What He Grows To Be

Три с половиной месяца. Именно столько продержались оговорки Гарри. Его мысли о том, чтобы быть осторожным, действовать с умом, не позволить себе привязаться к мальчику, разбились вдребезги в тот момент, когда он увидел Тома с разбитой вазой, пытающегося починить ее дрожащими, кровоточащими руками. Паника и смирение в его глазах были настолько очевидны, что Гарри не нужно было заглядывать в воспоминания, чтобы понять, что он чувствует и почему. Том испугался, что совершил нечто непростительное. Он думал, что из-за этого Гарри отправит его обратно в приют, выбросит, как ненужную игрушку. Глядя на этого маленького, темноволосого, непорочного мальчика, Гарри чувствовал, как его сердце наполняется чистой, неподдельной любовью. Он даже не помнил, как бросился вперед и обнял его, не помнил своих обещаний, что ты важнее и я тебя не брошу. Он снова следовал своим эмоциям, независимо от того, насколько это было опасно, и он был достаточно глуп, чтобы позволить этому случиться. Том не привык к тому, чтобы его обнимали. Том не привык, что в его жизни происходило что-то хорошее, это было очевидно. Гарри почувствовал это через несколько мгновений после встречи с ним, может быть, даже раньше, целую жизнь назад, когда он смотрел воспоминания вместе с Дамблдором, чувствуя шевеление чего-то, что могло быть только сочувствием. Том был несчастным ребенком, и миссия Гарри состояла в том, чтобы изменить его. Поэтому он покупал ему разные вещи, учил магии, но никогда не позволял себе открыться эмоционально. Он прекрасно знал, кто такой Том Риддл. Его возраст не имел значения, потому что даже сейчас в его взгляде были жестокость и расчетливость, которых не должно было быть ни у одного ребенка. Том не испытывал благодарности, может быть, только поверхностное подобие ее. Он высмеивал эмоции и был жадным собственником всего, чему Гарри никогда не придавал значения. Иногда ему казалось, что есть проблески чего-то более глубокого. Были моменты, когда Том смотрел на него с неуверенностью и разочарованием, потребность быть уверенным в своей значимости исходила от него тяжелыми волнами магии, но всякий раз, когда это случалось, Гарри игнорировал ее. Он не собирался привязываться к Тому Риддлу. Воспитать его в комфорте, научить его правильным вещам, дать ему дом, да. Быть искренним и открыто ласковым с ним? Никогда. Он не был мазохистом. Но, может быть, так оно и было. Потому что теперь, держа Тома в руках, Гарри с поразительной ясностью понял, что не собирается придерживаться первоначального плана. Он собирался позволить себе полюбить Тома, и, может быть, только может быть, этой любви будет достаточно, чтобы в конце концов направить его на правильный путь. Как он мог думать, что сможет вырастить ребенка и не испытывать к нему привязанность? Том нуждался в этом, даже если пытался отрицать. Он нуждался в том, чтобы его любили, а Гарри нуждался в том, чтобы кого-то любить. Этот Том Риддл еще не был Волдемортом. Он принадлежал себе, и все сомнения и тревоги больше не имели значения. Он будет делать то, что считает правильным, и надеяться на лучшее. Поэтому Гарри отвел Тома на кухню, вымыл руки, пробормотал что-то над царапинами и залечил их, радуясь, что это действительно сработало. — Они не сильно пострадали, — сказал Том, внимательно наблюдая за ним, и Гарри тепло улыбнулся ему, заметив, что глаза Тома тут же приклеились к нему. — Это не имеет значения, — мягко сказал он. – Ты вообще не должен был пострадать. Том задумался, он не улыбался, и Гарри не мог поверить, что до сих пор ему удавалось бороться с этой ужасной, сокрушительной привязанностью. Дамблдор был прав. Любовь была самым сильным оружием из всех, и если что-то и могло изменить Тома к лучшему, то это только она. — Я сделаю тебе какао, — сказал Гарри. – И почитаю книжку. При этих словах Том заметно оживился. — Какую именно? — История Хогвартса. Я думаю, тебе она покажется интересной, хотя лично я всегда считал ее скучной. — Я не удивлён. Ухмыляясь, Гарри открыл полку и достал оттуда две чашки. Краем глаза он видел, что Том все еще наблюдает за ним. — Я и сам умею читать, — сказал Том через несколько минут. – Мне не нужно, чтобы ты читал за меня. — Я все равно почитаю тебе. У семей должны быть свои традиции, не так ли? Эта будет нашей. Том фыркнул, но Гарри заметил, что он не стал спорить. Он считал это победой. *** Все началось с Джорджа. Или со смертью Фреда. Или в ту ночь, когда Волдеморт узнал о пророчестве и решил воплотить его в жизнь — Гарри не знал. Но с этого момента все пошло под откос. После смерти Фреда, Джордж старался держаться. Он работал в их мастерской без устали, изобретая все новые и новые вещи. Он регулярно навещал Молли и Артура, чтобы поддержать их, и он, Гарри и Рон обедали по крайней мере два раза в неделю. И все же Джордж перестал улыбаться. Он говорил все меньше и меньше, и через год и два месяца он покончил с собой, тихо и скромно, проглотив какую-то ядовитую смесь, которую сам же и придумал. Уизли сумели пережить смерть Фреда, но смерть Джорджа сломила их. Молли превратилась в молчаливую, убитую горем женщину, которая не выходила из дома, сидя на стуле и постоянно глядя на волшебные часы. Рон начал пить, и так как Гермиона начала искать его в магических барах, чтобы вразумить, он перешел в маггловские. Однажды ночью его сбила магловская машина, и хотя магия сохранила ему жизнь, его мозг был очень сильно повреждён, как бы врачи Мунго ни пытались его восстановить. Гермиона, естественно, не сдавалась. Она боролась и терпела, исследуя и пытаясь найти все возможные методы, чтобы помочь. В какой-то момент она попробовала маггловскую терапию, и именно тогда они с Роном сделали вазу для Гарри. Это было совсем по-детски, но в глазах Гарри это было самый прекрасный подарок, что он когда-либо получал. Рону, казалось, становилось лучше, но однажды его сердце остановилось, и внезапность этого после того, что казалось выздоровлением, сломило Гермиону. Смерть еще одного члена семьи также разрушила отношения Гарри и Джинни, и она уехала из страны, пытаясь погрузиться в работу. Таким образом, через четыре года после битвы за Хогвартс жизнь Гарри была полностью сведена на нет. Это произошло тихо, и в конце концов это все стало казаться еще более ужасным. За что они сражались? Мир был спасен, но Гарри он не казался лучше. Слизерин был убран как факультет из-за жестоких стереотипов, окружающих его. Людей, даже подозреваемых в занятиях черной магией, отправляли в Азкабан. Сам Гарри постоянно подвергался преследованиям со стороны общественности и министерства, и каждый его вздох подвергался тщательному изучению. Он не был заинтересован в том, чтобы помогать им, и вскоре почувствовал, что это все начинает ему надоедать. Теории о том, почему он не стареет, начали набирать популярность, хотя он не сильно отличался от других волшебников на той стадии, когда смерть его близких медленно, но неуклонно возлагалась на него. Еще немного, и они превратили бы его в нового Темного Лорда. Поэтому он сбежал, но мысли об этих слухах продолжали преследовать его. К тому времени, как он выяснил свой статус повелителя смерти, он был в ужасе от собственной глупости. Он думал, что уничтожение волшебной палочки будет означать конец всем дарам, но, все не могло быть так просто. Гарри не хотел бессмертия, ни в какой форме, даже временно. Особенно он не хотел такой жизни. Ему понадобился еще год, чтобы начать думать о возвращении в прошлое. Он попытался поговорить с Гермионой, но ее блестящий ум угас вместе с желанием жить. Она смотрела на него пустым взглядом, видя прошлое вместо настоящего, и хотя он не получил никакой реальной помощи, эта встреча укрепила его решимость. Сомнения, исследования и приготовления заняли некоторое время, и когда Гарри наконец был готов, он узнал, что может вернуться только на ограниченное количество лет назад. Тому Риддлу тогда было восемь лет, и, поскольку даже в такую даль у него был только один шанс, Гарри был полон решимости сделать все правильно. Маленькая, неприятная часть его шептала, что все идет не так, как планировалось. Он не обратил на это внимания. *** Картофель подозрительно медленно закипал. Гарри заглянул в котел, гадая, не мог ли Том иметь к этому какое-то отношение. За те семь месяцев, что они играли в эту игру, он стал чрезвычайно изобретательным, и хотя он еще не побеждал, Гарри знал, что рано или поздно это произойдет. Том был очень умен для своего возраста, и хотя на стороне Гарри была более развитая магия, чтобы помочь ему спасти еду, которую Том так старательно пытался испортить, он понимал, что это не будет длиться вечно. Картофель был жестким, как будто он не варился последние пятнадцать минут. Нахмурившись, Гарри наклонился ближе, и в этот момент обжигающе горячая вода ударила ему прямо в лицо. Его реакция позволила ему прикрыть лицо руками, заставив их принять на себя наибольший урон. Тут же боль пронзила их, расцветая в виде уродливых волдырей, и Гарри издал болезненный звук, уже зная, что его слабые навыки исцеления не помогут. Раздался глухой стук, и, обернувшись, он увидел, как Том радостно наступил на выпавшую из котла картофелину, медленно втирая ее в пол. — Я победил, — сказал он низким от злорадной победы голосом. – Тебе придется приготовить то, что я хочу сегодня. Гарри недоверчиво уставился на него. Потом он посмотрел на свои изуродованные руки. Том каким-то образом заставил воду взорваться, зная, что это отвлечет его. Зная, что это обожжет его. Если бы Гарри вовремя не отреагировал, все его лицо было бы сейчас в ожогах. С чего это вдруг Том решил, что это хорошая идея? Возможно, он просчитался. Это может быть просто случайность, что… Нет. Гарри медленно выпрямился, чувствуя, как холодеет его взгляд. Том прекрасно понимал, что делает. Теперь он видел результаты своей работы, и в его глазах не было ни следа стыда или раскаяния. Единственное, что имело для него значение, — это победа. Его сердце болезненно ныло, но он не обращал на это внимания. — Очень хорошо, — сказал он бесстрастным голосом. – Чего ты хочешь? Торжество несколько исчезло с лица Тома, и он подозрительно уставился на него. — Я хочу пирог, приготовленный из смеси маггловских и магических ингредиентов, — высокомерно заявил он. – Из маггловских я хочу шафран, собранный прямо из Ирана, черные трюфели из Франции и белые трюфели из Хорватии. Среди волшебных ингредиентов я хочу, чтобы ты принес мне лопающиеся грибы — их, конечно, нужно будет обработать; Африканский красный перец и морскую соль мерфолка, а также сердце Индийского соленого крокодила. Ступор был неприятным ощущением. Гарри уставился на Тома, не веря своим ушам, надеясь, что это плохая шутка. Но Том продолжал смотреть на него с вызовом, и та же странная злоба все еще окружали его, и глубокое, режущее разочарование теплилось в груди Гарри, внезапно заставив его почувствовать бесконечную усталость. Несмотря на его слова, несмотря на его попытки превратить этот кулинарный вызов в игру, Том все еще подходил к нему, как к войне. И теперь он наказывал своего поверженного врага, давая ему задание, ошеломляющее своей продуманной, дотошной жестокостью. Том не любил его. Он знал это. Том жадно принимал всю любовь, которую он предлагал, но никогда не отдавал ее обратно. Гарри не возражал — он был к этому готов. Но чтобы Том был так бессердечен к нему? С таким же успехом они могли быть незнакомцами. Семь месяцев того, что Гарри воспринимал как медленно растущую близость, и в конце концов это ничего не значило в глазах Тома. — Отлично, — сказал он вслух, глядя на Тома таким же пустым взглядом, как и сейчас. – Я не вернусь раньше одиннадцати, так что приготовь себе что-нибудь еще на ужин. Глаза Тома сузились при звуке его голоса, и, вероятно, из-за отсутствия реакции. Неужели он ожидал, что Гарри будет впечатлен такой победой? С его ох-таким-умным требованием? Сейчас Гарри хотел только одного-оказаться подальше от него. Не говоря больше ни слова, он двинулся к двери, спиной ощущая гнев и смятение Тома. — Поттер… Стиснув зубы, Гарри повернул голову. — Что? — резко спросил он. Едва заметная дрожь Тома показала, что он был тронут резкостью Гарри, но учитывая ситуацию, это ничего не значило. Не сейчас. — Ничего. – Том вызывающе вздернул подбородок. — Не забудь захватить с собой все необходимое. Несмотря на его громкие слова, он казался неуверенным, и это только подогрело гнев и разочарование, пылающие в груди Гарри. Он не попрощался, захлопнув дверь и мстительно надеясь, что Том испугается. И тут же почувствовал себя виноватым. Этот ребенок действительно был юным Волдемортом. Но он все еще был ребенком. Семь месяцев ничего не сделали, чтобы смягчить его жестокость. Но это было только начало. Гарри никак не мог ожидать, что его сущность изменится так рано. Четыре месяца назад он пытался остановить рост своей привязанности к Тому, и, конечно, это замедлило процесс. Том все еще был осторожен к проявлению своих чувств временами, и, возможно, это было естественно, что он проверял его границы. Гарри поморщился, когда новая волна сильной боли ударила его. Во-первых, он попытается вылечить ожоги. А потом он достанет эти чертовы ингредиенты. Может быть, он докажет Тому, что он сдержал свое слово. Возможно, в конечном счете, это того стоило. *** К восьми часам Гарри добыл оба вида трюфелей. Его голова кружилась от таких сложных перемещений, и его магия уже плохо слушалась, в знак протеста. И все же он снова аппарировал, на этот раз в Иран, в поисках шафрана. К одиннадцати часам он едва держался на ногах, застряв на индийском пляже. Его магия была на пределе, но он продолжал двигаться вперед, утешая себя мыслью, что не сможет умереть, по крайней мере, пока не пожелает этого по-настоящему. К половине двенадцатого он нашел крокодила. Убийство невинного существа, которое не причинило ему никакого вреда, наполнило его жалостью, и хотя Авада Кедавра требовала значительной концентрации силы, Гарри все же выбрал его, потому что, по крайней мере, это было быстро и безболезненно. Он держал сердце в трясущихся руках, думая о Томе, зная, что ему придется аппарировать еще два раза, когда темнота, которая продолжала плясать перед его глазами, внезапно набросилась на него, крадя его сознание. В половине третьего он добрался до Шотландии. Он знал, как обращаться с лопающимися грибами, какие меры предосторожности следует принимать, но в своей усталости он нечаянно наступил на один из них. Гриб взорвался с неистовой силой, и Гарри снова обнаружил, что потерял сознание, проклиная собственную глупость. Когда он добрался до дома, было уже почти пять утра. Его одежда была порвана в нескольких местах, обнажая уродливые царапины, а руки давно онемели от боли. Его магия, тихо билась в самой глубине его тела, и в этот момент Гарри сомневался, что он сможет даже разжечь огонь. Из темной гостиной донесся странный звук, и он машинально обернулся. Том свернулся калачиком на кресле Гарри, прижимая «историю Хогвартса» к груди, уставившись на него широко раскрытыми глазами, как будто он никогда не видел его раньше. — Я принес все, что ты хотел, — сказал ему Гарри. Его язык был слишком распухшим, чтобы нормально функционировать, поэтому слова звучали тихо и невнятно. – Не уверен, что ты захочешь сейчас ужинать, но… Уже знакомая волна слабости захлестнула его, заставив споткнуться. — Гарри! – Том вскочил на ноги, но не двинулся с места, только еще крепче прижал к себе книгу, так что побелевшие костяшки пальцев начали светиться в темноте. Он только что назвал его по имени? Такого раньше никогда не случалось. Гарри был так поглощен этой мыслью, что даже не заметил, как упал на колени, выронив из рук маленькую сумку. Том мгновенно оказался рядом с ним, потянувшись к нему, и на секунду Гарри был почти уверен, что увидел красный блеск в его глазах, тот самый, который был у Волдеморта после создания его первых крестражей. Он отпрянул, чувствуя тошноту и отвращение. — Не прикасайся ко мне, — рявкнул он. На этот раз Том вздрогнул отнюдь не незаметно. Печаль появившаяся в его глазах, прояснила сознание Гарри, и он незамедлительно почувствовал сокрушительное чувство вины. Он был несправедлив. Том будет совершать ошибки, когда повзрослеет, это было очевидно. И видеть в нем Волдеморта после первого плохого проступка было так же несправедливо, как и обращение с ним Дамблдора. Вздохнув, Гарри потянулся к Тому и заключил его в объятия. — Мне очень жаль, — пробормотал он. – Как видишь, у меня была трудная ночь. Том, как и следовало ожидать, не удержал его, но склонил голову к плечу Гарри, и тот легонько поцеловал его в темные волосы. — Запасы магии на исходе, — попытался объяснить он. — Мне нужно отдохнуть… Неожиданно снова сгустилась темнота, и Гарри закрыл глаза, не в силах бороться с ней снова. *** Когда он проснулся, то обнаружил, что лежит в постели. Солнечный свет уже заполнял всю его комнату, и слабая боль слабо пульсировала в его руках. В общем, после вчерашнего он чувствовал себя гораздо лучше, чем ожидал. Гарри моргнул, оглядывая комнату, прежде чем сосредоточиться на себе. Раны на груди отсутствовали, как будто их никогда и не было. Его руки были тщательно перевязаны, и, судя по ощущениям, все волдыри исчезли. Остался лишь дискомфорт. Как такое могло произойти? Он не смог бы вылечить себя в таком состоянии, это точно. Исцеление требовало трех основных вещей: сильного желания, мощной магии и способности в совершенстве визуализировать свое тело. Гарри обычно был полон энтузиазма, но ему не хватало всего остального. Он мог залечить небольшие раны, но не такие серьезные, как те, которые были на нем. Это оставляло Тома единственным волшебником, который мог бы ему помочь. Том вылечил его? Теория казалась очень странной, но другого объяснения не было. Маленькая надежда слабо подняла голову, и Гарри встал с кровати, отправившись на поиски ее источника. Том был на кухне, готовил еду. Стол был накрыт на двоих, и Гарри смотрел на все это, чувствуя, как его надежда растет, укрепляется, обретает зримые очертания. — Доброе утро, — тихо сказал он. Том замер, прежде чем медленно повернуться к нему с настороженным выражением лица. — Доброе утро, — отозвался он. Он перевел взгляд на руки Гарри, и тот покрутил их в воздухе. — Ты вылечил меня? — спросил он. Том сразу же рассердился, как будто не хотел обсуждать эту тему и был потрясен прямотой Гарри. — Да, — коротко ответил он, но как бы холодно он ни старался выглядеть, Гарри увидел большее. Том, возможно, никогда не признается в этом вслух, но он чувствовал укол вины. Он вылечил его, уложил в постель. Мерлин знал, как ему это удалось, приготовил завтрак — все это звучало как извинение. И это делало Гарри совершенно, бездумно счастливым. Его радость распространялась по телу, освещая каждую мрачную часть его разума, и все тревоги и разочарования рассеялись. Вчера он слишком остро отреагировал. Этот Том, который заботился о нем, был явным доказательством того, что он поступает правильно. Может быть, это происходило слишком медленно, не так быстро, как он втайне ожидал, но это был прогресс, несомненно. — Спасибо, — весело сказал он, и его улыбка стала шире, когда Том недоверчиво уставился на него. – Я полагаю, ты захочешь поужинать со мной? В глазах Тома появилось еще больше подозрений. Неужели он думает, что Гарри не приготовит этот пирог после всего, что он сделал, чтобы достать ингредиенты для него? — Надеюсь, ты не станешь пытаться испортить его, — добавил он. – Хочешь помочь мне его приготовить? — Да, — ответил Том после паузы, его тело незаметно расслабилось, и по какой-то причине Гарри почувствовал, что между ними произошло что-то очень важное. Том больше никогда не называл его по фамилии. Гарри и представить себе не мог, что пять простых букв могут звучать так приятно. *** В их первое совместное Рождество он наконец повел Тома в Косой переулок. Он заслужил, увидеть его во всей красе, с яркими разноцветными фонарями, парящими над головами посетителей, веселыми песнями, распеваемыми из каждого угла, и сам воздух, наполненный искрящейся магией. Глаза Тома широко распахнулись, как только они вошли внутрь, и его восторг был настолько сильным, что Гарри почувствовал себя переполненным собственным счастьем. — Это твой мир, — тихо сказал он. — Да, — Том продолжал смотреть на все это, все еще выглядя ошеломленным. — Да, он мой. И однажды он будет принадлежать только мне. Счастье споткнулось о твердый, подводный камень, появившийся из ниоткуда. Гарри попытался себя успокоить. Это могли быть просто слова чрезмерно возбужденного, собственнического ребенка. Многие мальчишки бросали такие фразы, но они никогда ничего не значили. Но ведь Том никогда не был обычным мальчиком, не так ли? Гарри знал это до боли хорошо. Том внезапно повернулся к нему, почти ослепив его своей радостной улыбкой, и предчувствие Гарри снова исчезло, задушенное оптимистической надеждой. — Куда бы ты хотел пойти в первую очередь? — спросил он. Здесь много разных магазинов. Сладости, книги, одежда. — Книги, — тут же ответил Том. — Одежда. Потом сладости, может быть. Его уверенность в том, что Гарри купит ему все, что он захочет, заставила Гарри на мгновение заколебаться. С одной стороны, это напомнило ему о Дадли. И о Малфое тоже. С другой стороны, в отличие от них, Том никогда не жил в роскоши. Разве это не хорошо, что он преодолевает свой бесконечный пессимизм и доверяет Гарри заботиться о своих нуждах? В конце концов Гарри предпочел пойти за вторым. День предвещал быть долгим. — Я так и знал, что ты это скажешь, — ухмыльнулся он. — Поскольку скоро Рождество и твой день рождения, ты можешь купить здесь столько вещей, сколько захочешь. Но не переусердствуй. Помни, что дома тебя уже ждут подарки. Том впился в него взглядом, разглядывая его лицо, и еще одно тревожное ощущение на мгновение шевельнулось в животе Гарри. Он не знал, что и думать, когда Том так смотрел на него. Напряженность и собственничество, которые он мельком увидел, не были чем-то таким, что Гарри видел на лице Волдеморта или кого-то еще, если уж на то пошло. Но… Всегда было одно «но». И Гарри не хотел, чтобы его пугала собственная паранойя. — Готов идти? — спросил он, протягивая руку. Том смерил его задумчивым взглядом, прежде чем взять за руку, и снова ему показалось, что солнце на небе засияло ярче. Все будет в порядке. Гарри позаботится об этом. *** В полночь сияли яркие звезды. Гарри прижал раздраженного Тома к груди, обнял его по-рождественски и пожелал им обоим счастья. *** Время летело так быстро, что Гарри едва замечал его течение. Большую часть времени они с Томом проводили вместе, делая все возможное и невозможное. Корни в их повседневной жизни. Они спорили о магии и статусе крови, и всякий раз, когда Гарри чувствовал, что тревога поднимается после некоторых особенно сомнительных вещей, сказанных Томом, он отступал, уничтожая его колебания яркой улыбкой или совершенным послушанием и вдумчивостью. Слизеринская часть Гарри шептала, что Том достаточно хорошо изучил его, чтобы обманывать и манипулировать им. Он замечал даже мельчайшие проблески реакции и нажимал кнопки, чтобы либо усилить ее, либо полностью устранить. Эта же часть предостерегала его быть внимательнее, потому что если Том был настолько искусен в манипуляциях в девять лет, никто не мог сказать, кем он станет в будущем. Гриффиндорская часть его отказывалась терять оптимизм и настаивала на том, что Том был просто внимательным и любознательным, наслаждаясь вызовом возбудить чей-то гнев, прежде чем успокоить его. Гарри выслушал их обоих, но не торопился с выводами. Странная и, возможно, жестокая правда заключалась в том, что Том стал его семьей, как никто другой. Дурсли никогда не подходили под эту концепцию. Рон и Гермиона были бесконечно дороги ему, но прежде всего они были друзьями, друзьями, с которыми он расставался каждое лето, упуская многие возможности. Ближе всех подошли Уизли, и Гарри знал, что всегда будет дорожить их обществом, независимо от того, увидит он их снова или нет. Но время, которое он проводил в Норе, было настолько ограничено, что казалось скорее мгновением, чем реальной жизнью. Они с Джинни были слишком погружены во мрак послевоенных событий и смертей, чтобы достичь того уровня близости, которого жаждал Гарри, поэтому какая-то часть его всегда оставалась неудовлетворенной. Теперь он был заполнен Томом, и иногда Гарри беспокоился, что его ранее неиспользованные запасы любви были слишком велики, чтобы быть полезными для ребенка. Он баловал его, редко мог отказать ему в чем-либо, и это определенно было не то, что должно было происходить. Но даже зная это, он не мог остановиться. Он даже не мог сказать, кем был для него Том, потому что никакие известные ему стереотипы не могли адекватно описать его чувства. Иногда он беспокоился о созависимости, видя, что Том отказывается общаться с другими и снова и снова выбирает его компанию. Но это также делало маленькую, эгоистичную часть Гарри блаженно счастливой, поэтому в конце концов, как всегда, он решил не думать об этом много. Тому исполнилось десять, и их распорядок дня не изменился. Они вместе читали, готовили и даже варили зелья, ссорились и сердито смотрели друг на друга, а потом, затаив дыхание, ждали, удастся ли им все приготовить правильно. Гарри все еще плохо разбирался в зельях, хотя после книги Снейпа он выучил необходимые основы. Тем не менее у него был опыт, в отличие от Тома, который был внимателен к инструкциям, но всегда готов экспериментировать. Он упрямо добавлял несмешиваемые ингредиенты, решив преодолеть законы зельеварения, и в результате они разрушили комнату, которая была их лабораторией в бесчисленных случаях. Они все еще были заняты своей кулинарной войной, хотя это было не так плохо, как первая победа Тома. Каждый раз, когда он выигрывал, Том требовал редкие ингредиенты, и они вместе отправлялись на поиски, исследуя незнакомые леса и практикуя магию мальчика без палочки, иногда преследуя странных волшебных существ, иногда убегая от них. Когда Тому исполнилось одиннадцать, он получил письмо из Хогвартса. Это случилось как раз вовремя, и Гарри знал, что образ безумного счастья и гордости Тома останется в его памяти навсегда. Том с жадностью вцепился в письмо, перечитывая его снова и снова. Затем он поднял голову, его глаза нашли Гарри и остановились на нем, и его эмоции были такими яркими, что Гарри уставился на него, чувствуя, как ком застрял у него в горле. Именно так Том должен был получить свое письмо. В уюте дома, с человеком, который мог бы разделить его счастье, который мог бы поддержать его и подбодрить. Гарри любил Дамблдора, наверное, всегда будет любить, и считал его великим человеком. Но Альбус совершил много ошибок, и, возможно, худшая из них касалась Тома. То, как он познакомил его с магией, было непростительно, и больше всего Гарри хотел изменить это. Улыбаясь, он обнял Тома и медленно погладил его по голове. — Я горжусь тобой, — прошептал он. Том все еще держал письмо в руке, но как, всегда, с готовностью принял объятия. Когда он отстранился, Гарри увидел на его лице торжествующую ухмылку. И вдруг что-то произошло. Ухмылка дрогнула, побледнела и исчезла, сменившись тенью нерешительности. — Что? — Спросил Гарри, нахмурившись. — Что-то случилось? — Нет. – Том отвернулся от него, но Гарри видел, как его пальцы сжались вокруг письма, почти как когти. — Том. — Я хочу побыть один. Сбитый с толку Гарри смотрел, как мальчик вошел в свою комнату и захлопнул за собой дверь. Он смотрел ему вслед, ничего не понимая, и беспокойство начинало грызть его. Получение письма из Хогвартса должно было стать одним из самых счастливых моментов в жизни Тома. Что же могло так изменить его настроение? *** — Не хочешь пойти в Косой переулок и купить нужные тебе вещи? — Нет. Позже. Голос Тома был бесстрастным, он смотрел на тарелку с завтраком, даже не пытаясь что-нибудь съесть. Его лицо было бледным и искаженным, как будто он о чем-то напряженно думал. Гарри так давно не видел его неуверенным в себе, что от этого зрелища его собственная неуверенность усилилась. Что может быть не так? Том должен был быть счастлив получив это письмо, он видел это. Он ждал этого много лет, с тех пор как узнал, что такое Хогвартс. Что могло так внезапно испортить ему настроение? — Том. Поговори со мной. Темные глаза сузились, но Том ничего не сказал. Раньше у них никогда не было таких проблем. Том никогда не утаивал информацию — если он был чем-то недоволен, он всегда делал так, чтобы Гарри знал об этом, без всяких подсказок. — Я не голоден.– Том резко встал и вышел из кухни, даже не потрудившись убрать за собой тарелку. Гарри смотрел ему вслед, его мозг работал быстро, пытаясь понять все возможные причины такого поведения. В конце концов он не нашел объяснений. *** Так продолжалось почти неделю. Она была наполнена молчанием, неуверенностью и взглядами Тома. Однажды ночью Гарри проснулся с уверенностью, что что-то не так. Он взглянул на часы, потом на окно. Снаружи все еще было темно, и ничего не было видно. Но снова заснуть не получалось, потому что после стольких лет он научился доверять своей интуиции. И она говорила, что в этот момент что-то происходит. Гарри тихо встал с кровати и бросился в комнату Тома, крепко сжимая в руке волшебную палочку. У двери он замешкался на секунду, прежде чем толкнуть ее и войти внутрь, слова проклятия вертелись у него на языке. Внутри никого, кроме Тома, не было. Однако, прежде чем Гарри успел вздохнуть с облегчением, он заметил, что сон Тома был далеко не мирным и спокойным. Он тяжело дышал, лицо его исказилось в гримасе ужаса, руки дергались, как будто он пытался напасть на кого-то или защититься. Гарри бросился к нему прежде, чем успел подумать об этом, в памяти всплыли воспоминания о собственных кошмарах, напоминая ему о том, как отчаянно он надеялся на чье-то утешение и как он никогда не осмеливался просить об этом из чувства глубоко укоренившегося стыда. — Том, — осторожно позвал он, поглаживая его запястье. — Том, проснись. Все хорошо. Я здесь. Сначала не было никакой реакции, но потом глаза мальчика распахнулись. Он тут же уставился на Гарри, выглядя уязвимым и испуганным, и Гарри рискнул коснуться его мокрых волос, откинув их в сторону. — Все в порядке, — повторил он. — Ты в безопасности. Том на мгновение наклонился к нему, и от этого полубессознательного жеста доверия, сердце в груди забилось чаще. — Эй, — тихо прошептал он. — Что случилось? — Они возненавидят меня, не так ли? – Глаза Тома все еще были широко раскрыты и полны ужаса. — Они подумают, что я магглорожденный. Они не захотят видеть меня на своём факультете. Гарри потребовалась секунда, чтобы понять, в чем дело. — Они не будут ненавидеть тебя, — машинально ответил он. – В Хогвартсе очень много магглорожденных и полукровок. Не многие ученики чистокровные. — Но если то, что написано в этой книге, правда, то Слизерин переполнен чистокровными. Они не примут меня. Даже в Хогвартсе я буду… — Голос Тома оборвался, темнота в его глазах усилилась. – Но я докажу им, — пробормотал он, и надвигающийся сон сделал его слова невнятными. Я докажу свою силу. Они пожалеют. Я заставлю их пожалеть. Маглорожденный или нет, но я лучше их. Я лучше… Глаза Тома закрылись, и Гарри опустил его на подушку, поправляя одеяло вокруг него, гладя по голове, в попытке прогнать остальные кошмары. Убедившись, что дыхание Тома выровнялось, он вышел из комнаты и направился на кухню, заваривая себе чай в тщетной надежде чем-нибудь себя занять. Он был идиотом. Как он мог не подумать об этом? Вполне естественно, что Том беспокоился о том, чтобы его приняли. Он был одержим слизерином с того момента, как узнал о каждом факультете, и хотя Гарри, казалось, изменил его мнение о превосходстве крови, это ничего не значило для ожиданий потенциальных соседей Тома по факультету. С «Риддлом» в качестве его фамилии, Том действительно будет отвергнут большинством. Естественно, это не будет длиться вечно — прошлое ясно указывало на это. Тогда Тому удалось подняться по карьерной лестнице и заставить всех забыть о своем кровном статусе, но это путешествие не могло быть коротким или безболезненным. Дамблдор никогда не говорил о дискриминации, с которой Том Риддл столкнулся, будучи осиротевшим магловским ребенком в слизерине. По его словам, Том сразу же обрел своих последователей, но даже при всей своей наивности Гарри не мог полностью в это поверить. Хогвартс был полон стереотипов мышления и дискриминации. Гарри сам не раз становился жертвой и виновником некоторых из них, и он мог только догадываться, насколько все было плохо в тридцатые годы. С другой стороны, может быть, Тому было полезно бороться за что-то на этой стадии, вместо того чтобы считать себя особенным, не доказывая этого. Вместо того чтобы вселить в него смирение, Гарри сумел только испортить его до чертиков, и эта мысль все еще время от времени вызывала у него укол беспокойства. Он знал, что его ошибки могут преследовать его позже, но столкнувшись с реальностью, он обнаружил, что на самом деле не может отказать Тому ни в чем. И это было проблемой. Отпустить Тома в Хогвартс, зная о его наследии, — это как раз то, что нужно Гарри, чтобы исправить свои собственные ошибки. Чтобы восстановить равновесие. Том получит безусловную любовь факультета и будет бороться за признание в школе. Это было вполне логично. Но… Вспомнив выражение страха в глазах Тома, его подавленное поведение на этой неделе, Гарри застонал, уронив голову на руки. Он уже знал, что не сможет пройти через это. Он не сможет отправить Тома, своего Тома, в волшебное место, которое встретит его холодно и враждебно, бросив в самый разгар войны, которая только обострит его собственную жестокость. Все внутри него ныло при мысли о первой версии этого мальчика, пришедшего в волшебную школу, где он думал, что встретит других особенных людей и поймет, что он будет уродом для них, как и для детей в приюте. По крайней мере, его Том ожидал этого. Что мальчик должен быть ошарашен, вынужден сохранять внешнее спокойствие и скрывать свое смущение и разочарование, когда его соседи по факультету задирают нос. Но его Том тоже не заслуживал такого обращения, несмотря на то, что у него был шанс подготовиться к этому. Гарри вернулся в прошлое, чтобы сделать будущее лучше, но это не означало, что он не мог найти какие-то другие цели для выполнения, в процессе. И одна из них заключалась в том, чтобы сделать Тома счастливым. Тому не нужно было бы завоевывать мир, если бы он уже получил славу и признание. Таким образом, у Гарри оставался только один план действий.