Реинкарнация Аохара Кадеша

Под траками «Джаганата» наконец-то начал греметь феррокрит. На смену уродливому многоцветию трущоб приходят ровная серость хаб-блоков. В каждом окне, на каждом балконе — завороженные зрители. Некоторые наблюдают за парадом с деревьев и фонарных столбов, как обезьяны. Рокот барабанов отражается эхом от панелей многоэтажных домов, прихватив с собой звуки другой музыки — из открытых окон несутся мелодии местных маршей и гимнов. Записям подпевают, а кое-где и начинают подыгрывать на всем многообразии местных инструментов. Молакх Рам кривится, как от застарелой боли, но я не могу разделить брезгливого раздражения жреца — меня эта какофония скорее забавляет. Иногда за дикарями просто интересно наблюдать, как за экспонатами бестиария. В конце концов, это праздник в нашу честь, и мы можем позволить себе быть великодушными. На горизонте уже видны шпили дворцовых башен и купола святилищ, нацеленные в небо лазерные орудия — мы приближаемся к историческому Старому городу, к резиденции губернатора и Храму Миллиарда мучеников, где перед нами преклонят колено вожди и жрецы дикарей. Несколько дней отдыха — и Южный фронт ждет нас. Врата святого Аврелия Гальтона достаточно широки, чтобы в них прошли машины Стальной тысячи. Но тем, кто будет восстанавливать мостовую Старого города, не позавидуют и грешники в Танталовом уделе. От моих глаз не может ускользнуть то, что отряд Оливии (фамилию которой я позабыл и вспоминать не стану) собирает немногим меньше внимания, чем флагман Стальной тысячи. Под ноги «часовых» летят охапки цветов, зрители выкрикивают имена Мстящих вдов. Похоже, сама предводительница не готова к такому ажиотажу, она ведет шагоход неровно, то и дело приподнимаясь, чтобы ответить на особо громкие и радостные приветствия. Когда она решается высунуться из кабины по пояс, порыв ветра срывает с головы траурную накидку, рассыпав по плечам выкрашенные багряным волосы. Внимание дикарей не может стоить ревности князя, и все же я был готов ко вспышке гнева… и тем удивительнее, что вместо этого ловлю себя на том, что могу представить себя на месте Оливии. Когда-то и я не сразу сумел принять воинские почести как должное, когда-то и я мог смутиться на параде в свою честь! Пожалуй, это чувство — единственный вариант мимолетной приязни, что мог возникнуть у меня по отношению к дикарке. Будь она раджипуркой, даже низшей касты — кто знает… Но моя кожа, скрытая под золотой маской — цвета темной коры священных деревьев. А ее — белая. Бледная, как змеиное брюхо, как высушенные солнцем кости, как ядовитые корни. Ее волосы под слоем краски — светлые. Это ставит Оливию Как-там-ее-фамилия на один уровень с прочими белокожими дикарями — ниже раджипурских солдат и слуг, ниже крестьян и рабов, ниже неприкасаемых. Чуть выше разве что ксеносов. И, видит Император, я этому рад. Мысли о светлой коже заставляют меня перевести взор на еще одного человека, с чьим происхождением я давно смирился — во многом благодаря загару, почти сравнявшим его внешность с раджипурской. Даже огненно-рыжие волосы этому не мешают. Лорд Максвелл не замечает моего взгляда. Его вниманием, как и моим только что, владеет Оливия. Обычно комиссарская должность предполагает ледяное спокойствие и полный контроль за мимикой, но сейчас Уинстон не может сдержать приподымающиеся в сухой улыбке уголки губ. Врата святого Аврелия Гальтона уже заслоняют полнеба, когда события приобретают неприятный оборот. Неприятный, но ожидаемый. Из тени под сенью Врат возникают фигуры, замотанные в черные траурные одежды. Взявшись за руки, они перекрывают дорогу. Слаженный хор голосов вскоре перебивает шум толпы. Отец отцов! Где, варп ее порази, городская стража? Почему они допустили этих на парад? Там, где траурные одежды и гневные выкрики — там вскоре будут стучащие по броне камни. А иногда — звон бьющегося стекла и вспыхивающие огненные кляксы. Там будет и наш ответ — дробный стук стабберов и хруст человеческих костей под гусеницами. Я не испытываю угрызений совести, преподавая дикарям из раза в раз один и тот же урок. Но то, что они отказываются его усваивать, вызывает у меня глухое раздражение. — Где наши дети? Верните наших сыновей! — долетают до меня выкрики. Хочется включить громкую связь. Заставить укрепленные на «Джаганате» динамики изрыгнуть мой ответ. «Ваши дети — в милости Отца отцов! Он дал им славную смерть! Он дал им новую жизнь! Они рождаются снова — по всему Империуму! Ваши сыновья — на Кадии и Армагеддоне, на Катачане и Стигии! С каждой смертью, с каждой жизнью их ждет куда больше, чем вы могли им дать здесь! Как вы смеете на это роптать… в праздник Перерождения?!» Но обращаться к черни, тратить на нее воздух своих легких — неприемлемо для князя. — Смотрите внимательно, мой генерал. — голос Максвелла звучит подчеркнуто равнодушно. Солдаты, побросав барабаны, бросаются разгонять преграждающих путь. Но окрик одной из Мстящих вдов останавливает их. Оливия. Встав ногами на сиденье остановившегося шагохода, она обращается к собравшимся. Ветер относит ее слова в сторону, да я и не понимаю местный диалект низшего готика — но смысл до меня доходит. Оливия высказывает все то же, что сказал бы я. Но иными словами. Так, как свои разговаривают со своими. На одном языке. На языке вдов. Максвелл! Ты, конечно же, предвидел все. Именно поэтому пустил Мстящих вдов во главе парада? Знал, что в Оливию не бросит камень ни один из местных? Ты всегда пытался удерживать мою руку. Пытался избежать ненужного, на твой взгляд, кровопролития. А как же «пожалеешь кнут — испортишь раба»? Не твои ли слова? Ты и сейчас придумаешь десяток оправданий. Мол, нельзя было портить парад. Нельзя было перегибать. Лучше было обойтись без лишней крови. Но дело-то в другом. Ты положил глаз на нашу скорбящую вдовушку. Хочешь трусливо отгородиться от тех, кто казнил ее мужа? Да полно тебе, Уинстон. Пусть ты и не раджипурец по рождению, тебе она отдастся только разве что мертвой. Или все же не в этом? А в том, что ты — одной крови, одной бледной шкуры с дикарями? Вспышка гнева растворяется в небытие, оставив неприятное послевкусие. Хорошо, что я сдержался. Не высказал все это вслух. Уинстон не раджипурец, но он полезен.