1962

      Пятый медленно побрел по улице в обратную от отеля сторону, с досадой поджав губы и сунув мокрые ладони в карманы пальто. Оно было достаточно плотным, чтобы он сам и его блокнот, спрятанный в шортах, не промокли насквозь, да и дождь наконец начал стихать и больше не бил его по лицу тяжелыми каплями.       Раз вернуться с помощью прыжка у него не получилось, оставалось одно - залечь где-нибудь на дно, чтобы без каких-либо рисков дождаться дня, когда он прыгнул в прошлое, и просто вернуться в колею естественным путем. Скорее всего, ему даже не придется ждать все трое суток: если он достаточно отдохнет, то восстановит силы быстрее и тогда сможет попытаться ещё раз.       В любом случае, это было не так страшно. Главное не попадаться самому себе на глаза, потому что он не помнил, чтобы попадался в течение этих трех дней, и менять этого не собирался - это было чревато последствиями.       В скором времени дождь закончился совсем, а Пятый стянул с головы тяжелую мокрую шапку и попытался выжать, но грубые нитки, из которых она была связана, никак не хотели отпускать влагу, и тогда он просто швырнул её в ближайшую мусорку. Он вплел пальцы во влажную челку и кое-как приложил её на бок, а затем пошел дальше по улице.       Большинство заведений были уже давно закрыты, но вскоре Пятый наконец наткнулся взглядом на свет в узких высоких окошках: это был бар "Лось", располагавшийся на первом этаже небольшого двухэтажного здания, которое производило впечатление жилого. Такой выбор локации был странным для заведения, где бывало шумно, и Пятый подумал, что верхний этаж может принадлежать владельцу бара. Возможно, он сдавал там комнаты - такой комбинированный бизнес был довольно популярен в шестидесятых-восьмидесятых. Если так, то Пятому это было очень кстати.       Вывеска на двери сообщала, что бар открыт с трех часов дня до четырех часов утра, так что даже если комнату здесь снять было нельзя, у Пятого как минимум было около часа, чтобы немного обсохнуть, согреться и выпить чего-нибудь. Он порылся в карманах в поисках денег, извлек несколько мятых бумажек и монет и с досадой выдохнул. Не густо, но хоть что-то.       В баре было практически пусто, только за одним из столиков в углу сидели двое пьяных забулдыг, взахлёб что-то друг другу рассказывающих, но агрессивными они не выглядели, скорее походили на двух старых друзей, которые давно не видели друг друга. У стены напротив входной двери стояла тумба с граммофоном, на котором крутилась какая-то джазовая пластинка.       Пятый снял мокрое пальто, повесил его на вешалку у двери, прошёл к стойке и ловко забрался на высокий стул перед ней. Он заранее приготовился к тому, что его примут за малолетку и попытаются прогнать, но бармен, меланхолично натирающий стаканы, даже не обратил на него особого внимания.        - Кофе? - спросил Пятый, привлекая внимание бармена. Это был бородатый мужчина лет сорока пяти, наполовину облысевший, но выглядевший располагающе.        - Ну ты даёшь, парень! - глухо рассмеялся он, поставив натёртый стакан на место, - Кофе у нас подаётся только до семи вечера. Дальше, сам понимаешь, спроса нет!       Пятый вскинул брови и поджал губы, понимающе кивая, и решил рискнуть.        - Тогда виски?        - Это всегда пожалуйста, - пробасил бармен и развернулся к полкам в поисках нужной бутылки.       Пятый сидел, смотрел ему в спину с озадаченным выражением лица и совершенно не понимал, каким образом возможно, чтобы впервые с тех пор, как он оказался в этом теле, к нему снова относились как к взрослому человеку, а не смотрели как на наглого молокососа. Он что, действительно нальёт ему виски? Что за политика такая была в этом заведении?       Бармен, тем временем, снял с полки бутылку, налил порцию виски в квадратный стеклянный стакан и поставил его перед Пятым. Он не глядя сунул ему купюру, все ещё ощущая себя персонажем какого-то сюрреалистичного кино, и, дождавшись сдачи, взял стакан в руки.        - Ну и денёк сегодня, а? - усмехнулся мужчина, снова принимаясь натирать стаканы. Пластинка в граммофоне подошла к концу, и один из пьяниц поднялся со стула, пошатываясь, чтобы её заменить, - Погода ни к черту.        - Не то слово, - кивнул Пятый, отпивая из своего стакана. Алкоголь приятно обжег его горло и он с удовольствием вздохнул, расслабляя плечи. Он понятия не имел, почему этот человек не то что не прогоняет его, но ещё и любезничает, словно он самый обычный посетитель. На секунду он даже подумал, что допустил какую-то ошибку при перемещении, и теперь снова выглядел на свой реальный возраст - но нет, он все ещё был низким, худым, нескладным мальчишкой с черными волосами без седины и прыщиком на лбу, который выскочил пару дней назад как дружеское напоминание о его пубертате.        - Слушай, у вас тут случайно нельзя остановиться на ночь? - обратился он к бармену, коротко кивнув головой на потолок. Бармен замер, перестав натирать стакан, и уставился на Пятого с таким удивленным выражением лица, словно призрака увидел. А затем вдруг рассмеялся, низко и раскатисто, напугав пьянчугу у граммофона так сильно, что тот царапнул пластинку иглой и извлёк из неё жалобный жужжащий звук.        - Честное слово, дружище, пора тебе завязывать с пьянством! - продолжал хохотать мужчина, - Память у тебя ни к черту, и это в таком молодом возрасте!        - Что? - растерянно спросил Пятый, сверкая недоумением на нахмуренном лице. Бармен вытер слезу, выступившую от смеха в уголке его глаза, и покачал головой.        - Совсем плохо в этот раз? - его лицо все ещё выглядело веселым, но приобрело какие-то сочувствующие нотки, - Вроде давно тут живешь, а в последнее время ходишь, как блаженный. Тебя по голове никто не бил?       Пятый уставился на него, буквально зависнув и теперь уже совершенно не понимая, какого черта здесь происходит, в ответ на что бармен только снова покачал головой, а затем принялся копаться в ящике под стойкой.        - Правильно делаешь, что ключ оставляешь, - усмехнулся он, шлёпнув на столешницу перед Пятым ключ с брелком, а затем снова вернулся к своим стаканам, - Точно бы посеял где-нибудь, а мне потом замок вскрывать.       Усилием воли Пятый заставил себя отвести взгляд и не задавать больше никаких вопросов, потому что он явно выставлял себя идиотом сейчас, хотя и решительно не понимал, почему. В его мозг медленно приходило осознание сразу нескольких вещей: он здесь далеко не в первый раз, этот человек его знает, и он, согласно брелку на ключе, живет этажом выше в комнате номер четыре.       Пятый тяжело и шумно выдохнул, с досадой поджимая губы, и осушил стакан залпом, чувствуя себя просто отвратительно. Успешно справился, значит? Судя по всему, эта чертова петля была гораздо длиннее, чем он предполагал.

***

      Пятый не стал терять времени, поэтому вышел из бара, схватив ключ со стойки, забрав пальто и поблагодарив бармена. Тот усмехнулся и махнул на него рукой, напоследок снова бросив “Завязывал бы ты…”, и Пятый покинул помещение.       Он обошёл здание сбоку и поднялся по внешней лестнице на второй этаж, торопливо преодолел коридор, смотря на дверные таблички, и наконец остановился у комнаты номер четыре. Что могло быть за дверью - он не представлял, но надеялся, что ответы.       Отперев дверь ключом, он открыл ее и зажег свет, рукой нашарив на стене выключатель. Комната совершенно не производила впечатления обжитой: она была буквально пуста, никаких вещей, никакого беспорядка, даже легкого, и никаких следов присутствия за исключением неровно заправленной кровати. Пятый медленно прикрыл за собой дверь и обошёл комнату по кругу, внимательно всматриваясь в каждую деталь и не обнаруживая ни единой зацепки, а потом вдруг заметил лист бумаги на комоде. Лист был похож на те, которые были в его блокноте.       Пятый схватил лист, исписанный с двух сторон, и сразу же принялся нетерпеливо читать.       “Привет. Ты уже догадался, что происходит, но я решил, что мне стоит уточнить некоторые моменты, чтобы тебе было проще. Как для меня в свое время их точно так же уточнил будущий я.       О равных промежутках времени ты уже догадался, и ты прав, сутки - довольно удачный вариант, исключающий возможность непредвиденных трудностей. У меня их не возникло.       Хозяина бара зовут Эрл. Ради Бога, не веди себя, как совсем безмозглый. Он все это время не заявлял о тебе в полицию только потому, что ты заплатишь ему семьсот долларов в день вашего знакомства. Он лоялен, но я бы не испытывал его терпение, так что не веди себя слишком странно.       Оставляй ключ у Эрла каждый раз, как соберёшься еще на сутки назад, чтобы прошлый-ты мог забрать их на следующий день. Это не для тебя, это для Энни - пару раз тебе придется открыть ей дверь.       Я не могу тебе сказать, сколько конкретно времени ты здесь проведёшь. Я уже нашел закономерность, но я не могу сообщить ее тебе, потому что если ты не пройдёшь тот же путь, что прошёл я, то мы не станем одним и тем же человеком, и богом клянусь, я тебя своими руками убью, если обнаружу, что ты каким-то образом смухлевал. Даже не думай меня наебать. Поверь мне, это в твоих интересах.       Письмо уничтожь. Первый день в этой комнате для тебя - последний день для остальных, и будет неловко, если ты оставишь письмо и завтра его кто-то найдёт. Удачи.”       Дважды Пятого просить не пришлось: он был так рассержен, что тут же порвал лист на мелкие кусочки и швырнул его в мусорную корзину.        - Я не могу сказать, сколько времени ты здесь проведёшь, - вслух передразнил он, кривя губы от досады, - Высокомерный мудак.       Тем не менее, несмотря на то, что перспектива торчать здесь его не прельщала, он не мог отрицать, что ему это было нужно. До этого момента Пятый только в теории размышлял о том, что если он будет систематически прыгать на равные промежутки времени, то найдёт тот самый паттерн, который даст ответ его уравнению. Ему не нужно было каждый раз брать все большие и большие промежутки - это было слишком рискованно, действовать по расчету было гораздо более предусмотрительно и не энергозатратно.       В конце концов, он и сам понимал, что должен начать заниматься этим всерьёз. Он не мог и дальше практиковать перемотку: для него это означало бы переживать миллионами разных вариантов один и тот же день, а обречь себя на день сурка, не имея понятия, когда он почерпнет из него все, что ему нужно, и сможет выйти, он совершенно не хотел. Оставалось практиковать скачки в прошлое, которые были опасны тем, что он в любой момент мог совершить ошибку и изменить что-нибудь важное - так что практиковать их рядом с самим собой было нельзя.       То, что они с Клаусом делали здесь все эти две недели, произошло без вмешательства его будущей версии, если только это событие не имело признаков обратного, как, например, спасение Клауса с лавочки. Значит, пока он будет заниматься, ему стоит держаться подальше от отеля и не вмешиваться в то, что с его перспективы уже произошло.       “Разве что… - вдруг осенило его, - Газета! Это я подкинул ту чёртову газету!” Теперь все сходилось: и то, почему газета была старой, явно найденной в этом году, и то, каким образом она оказалась на кухонном столе в их апартаментах, и то, по какой причине это вообще произошло. Теперь Пятый осознавал, что это он был тем, кто помог им обнаружить правду о семье. Но это было третьего июля, а сегодня было чертово двенадцатое, значит он застрял здесь как минимум на девять дней.       Пятый понятия не имел, чем ему заниматься здесь все остальное время после того, как он совершит свой плановый один скачок в сутки и будет вынужден отдыхать, чтобы вернуть количество сил на ту же самую отметку. Тренировать перемотку на короткие расстояния - возможно, но этим самым действием он только увеличивал свое время нахождения в одной точке. А перематывать на такие короткие расстояния в будущее, которое для него еще не произошло, было не с руки - это значило просто неподвижно и бездеятельно стоять на месте все это время.       Чтобы перематывать в будущее, его сначала нужно было как-то пережить. Создать какие-то события, которые он делал в это время, и которые ему теперь нужно пропустить перемоткой. Как в случае с 2019 годом - это был наглядный пример того самого “уже пережитого” будущего: он точно мог знать, что в нем будет и что конкретно он пропустит, потому что для него оно уже случилось, и в это время он был занят какой-то деятельностью.       А если событие не было создано, то перематывая время вперёд он, формально, совершал акт типичного сна. Сон тоже по сути являлся быстрым и бездеятельным путешествием из одной точки времени в другую. Но он был опасен тем, что пока ты спишь, ты не можешь проконтролировать, чтобы никто не разбудил тебя раньше времени.       Понятное дело, что прямо сейчас он, формально, находился в своем собственном прошлом, но он уже был в петле, в этом прошлом было две его версии, поэтому перемотка не могла вернуть его в самого себя.       Справочник путешественника, том второй, теоретический, глава номер восемь: "О будущем, которое произошло в прошлом".       В любом случае, все эти костыли не имели никакого смысла. Пятый не собирался усложнять ситуацию ещё сильнее, так что план его ежедневной рутины состоял в следующем: восстановить силы, прыгнуть на сутки назад, потратить лишнее время буквально на что угодно, без всяких опасных игр с перемещениями, затем снова восстановить силы и повторить цикл заново, и так до момента, пока он не доберется до дня, когда впервые, с перспективы Эрла, зашел в "Лося". Затем подставить данные в уравнение и свалить отсюда обратно в ту ночь, из которой он сбежал, чтобы спасти Клауса.       И тем самым наконец завершить эту чертову петлю. А затем схватить своего надоедливого брата, доставившего ему столько проблем, в охапку и, благодаря полученному решению, свалить из этого времени вовсе.       А сегодня Пятый был не намерен думать об этом ни секунды больше. Он устал, не столько даже физически, сколько психологически: он слишком много думал, слишком много планировал и допускал, слишком много вещей держал в голове одновременно. С тех пор, как они сюда попали, он только и делал, что выносил себе мозг на тему "Как не запороть всё ещё сильнее, чем оно уже", а в последние несколько дней - особенно сильно.       Он ведь даже спал чаще всего урывками и не раздеваясь, потому что постоянно был готов к тому, что внезапно может нагрянуть киллер из Комиссии или к тому, что Клаусу, который возвращался под утро в состоянии полной невменяемости, могла понадобиться помощь. Это очень его истощало.       Пятый повесил мокрое пальто на спинку стула, надеясь, что к утру оно немного высохнет, а затем выключил в комнате свет и медленно добрел до кровати. Он неторопливо разделся, скользнул под одеяло и сразу же уронил лицо в прохладную подушку, шумно выдыхая и чувствуя себя до безумия уставшим.       В темноте и тишине пустой комнаты, под мягким одеялом, было хорошо и уютно, и Пятый впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Он чувствовал себя человеком, ложась спать по-человечески, а не как собака, готовая сорваться с постели в любую секунду из-за малейшего шороха.       Когда прохладная подушка нагрелась, он перевернулся на спину и тоскливо уставился в темный потолок, сложив руки на груди. Он бы ни за что никому в этом не признался, но ему было одиноко, особенно теперь, когда он еще и оказался вдали от брата. Клаус был невыносимым время от времени, но он был его семьей. И помимо этого…       Пятый шумно выдохнул, не желая заканчивать мысль даже у себя в уме. Не имело никакого значения, что он там думал - это было совершенно неуместно и только выставляло Пятого идиотом перед самим собой. Но мысль была приятная, и, к счастью, он не знал никого, чьей способностью было чтение разума, поэтому в своей голове он мог быть в безопасности.       Его руки, до этого спокойно покоившиеся на его голой груди, нерешительно зашевелились, словно на пробу принимаясь невесомо оглаживать грудную клетку самыми кончиками пальцев. Пятый почувствовал, как его сердце забилось сильнее, а дыхание стало глубже - ему вдруг стало стыдно, что он позволяет себе такое, но от этого становилось только приятнее, так что он сглотнул и продолжил.       Он мягко прошелся подушечками пальцев по своей груди, скользнул на ключицы, а затем - на шею, которую тут же слегка выгнул навстречу собственному нежному прикосновению. Прикрыв уставшие глаза, он погрузился в свои мысли, позволяя приятным фантазиям занять все его внимание, и единым ласкающим движением скользнул от шеи к животу, ощущая, как от его горячих ладоней по телу распространяется томительный жар.       Его пальцы нерешительно замерли на животе, чуть выше резинки трусов, и Пятый прикусил губу, не открывая глаз, все еще не уверенный, должен ли он ласкать себя так, пока его голова была полна фантазий о других руках. Более грубых, но теплых и внимательных, с длинными узловатыми пальцами и с выступающими венами на тыльных сторонах ладоней.       Он вспомнил, как держал руку Клауса в своей руке, когда в его теле была Эллисон, и решил, что в сущности не было ничего удивительного в том, что сейчас он думал именно об этом: его давно никто не касался даже случайно, ему было одиноко и хотелось тепла, так что вполне закономерно, что он вспоминал именно руки Клауса. Других объектов для фантазий у него и в помине не было, а представлять кого-то безликого было и вполовину не так приятно.       Так что он отбросил морально-нравственный аспект, решив, что он взрослый человек, который имеет право расслабиться, даже если для этого он использовал такую лазейку, и скользнул руками ниже, сразу забираясь горячими ладонями под резинку своего белья.       Пятый обхватил свой полувозбужденный член пальцами, второй рукой скользнув ниже, на мошонку, и принялся мягко массировать, стимулируя приток крови и своё собственное возбуждение. Его тело ощущалось томительно-слабым, на мерно вздымающейся в глубоких вздохах груди словно камень лежал, а голова впервые за долгое время была пуста: наконец в ней не было ни единой мысли о спасении мира и прочем дерьме.       Он сжал бёдра, ощущая, как чувство удовольствия распространяется по его телу, заставляя его колени подрагивать, а пальцы на ногах сжиматься, и ускорил темп. Его лоб и спина покрылись испариной, а между ног стало жарко и слегка влажно, что ощущалось до безумия приятно. Он ласкал себя всё сильнее, ускоряясь и крепче сжимая в ладони скользкую от смазки головку, прикрытую тонкой и нежной крайней плотью, и едва сдерживался, чтобы не заскулить.       Пятый кончил спустя всего минуту, не издав ни единого звука, с резким рваным выдохом, и уронил пылающую щеку на подушку, пытаясь немного остыть и восстановить дыхание.       Когда дело было сделано, в его голову попытались пробиться стыд и сожаления, но он быстро, даже как-то яростно отбросил их, не собираясь позволять им омрачать его и без того не самое веселое существование. Думать о глубинном смысле своих фантазий он тоже не собирался, потому что глубинного смысла не было: его действия не были продиктованы какими-то особыми чувствами, ничего не говорили о его ориентации или влечении. Ему просто хотелось тепла, так или иначе, - и он воспользовался самым близким вариантом, лежащим на поверхности. Так он решил.       Поэтому, закончив, он просто выдохнул, отпуская любые мысли по этому поводу, вытерся краем простыни и откинулся обратно на подушку, намереваясь выспаться.