелюдей и злых духов, что сыны и дочери человеческие позабыли эту простую истину? Мы не ждем от дикарей ни благодарности, ни любви. Нас вполне устраивают страх и усердие. Но в том и заключается несовершенство человека, что единожды вбитый урок нуждается в повторении. Стоит бдительности притупиться, стоит утомиться руке с кнутом — и сквозь корку рабской покорности начинает сочиться гной сомнения и неверия. Дикари тупы, как гроксы, но не лишены своей примитивной хитрости — и всегда чувствуют, когда можно начинать пробовать хозяйское милосердие на прочность. Когда можно чуть задержаться, капельку не доделать, немножко солгать. И пусть вас не обманывают подобострастные взгляды и слюнявые россыпи заверений — вашу спину, ваш выцветший от солнца алый мундир они будут дырявить совсем иным взором. Они будут ждать, когда вы оступитесь, и вот тогда — горе вам! На тысячу солдат, погибших в бою, приходится до семи сотен, унесенных болезнями и неопасными на первый взгляд ранами. До двухсот, чьи жизни забирают капризные духи машин, обиженные на скверный климат и дурное обращение с механизмами и боеприпасами. И не менее полусотни, чьи трупы находят в каналах и переулках. С вывороченными карманами, срезанными пуговицами, варварски вырванной бионикой. Эта полусотня — цена, которую мы платим за то, что неспособны вбить в головы собственных бойцов одно-единственное правило. «Опасно доверять низкорожденному. Преступно доверять дикарю.»