Реинкарнация Аохара Кадеша

Вспышки боли тут и там пытаются пробиться через оборону «белого лотоса». Надеюсь, к тому времени, как запасы обезболивающего подойдут к концу, я уже окажусь на операционном столе, где технобрахманы займутся восстановлением моего тела. Но до того ни чернь, ни даже мои собственные солдаты не должны видеть меня слабым. Я почти потерял сознание к тому моменту, когда танкисты «Джаганата» прорезали заднюю стену рубки мелта-каттером. Удивительно, но Оливия тоже была еще жива. Я сообщил своим людям о произошедшем. О предательстве Рама и Максвелла, и о том, как дикарка спасла мою жизнь. Увы, я не могу вознаградить ее тем же. Оказание медицинской помощи низкорожденным — табу для раджипурца. Инструменты, испачканные в нечистой дикарской крови, считаются испорченными. Но нам разрешено отнимать жизни, в том числе и во имя милосердия. Для этого каждый раджипурский медик носит с собой несколько ампул «пурпурного лотоса». Как и «белый», он полностью блокирует боль… на десять стандартных минут, после чего раненый засыпает вечным сном. Я приказал сделать инъекцию потерявшей сознание Оливии. После этого солдаты помогли мне подняться в кресло. Трупы предателей и останки шагохода я велел не трогать — это свидетельство покушения на мою жизнь. Оливию положили на носилки по правую руку от моего кресла — если дикарке суждено было еще придти в сознание, я хотел поговорить с ней. Затем я велел оставить нас. Развязка произошедшего сегодня оправдывает и венчает все, что подвергли сомнению Рам, Максвелл и многие другие, подобные им. Нет такого понятия, как «излишняя жестокость», когда речь идет об обращении с дикарями. Выходя за рамки обычной политики силы и принуждения, ставя право карать и миловать в зависимость только от своей прихоти, ты не оставляешь рабам выбора. Не обещаешь им награды за усердное служение. Усердное служение — самый минимум, которым они хоть как-то оправдывают свое существование. Они не смирятся с этим сразу, многие восстанут, многие умрут, но рано или поздно все закончится тем, чем сейчас — дикарь разорвет горло не тебе, а тому, кто попытается его защитить. Потому что в тебе, а не в нем, он видит Господина-с-небес, непостижимого, неумолимого, абсолютно безжалостного. «Джаганат» проходит последний участок туннеля под Вратами. Он символизирует блуждания Аврелия во тьме сомнений и неверия, перед тем, как увидеть свет Императора. Поэтому эти сотни футов феррокрита и скальной породы погружены в абсолютный мрак. Зажигать фары и прожектора не считается явным святотатством, но, как я слышал, самые благочестивые водители из местных не включают источники света на этом участке. Аварии считаются угодными Императору жертвоприношениями. Режим ночного зрения маски превращает мир в мозаику из жадеита и изумруда. Кровь — что моя, что Оливии — кажется чернее оникса, хотя мне всегда представлялось, что у дикарей она ярче нашей. Обретя в мире зеленых оттенков цвет нефрита, лицо умирающей дикарки сделалось приятнее моему взору. Я могу смотреть ей в затуманенные глаза, словами вознаграждая за верную службу, за самопожертвование. Зная, что приземленная натура моей собеседницы не позволит ей оценить такую награду. — Не надо бояться. «Пурпурный лотос» заберет твою жизнь, но перед этим он заберет твою боль. Взгляд дикарки проясняется не сразу. — Какая… щедрость. Благодарю вас, господин. Под маской я могу позволить себе скривить губы. Конечно же, голос Оливии сочится сарказмом, как клыки мегакобры — ядом. Но я и не ждал чего-то более уважительного. — Оставь этот тон, вдова. Это не просто единственный выход. Это лучший выход. Ни один из раджипурских лекарей не прикоснется к низкорожденной. А ваши костоправы… разве ты хочешь провести остаток жизни калечным придатком к своей машине? Оливия отворачивается, устремив взгляд вниз, на разбитый шагоход. Наверное, «часовой» был для нее чем-то большим, чем просто средство передвижения. Возможно, имеет смысл похоронить его в одной могиле с хозяйкой. Местные оценят. — Ты уйдешь в вечность героиней. Спасительницей жизни князя. Я даю тебе слово. Отважная и верная дикарка, без лишних раздумий пожертвовавшая собой ради господина — прекрасный сюжет для тех, кто помогает направлять души на путь истинный. Стены Храма Миллиарда мучеников будут украшены еще одним именем. — С этого момента и до конца жизни ты можешь обращаться ко мне, как равная. Не знаю, восприняла ли она это как издевку, или же оценила оказанную милость. Голос за шумом реактора почти не разобрать — читаю слова по губам. — Как скажете, господин. Я замолкаю. Молчит и Оливия. Не сразу мне удается подобрать вопрос, который имеет смысл задать ей перед уходом в вечность. — Тебе есть за что благодарить Императора, вдова? Сощурившись, Оливия отвечает неожиданно ясно и зло. — Конечно же. За то, что я — не ты. Я — все то, чем не являешься ты. Мне отчего-то становится смешно. Действительно, от цвета кожи, до пола, до происхождения, до перспектив дальнейшей жизни, Оливия являет полную мне противоположность. — Воистину, и я благодарен Отцу отцов, что ты — это не я! Император не создавал людей ни равными, ни одинаковыми. Оливия не отвечает. Я протягиваю руку, чтобы кончиком механического пальца стереть каплю крови в правом уголке ее губ. — Забавно. Ты и впрямь должна радоваться, что родилась не на Раджипуре. Там бы ты приняла смерть одновременно с мужем. Никакой реакции. Ожидаемо. Скоро Оливии Как-там-ее-фамилия не станет. — Желаешь знать, как он умер? К своему удивлению, я слышу ответ. Веки опущены, но губы еще шевелятся. — Спасибо. Я знаю. Боже-Император, неужели вы там думали… что я могла не знать… С каждым новым словом голос Оливии становится тверже и громче, я уже могу расслышать его за гулом двигателя. — Не в комиссара я стреляла. В тебя. Нелюдь. Мразь. Не знаю, почему эти слова не находят никакого отклика в моей душе. Ни гнева, ни ярости, ни разочарования. Я отвечаю гладко и легко, словно бы ответ был у меня приготовлен заранее. — Радуйся, что не попала. За мою смерть весь этот город мы сравняли бы с землей. — Тебе из варпа… было бы все равно… — Меня ждет реинкарнация. Муки загробия я оставлю тебе. Не знаю, каких сил ей это стоит, но Оливия поднимает на меня взгляд затуманенных «лотосом» глаз. А на поясе, на притороченном к нему кинжале, я чувствую движение. Скосив взгляд, наблюдаю за ее слабыми пальцами. Они смыкаются на рукояти, тянут клинок из ножен. Это безрассудство. Рисковать так — недопустимо. И все же я даю ей последний шанс, зная, что и вторая попытка отнять мою жизнь не увенчается успехом. — Думай о том, что умираешь спасительницей ненавистного деспота. Я не изменю своему слову. Все будут знать, что ты, вдова, пожертвовала жизнью, выслуживаясь передо мной. -…когда-нибудь… вы подавитесь… когда-нибудь… до Него дойдет… чем больше вас будут присылать… тем… Чиркнув по пластине доспеха, кинжал с легким звоном выпадает из разжавшихся пальцев. — Этим ты меня не убьешь. К моему удивлению, ее губы, на которых уже выступают чёрные пузырьки, кривятся в улыбке. — Этим — нет. Я чуть было не принимаю судороги за смех. Но это именно судороги. Впереди брезжит свет — туннель Врат наконец-то заканчивается. Святой Аврелий прошел свой путь в темноте и боли, чудом избежав смерти, и теперь предстанет перед ликом Императора возрожденным. Я вспоминаю, какой еще вопрос хотел задать. Узнать фамилию Оливии. Это можно будет сделать чуть позже, просто спросив одного из солдат. Но то, что сама дикарка уклонилась от ответа, оставив за собой последнее слово, начинает раздражать меня. Я разворачиваюсь в кресле. Фамилия должна значиться на борту «часового». Не сразу до меня доходит, что грудную клетку сжимает не новый приступ боли. А холодное, липкое, страшное предчувствие. Раскаленная катушка на плазменном орудии шагохода сияет крохотным солнцем. Даже если отключить пушку от реактора, цепную реакцию это уже не остановит. Месть духа «часового» за свою хозяйку? Или Оливия успела запустить разогрев орудия перед тем, как ее вытащили из машины? Если бы я тогда не отослал солдат обратно в рубку… Распластавшийся в луже крови лорд Максвелл по-прежнему щерит зубы. Смерть превратила его ухмылку в демонический оскал. Лицо Оливии все так же безмятежно, но и на нем мне видится печать торжества. «Я — тот, кто топтал королевства и уничтожал султанов! Я умираю из-за белокожей блудницы и предателя!» Слова из сказания о Тамере приходят на ум сами собой. Но произнести вслух я их не успеваю. Взрыв плазменного реактора шагохода прямо на крыше моторного отсека «Джаганата» ставит точку в земном пути Аохара Кадеша, князя Хедешетского, воеводы Стальной тысячи. От маленького солнца зажигается другое, большое. «Колесница богов», «Царь змей», Врата святого Аврелия, все живое и неживое в радиусе тысячи футов исчезает, растворившись в столпе белого пламени.