Реинкарнация Аохара Кадеша

Тем временем «Колесница богов» продолжает движение. К некоторому моему разочарованию, траурные начинают расходиться. Возможно, лорд Максвелл и прав. Конечно, толпа дикарей не может повредить Стальной тысяче. При необходимости мы размажем их в кровавую кашицу, раскрасим улицы их внутренностями, и те, кого мы пощадим, ничего не смогут нам сделать в отместку. Но… Оливия снова усаживается за рычаги «часового», машинально поправив растрепанные волосы. Оборачивается, и во взгляде, которым она окидывает приближающий «Джаганат», явственно читается страх. Вот сейчас она мне нравится. Действительно нравится. Перед шагоходом справа от Оливии дорогу перебегает крохотная фигурка — ребенок, сопровождавший одну из траурных, и теперь пытающийся найти ее в толчее. «Часовой» резко тормозит, развернувшись на месте, и, не удержавшись, грохается на бок. Прямо под ноги машины Оливии. И тут же до моих ушей долетает тихий, словно шелест ветра, голос жреца. Молакх Рам заговорил впервые за несколько дней. За шумом двигателя я не могу разобрать сказанного, но слово «жертва» звучит вполне отчетливо. Опрокинутый шагоход сучит лапами, как полураздавленный жук. Я не могу видеть детали, их уже закрыл нос «Колесницы», но, судя по всему, женщина из упавшей машины сумела благополучно выбраться — а вот Оливии повезло меньше. Ее «часовой» стартует галопом, но резкий разворот бросает его в сторону танка. А для нового маневра на такой скорости места уже не хватит. Не получится убраться с пути «Джаганата». — Останови машину, Аохар. Разумеется, я могу приказать остановиться. Разумеется, я этого не делаю. «Колесница богов» не должна замедлять свой бег. Этого хочет Император. Более того, этого хочу я. — Останови машину! Нет. Просто потому, что ни черни с этой поганой планетки, ни чужаку-комиссару не позволено указывать мне, что делать и кого миловать. Просто поэтому. «Джаганат» формально принадлежит к классу «клинок бури», если считать по основному калибру — титаническому плазменному орудию. Но компоновка корпуса у него другая, ближе к «молоту рока» — рубка сдвинута вперед, а над моторным отсеком установлена десантная палуба. Нужно быть безумцем, самоубийцей, чтобы рискнуть совершить через такую машину прыжок на «часовом». Нужно быть дикаркой, никогда не слышавшей о том, что слово «Джаганат» стало на Раджипуре нарицательным, что на каждом параде десятки парий и рабов сами бросаются под гусеницы в надежде искупить грех своего существования. Не прекращая бега, шагоход отталкивается от мостовой, в прыжке чудом избегая столкновения с орудием «Колесницы». С чудовищным грохотом он врезается в ограждение рубки. Инерция проносит его в футе от Максвелла, нервно шарахнувшегося в сторону. Затем уже сила тяжести бросает машину на десантную палубу позади нас. Кажется, над всем городом висит звенящая тишина. Шум двигателя, скрежет металла растворились, стали недосягаемы для уха. А затем воздух содрогается от хлесткого крика. — Она жива!!! Я не хочу смотреть на реакцию дикарей. Обвожу взглядом смятое ограждение, сломанное древко штандарта, изуродованную статую Сангхи с отбитыми крылом и головой. — Она мертва. За такую дерзость она умрет тысячу раз. Мне плевать на дикарку. Жить, умереть — какая разница для бабочки-однодневки, для жалкого насекомого? Но я хочу увидеть выражение лица Максвелла. Увидеть, пройдет ли он испытание, которое я ему приготовил. — Не вздумай, Аохар! Ты соображаешь, что творишь? Увы. Уинстон, ты не справился. Не смог доказать, что за эти годы хотя бы немножко стал раджипурцем. То, что произошло — явный знак того, что Император отвергает жертву. Да, тысяча смертей ждет ее — но не здесь, не сейчас и не от рук людей. Для того и существует череда перерождений, чтобы принимать кару от самого Отца отцов, а не его слуг. Лорд Максвелл же все понял буквально. Как дикарь. Вот и полез, не дожидаясь моего разрешения, вытаскивать вдовушку из разбитого «часового». — Господин, все в порядке? — хрустит динамик в ухе. Экипаж на связи. Я киваю. — Да. Ни во что не вмешиваться. По-птичьи склонив голову набок, Молакх обращает на меня взор невидящих глаз. — Ты недостоин и волоса с бороды своего отца, Аохар. За этим должно последовать обвинение — истинное или мнимое. Я напрягаюсь, собираясь, как перед схваткой. Конфликт со жрецом совершенно не к месту и не ко времени. — Ты даже не расслышал моих слов. «Принеси в жертву свою гордыню» — вот, что я сказал. Гордыню — и жестокость. — Жестокость — милосердие великих. — И игрушка слабых. — Избавь меня от прописных истин. — Прописных истин?! Чего ты хотел добиться, отнимая жизнь, которую не принял Император? Я отказываюсь верить, что жрец воспринял мои слова о казни всерьез. Максвелл — ладно, но Молакх Рам, который прошел со мной десятки кампаний! Неужели он мог подумать, что… — Ты пошел против воли Отца отцов, Аохар! Удар змееглавого посоха столь же молниеносен, как и бросок живой мегакобры. Я перехватываю стальное древко, не давая искрящему навершию коснуться меня. Видит Император, я не хотел убивать жреца. Я даже уверен, что и сам Рам не посягал на жизнь своего князя. Старый глупец, с годами лишившийся не только зрения, но и слуха — не слыша голоса Отца отцов, он считал, что вправе проучить меня, как мальчишку… Тощее, сухое тело Молакха Рама ударяется об борт «часового» внизу, переворачивается и замирает на решетке десантной палубы. Змеиный посох выкатывается из рук, грохоча по железу. Я с некоторым удивлением гляжу на свои руки, затем перевожу взгляд на лорда Максвелла, уставившегося на меня с палубы. Он помогает выбираться Оливии — дикарка жива и даже в сознании. Я спрыгиваю вниз. Сервомоторы стонут, когда мои каблуки ударяются об палубу. Необходимо что-то сказать, разрядив обстановку. Я понимаю, что донести до Максвелла мысль о своей правоте сейчас будет неимоверно сложно.