1962

      Они вывалились в ту же подворотню, из которой проникли в участок. Клаус едва не грохнулся в лужу от неожиданности, и непременно уронил бы вместе с собой Пятого, если бы тот не сориентировался за долю секунды и не придержал его.       Небо было уже совсем тёмным, вдобавок его заволокло облаками, предвещающими скорый ливень.        - А сразу нельзя было так? - воскликнул Клаус, прижимая папку с делом к груди и тяжело дыша, - Зачем тогда было от него прятаться?        - Не был уверен, что получится, - ответил Пятый, отстраняясь от Клауса и по привычке пряча ладони в карманах шорт. Клаус многозначительно хмыкнул, обернулся на дверь - которая, конечно, была закрыта, и торопливо засеменил прочь.        - Ладно, главное, что папка у нас, - он наконец отодрал её от груди и помахал ею перед Пятым, на ходу оборачиваясь всем телом и победно улыбаясь.        - Ага, только тебя, идиота, я в следующий раз оставлю дома, - нахмурил брови Пятый, выхватывая папку из руки Клауса и тут же яростно шлепая его ею по плечу, потом по спине, вызывая у брата комичные вскрики.        - За что-о-о? - развёл руками в стороны Клаус, громко смеясь, на всякий случай отходя от Пятого на несколько шагов в сторону и идя поодаль, что не имело никакого смысла, потому что если бы Пятый хотел, он бы оказался перед ним за секунду, - Меня похвалить надо, вообще-то.        - Не за что тебя хвалить, - пробормотал Пятый, на ходу открывая папку и пряча в неё взгляд, - С этим бы и ребенок справился.       Клаус пожал плечами, всё же подходя обратно к Пятому, чтобы тоже взглянуть на документы. Первой страницей шёл отчет о произошедшем, затем какая-то экспертиза, дальше - листы с описанием погибших. Пятый не стал их читать а сразу перелистнул дальше, чтобы взглянуть на фотографии. О чем тут же пожалел.       Ему хватило беглого взгляда, чтобы всё понять, и он захлопнул папку так быстро, что Клаус даже не успел ничего рассмотреть из-за его плеча.        - Твою мать, - выругался он, резко останавливаясь. Он стиснул зубы от досады и поднял выразительный взгляд на Клауса, и в его глазах было столько эмоций, что Четвёртый решил не уточнять, что он увидел на фотографиях.       Пятый стоял молча несколько секунд, словно пытаясь совладать с эмоциями, а затем пару раз коротко кивнул и отвёл взгляд, слегка дёрганно протягивая папку Клаусу. Тот так же молча забрал её, судорожно шаря глазами по лицу Пятого в поисках хоть чего-то, но находя только досаду, злость и сожаление. Открывать папку Клаус не стал.        - Что ж, - вздохнул он, по привычке почесывая затылок, - Ты говорил, что поделишься новым планом, если… - договаривать от не стал, не желая произносить это вслух, и просто махнул рукой, мол, “Ну, ты понимаешь”.       Пятый тяжело вздохнул, по-прежнему смотря куда-то в сторону, сунул руки в карманы шорт и побрел дальше по дороге в сторону гостиницы. На небе стали появляться первые вспышки молний, ветер слегка усилился, и улица практически опустела, только из ближайшего кабака все ещё раздавались какие-то голоса и приглушённые звуки музыки. Его окна и дверь были украшены американскими флагами и плакатами. Завтра был День Независимости.       Клаус проследил взглядом передвижения Пятого и, шумно выдохнув, побрел следом. Поравнявшись, они так и шли молча до самой гостиницы. Пятый выглядел сердитым и расстроенным, и хотя он часто таким выглядел, в этот раз все было иначе. Он был человеком действия, человеком, у которого всегда в кармане есть запасной вариант, которым он готов воспользоваться - но сейчас он выглядел как ребёнок, потерявшийся в супермаркете.       “Которого нашли только спустя 45 лет” - добавил про себя Клаус, невесело усмехнувшись. Потому что любой, кто хоть раз смотрел Пятому в глаза с тех пор, как он вернулся, никогда не смог бы назвать его ребёнком.       Клаус шёл молча по другой причине. У него была куча вопросов, он хотел немедленно обсудить их с братом, хотел, чтобы тот опять выдал какой-нибудь план действий, которому Клаус мог бы следовать. Потому что он сам почти никогда понятия не имел, что ему делать, и чаще всего не делал ни черта, а если и пытался, то волновался и парился так сильно, что переставал видеть в этом смысл и быстро бросал. И сейчас, чем дольше молчал Пятый, тем сильнее Клаус тревожился. Но молча шёл рядом, бросая на него осторожные взгляды и давая время собраться с мыслями.       Они успели вернуться в гостиницу до того, как начался дождь. Клаус мял в руках папку, заходя в комнату и закрывая за собой дверь на ключ, и уже собирался заговорить, но, повернувшись, не обнаружил Пятого в гостиной. Немного помявшись на месте, он вздохнул, опустился на диван и открыл документы.       Легче всего опознать оказалось Лютера - его огромная комплекция не оставляла шанса на ошибку. Лицо было в крови, одежда порвана, из-под неё виднелись большие волосатые руки, также изувеченные. Клаус перевёл взгляд на другую фотографию - Диего, хотя в данном случае это был скорее логический вывод, чем опознание, потому что его лица просто не было, а одежда сгорела почти полностью. Клаус судорожно вздохнул, поджимая губы и на пару секунд зажмуриваясь. Он видел мертвые тела, на войне их было в избытке, но они никогда не выглядели настолько изувеченными. Он не хотел смотреть на Эллисон, но перелистнул дальше, желая убедиться в произошедшем на сто процентов. Едва он увидел её, как тут же прижал ладонь к своему лицу, закрывая глаза и поджимая губы, и сидел так с минуту, пытаясь осмыслить произошедшее.       Глаза Клауса сами собой увлажнились, и он не глядя перелистнул дальше, едва находя в себе силы, чтобы отодрать руку от лица и взглянуть на последнее фото. Ваня выглядела так же, как и при жизни: бледное усталое лицо, неаккуратные волосы, разве что одежда была непривычной - белый костюм, в котором она была, когда Пятый перенёс их, слегка испачкался, но в остальном она выглядела в порядке, будто просто спала или была без сознания. Однако в сопутствующем документе стояла метка: “Найдена мертвой”.       Клаус, увидев достаточно, закрыл папку и отложил её на журнальный столик, а затем сидел неподвижно несколько минут, слушая, как дождь стучит в окно гостиной. Он не плакал, но был близок к этому, потому что, как выяснилось, он был не готов увидеть подобное. Хотя на войне он повидал многое, участвовал в боях, наблюдал как умирают его товарищи, а затем как Дейв умирает на его руках, все равно видеть свою семью мертвыми и покалеченными было слишком для него.       Когда Пятый не вышел ни через десять минут, ни через двадцать, ни через тридцать, Клаус вдруг рассердился. Ему было необходимо решение, план, хоть какая-то надежда на то, что это можно было как-то исправить. Их семья мертва, а Пятый обособился от Клауса в своей комнате, занимаясь черт знает чем, вместо того, чтобы обсудить это?       Клаус поднялся и решительно постучал в дверь комнаты Пятого. Когда ответа не последовало, он решил, что, в общем-то, учитывая обстоятельства, не обязан дожидаться разрешения войти, и просто открыл дверь.       Пятый сидел за столом, раздраженно уткнувшись в свою записную книжку и что-то в ней выписывая. Он повернулся на звук открывшейся двери и окатил Клауса строгим безучастным взглядом.        - Что? - спросил он, бегло осмотрев брата с ног до головы.        - В смысле, что? - не понял Клаус, решительно подходя ближе, чем заставил Пятого подняться со стула и встать перед ним, сунув руки в карманы шорт, - Мы должны это обсудить, разве нет?        - Боюсь, тут нечего обсуждать, - вздохнул Пятый, бросая беглый взгляд на свою записную книжку и возвращая его обратно на лицо брата.        - Не будь таким невыносимым, Пятый! - воскликнул Клаус, сердито выдыхая и отворачиваясь в стену, не в силах дальше смотреть на его безучастное лицо и не злиться. Обычно он легкомысленно относился ко всему, что с ним происходило, но сейчас он чувствовал, что действительно начинает терять лицо из-за всех эмоций, которые испытывал, - Наши братья и сестры мертвы, а ты говоришь, что тут нечего обсуждать? Как ты можешь так легко на это реагировать?       Пятый внимательно разглядывал лицо Клауса, слегка прищурившись, и с удивлением замечал в нем новые оттенки эмоций, которые прежде никогда не видел.        - У меня уже был опыт, - он склонил голову набок, с сожалением кивая, - Не забывай, что я сорок пять лет жил в мире, где каждый из вас был мертв. И я видел это своими глазами.       Злость и обида, клокотавшие в груди Клауса, немного поутихли после этих слов. Он подумал, возможно, то, что он в лице Пятого принял за безразличие, на самом деле было глубокой усталостью и сожалением.        - И что мы должны делать? Ты ведь не смирился в первый раз?        - Ты не понимаешь, Клаус, - спокойно ответил Пятый.        - Что не понимаю? - Четвёртый помотал головой, недоуменно нахмурив брови, - Ты говорил, что у тебя есть план, и ты расскажешь его мне, если потребуется, так вот она ситуация, в которой потребовалось, и вот он я, стою перед тобой.       Речь Клауса стала быстрой и сбивчивой, он волновался, чувствовал себя потерянным и разбитым, и от этого его нервы начинали потихоньку сдавать. К тому же, он был трезв, и это в данной ситуации было хуже всего.        - У меня были варианты, Клаус, - резко ответил Пятый, сведя брови на переносице, - Но не на случай, если они мертвы уже двенадцать лет. Кто я, по-твоему, гребанный волшебник?        - Ты можешь перемещаться во времени, - воскликнул Клаус, вскидывая раскрытые ладони с видом, будто объясняет очевидную вещь, - Ты уже возвращался в 2019-й, но хорошо, если это слишком далеко, то почему мы не можем просто отправиться в пятидесятый и спасти их, а потом уже решить, что делать дальше?        - Потому что, Клаус, - зашипел Пятый, хватая со стола свою записную книжку, - Как я уже говорил, и ты бы запомнил, если бы хоть иногда включал мозги: у меня в голове нет чертового календаря. Видишь это? - он резко помахал книжкой перед лицом Клауса, - Это расчеты, которые помогли мне вернуться. И которые сработали, потому что у меня был гребанный чемодан, который помог мне скорректировать курс. А знаешь, что ещё у меня было в тот раз? Полное отсутствие неизвестных переменных в виде дополнительного человеческого балласта.       Клаус стоял, поражённый резкими словами Пятого, и рассерженный ещё сильнее тем фактом, что даже в такой ситуации он не упустил момент, чтобы оскорбить его. Сейчас это воспринималось им очень остро. А Пятый продолжал.        - Каждый раз, когда я перемещался во времени, все работало ещё хуже, - он бросил книжку обратно на стол, - А ситуация и так полное дерьмо.        - И ты предлагаешь оставить все как есть? - непонимающе помотал головой Клаус, сам не веря в то, что такой вариант вообще можно допустить.        - Да, я предлагаю оставить все, как есть. Пока мы не можем ничего с этим сделать.       Клаус не верил своим ушам. Он стоял перед Пятым и не находил в его лице ни намёка на неуместную шутку или издевку, но никак не мог принять тот факт, что они должны просто опустить руки и… И что? Жить в чужом времени, как ни в чем не бывало?        - Пятый, - произнёс он, качая головой с какой-то отчаянной, истерической улыбкой на лице. Его глаза снова блестели, а плечи были опущены, словно все силы покинули его тело, - Они наша семья.        - Они мертвы, - жёстко процедил Пятый, не зная, как ещё ему донести до брата, что он действительно ничего не может с этим поделать, а не сопротивляется из вредности, принципа или собственной блажи, как какой-нибудь мудак, - Вся моя семья, Клаус, сейчас стоит в этой комнате прямо передо мной. И я не хочу её потерять, если перемещение не удастся - а оно не удастся, поверь мне. Поэтому перестань нести гребанную чушь, если не понимаешь, как это работает.       Клаус ничего не ответил, и они стояли в тишине с минуту, пока он наконец не кивнул, резко и коротко. Взгляд Пятого смягчился, он выдохнул и покачал головой, то ли извиняясь за резкие слова, то ли выражая сожаление о сложившейся ситуации в целом. Четвёртый прижал ладонь ко лбу, зарылся пальцами в свою чёлку и отстранённо её растрепал, а затем изрёк:        - Хочешь напиться?       Пятый несколько долгих секунд молча разглядывал его расстроенное лицо, лохматую голову, сгорбленную уязвимую позу, блестящие глаза, полные отчаяния и печали. А затем коротко кивнул, поджав губы.        - Хочу.