1962

      Следующие несколько дней прошли спокойно и по одному и тому же сценарию. Пятый не совершал никаких рискованных поступков, не приближался к самому себе, не занимался лишними перемещениями, которые могли все только усложнить - просто действовал по инструкции, которую сам себе придумал, чтобы его пребывание здесь прошло как можно более безболезненно.       Инструкция состояла в следующем: проснуться после обеда, выпить кофе у Эрла в баре, там же перехватить что-нибудь поесть, а затем оставить ему ключи и выйти, чтобы переместиться ровно на день раньше. У него оставался целый вечер перед тем, как он снова ляжет спать, чтобы отдохнуть и повторить цикл заново, и первые пару дней он не тратил эти вечера ни на что осмысленное, но ему это надоело довольно быстро.       Он не приносил в комнату никаких вещей и всё своё всегда брал с собой, а из своего у него было только пальто, блокнот с карандашом под корешком и шляпа, которую он купил на следующий же день, чтобы в случае чего иметь возможность быстро скрыть лицо. Собственное письмо, которое он порвал и выбросил, теперь снова лежало на его тумбочке, и больше он его не трогал: оно должно было само собой добраться до 12 июля. Когда конкретно он его напишет всё ещё оставалось загадкой.       Как оказалось, Энни была помощницей Эрла и дочкой его родного брата, который отправил ее подрабатывать в бар на лето. Ей было пятнадцать, она была невысокой шатенкой, улыбчивой, но совершенно не располагающей к себе. Она торчала в заведении с открытия и до восьми вечера - всего пять часов в день, но за это время успевала накидать на Пятого столько странных взглядов, пока он мирно сидел за стойкой и пил кофе, что ему на всю жизнь хватило. Что конкретно странного было в ее взгляде он точно сказать не мог: эмоции на ее лице колебались от недовольства до какой-то странной печали, и он понятия не имел, что успел ей сделать такого, что она предпочитала с ним даже не здороваться.       До него дошло шестого июля, когда он, едва проснувшись, не в самом лучшем расположении духа снова явился в бар и заказал кофе. Ночью накануне он шпионил за Клаусом в “Синей Розе” и стал свидетелем его стычки с парнем Моники, его придурочной хиппи-подружки, который почему-то решил, что Клаус приставал к ней, хотя они оба весь вечер просто сидели обдолбанные на диванчике в вип-зоне и как обычно трещали обо всякой херне, совершенно не имеющей смысла. Клауса схватили за грудки как раз посреди его монолога о том, почему инвестировать надо не в космическую программу, а в высокие технологии, который Моника слушала с развешанными ушами, хотя по ее лицу было видно, что она ни черта не понимает.       Драки удалось избежать, но шум поднялся знатный: пока Клаус, все еще удерживаемый за жилетку чужими руками, тянулся за своим стаканом с джином и беззаботно делал глоток за глотком, Моника наперебой убеждала своего молодого человека его отпустить, пользуясь всеми доступными аргументами, включая тот, что Клаус, вообще-то, из будущего, и ему, Грегу, наоборот надо проявить уважение и послушать, о чем тот толкует.       Пятый сидел за стойкой, плотно укутанный в свое пальто и скрывший половину головы поднятым воротником, и сердился. Хотя, конечно, не так сильно, как девятого июля, когда впервые услышал, как Клаус подсел Монике на уши разговорами о будущем. Как оказалось, стоило ему нанюхаться - и он закатывал шарманку о том, какой он серьезный путешественник с невероятно важной миссией, в детали которой он почти не вдавался, а если Моника и принималась спрашивать, зачем он вообще прибыл, то Клаус каждый раз называл совершенно разные причины, зачастую противоречащие друг другу.       Тем не менее, она слушала и кивала с восторженными глазами, как в первый раз, явно уже успев позабыть предыдущие версии, что было неудивительно в их невменяемом состоянии. Пятый не сомневался, что она тусовалась с ним, потому что у него всегда были деньги. Потому что сама она никогда не платила ни за наркоту, ни за выпивку.       Конечно, Пятый знал, что Грег не побьет Клауса. Более того, поскольку он двигался во времени в обратную сторону, он уже знал, что с этого дня Грег станет тусоваться с ними, хотя ему и ни капли не были интересны разговоры Клауса о будущем, которые он считал абсолютно бредовыми. Но, опять же, у Клауса были деньги, а Моника никак не хотела отлипать от него.       У Моники были пышные светлые волосы, подвязанные банданой, и выразительные темные глаза, вечно смотрящие на Клауса с неподдельным интересом каждый раз, как он начинал затирать ей про беспроводные телефоны или умные пылесосы. Хоть Пятый и считал, что она пользуется Клаусом, как кошельком, он не мог отрицать, что Моника действительно была в нем заинтересована и за это время даже стала ему кем-то вроде подруги.       Пятый понятия не имел, зачем тратит время на эти ночные похождения. Единственным его оправданием была скука и тот факт, что времени у него было в избытке, а вещей, на которые он мог его потратить - в критическом недостатке. Приближаться к самому себе было рискованно, но что мешало ему ошиваться неподалёку от Клауса, наблюдая за его приключениями? Да ничего не мешало.       Возвращаясь к Энни: после интересной бессонной ночи, полной шпионажа от скуки, он как обычно пил кофе в баре у Эрла, совершенно не обращая внимания ни на кого вокруг. Он так привык, что Энни избегает его, что едва не подпрыгнул на месте, когда она подошла к его столику и с улыбкой наклонилась над ним, опираясь ладонями на столешницу.        - Ну так что, сегодня после работы? - с улыбкой прощебетала она, лукаво заглядывая Пятому в лицо.        - Сегодня после работы что? - осторожно спросил он, уже догадавшись, что наконец добрался до того дня, в который, судя по всему, обидит ее, и после которого она перестанет с ним здороваться и начнёт кидать те самые странные взгляды.        - Как что? - не поняла она, - Ты ведь говорил, что не против сходить погулять, помнишь?       Она наклонила голову набок, приподняла брови и посмотрела Пятому в глаза невинным обезоруживающим взглядом. Точнее, взглядом, который задумывался, как таковой. Потому что Пятого такими способами тронуть было нельзя, особенно девочке, которая была младше него почти в четыре раза.       Ему не хотелось обижать ее, она была просто ребёнком, который видел в нем ровесника и симпатизировал ему. Но он понимал, что судя по последним дням, он уже ее обидел, и менять этого было нельзя; к тому же, наверняка он еще придет к выводу, что это было правильное решение, потому что она еще успеет достать его в промежуток между сегодняшним днем и днем их первой встречи. Поэтому он отвёл безразличный взгляд от ее лица, неторопливо сделал глоток из чашки и ответил:        - Мы не будем с тобой гулять, - его голос звучал строго, и он решил не затягивать сцену, а потому тут же добавил, - Ты мне не нравишься, так что оставь меня в покое.       Энни помрачнела, ее брови жалостливо вздернулись, а рот приоткрылся, словно она собиралась что-то сказать, но Пятый перебил, не дав ей начать:        - Извини, что так вышло, - попытался смягчить он, подумав о том, как бы Энни ни побежала жаловаться Эрлу, - Ты замечательная, но у меня уже есть другая.       Так и закончилась эра странных взглядов, но началась другая - эра постоянного навязчивого внимания к персоне Пятого. Начиная с этого момента и дальше в прошлое Энни постоянно искала его внимания и пыталась завести с ним разговор, пару раз даже стучалась в комнату, желая пригласить его погулять, на что Пятый вынужден был реагировать снисходительно и постоянно придумывать отговорки, потому что ему не хотелось нарушать ход событий, созданный им самим, но, парадоксально, взявший его в заложники обстоятельств.       Он подозревал, что у Энни, как у смысловой единицы, была одна единственная функция: дать Пятому причину каждый день оставлять у Эрла ключи для себя самого, чтобы таким образом они перекочевали из его хронологического первого дня здесь в его хронологический последний - 12 июля. Сам он двигался в обратном направлении, а потому не имел возможности передать ключи себе самостоятельно. А если бы он вовсе забыл о них, потому что ему-то они, в целом, и не были нужны, раз он мог перемещаться в пространстве, то 12 июля он бы не получил их от Эрла вместе с подсказкой в виде брелка. Теперь он видел, что это тоже был Маяк.       И теперь его раздражало, что будущий-он просто не мог написать в письме, чтобы Пятый оставлял чертов ключ просто так, а не ориентировался на Энни, которая теперь надоедала ему каждый божий день. Сложно ему, что ли, было отшить ее в самый первый день? Сказать, что он скорее ногу себе отпилит, чем будет с ней гулять? Он был уверен, что этот мудак не сделал так из вредности, чтобы отомстить за то, что его собственный будущий мудак поступил с ним так же.       Признавать тот факт, что он буквально и являлся - точнее, будет являться - этим самым мудаком, потому что петля была стабильной и неизбежно должна была к этому привести, Пятый, конечно, не хотел.       Пятый так привык таскаться за Клаусом каждый вечер, что даже испытал некоторое чувство печали, когда добрался до Дня Независимости, первого дня, когда брат выбрался на прогулку. Он засел в “Синей Розе” заранее, ожидая его прибытия, и сразу уловил взглядом Марвина, который в дальнейшем будет продавать Клаусу наркоту, и Монику, ошивающуюся возле этого барыги весь вечер. Судя по всему, они были давними знакомыми, но Марвин наотрез отказывался давать Монике в долг, потому что она уже исчерпала кредит его доверия.       Когда Клаус явился, по нему было и не сказать, что он тут впервые: он довольно быстро сориентировался и сразу принялся расспрашивать у народа, где и как тут можно достать интересных веществ. Моника, завидев новое заинтересованное лицо, тут же взяла его в оборот и познакомила с Марвином, а затем разыграла жалостливую сцену, в которой сокрушалась, что она сегодня совсем-совсем на нуле, но как бы она хотела составить компанию такому интересному парню, как Клаус, ах, если бы у неё была возможность…       Ее волосы сегодня были даже более пышными и пушистыми, чем обычно, губы были густо накрашены красной помадой, а на щеках красовалась россыпь блёсток, видимо, по случаю праздника. Клаус не устоял под её взглядом, а может, ему просто было без разницы, с кем проводить время, лишь бы не одному, так что он, не долго думая, предложил ей угоститься вместе с ним.       Они дошли до состояния полной невменяемости уже спустя полчаса. Сегодня Пятый как обычно сидел за стойкой, укутавшись в пальто и надвинув шляпу на лоб, и медленно потягивал из бокала коктейль, за который заплатил двойную цену, чтобы ему не задавали вопросов. Моника и Клаус сидели на высоких стульях с другой стороны стойки, и Пятый впервые за все это время позволил себе подобраться к ним так близко: ему было интересно, о чем они говорили в первый день, и он не хотел упустить ни слова.        - Да я тебе серьёзно говорю, я из будущего! - упорно доказывал Клаус, сидя неподвижно и выпучив на Монику глаза. Она пыталась накрасить ему веки черными тенями, которые вынула из своей поясной сумки, но хохотала так сильно, что беспорядочно размазывала их по его лицу.       Они оба были под кайфом, и хотя Клаус пытался говорить серьёзно, он тоже по инерции начинал смеяться, глядя на лицо подруги. Комичности ситуации добавляла кисточка с черными тенями в руках Моники, тыкающая его то в нос, то в глаз.       “Теперь понятно, почему он пришёл домой такой грязный”, - подумал Пятый, насмешливо хмыкнув в свой стакан.        - И как там в будущем? - спросила Моника, максимально концентрируясь на своём занятии и едва не высовывая язык от усердия.        - Все очень плохо, просто отвратительно! - возмущённо выпалил Клаус и рассмеялся, почувствовав, как Моника убрала кисточку и теперь принялась растушёвывать тени на его лице пальцем, - Не хочу туда возвращаться.       Перед ними на стойку опустились два шота с водкой и яблочным сиропом, принесённых барменом. Клаус благодарно ему кивнул, широко улыбаясь, и развязно подмигнул, кокетливо прижав кулачок к своему подбородку. Пятый немедленно испытал глубокое чувство испанского стыда, увидев ответное лицо бармена, полное замешательства.        - Так не возвращайся, - ответила Моника, наконец оставляя лицо Клауса в покое и слегка отстраняясь, чтобы оценить свою работу. Клаус выглядел так, словно упал лицом в кучу сажи.        - Не-е-ет, ты не понимаешь, - возразил он, смотря на неё снисходительным взглядом и качая головой, - Я должен, понимаешь, Моника? У меня есть семья, Моника, понимаешь?       Моника участливо покивала, не сводя лукавого взгляда с лица Клауса, и тот принялся кивать в ответ. Она положила руки ему на плечи и приблизилась.        - Не загоняйся ты так, - произнесла она совсем близко от его лица каким-то тихим и вкрадчивым голосом, чем заставила Пятого насторожиться, - У тебя все получится. Просто расслабься.       Она слегка вздернула подбородок и перевела расслабленный взгляд на его губы, а затем вдруг потянулась к нему с явным намерением поцеловать, но тут же встретилась с “ПОКА”-ладонью Клауса, которую тот в полной растерянности от происходящего просто мягко шлепнул прямо Монике на лицо, останавливая её.       Пятый прыснул, едва не подавившись коктейлем, крайне развеселенный выражением лица Клауса, полным неподдельного ужаса, и видом лица Моники в его руке. Девушка отстранилась и недоуменно уставилась на него, а он вдруг выпалил:        - Я гей.       Пятый был готов рассмеяться в голос, но только кашлянул в свой локоть, не желая привлекать внимания. Он был уверен, что Клауса привлекали и девушки, и мужчины, а потому его желание отделаться от Моники таким образом выглядело ещё комичнее.        - Правда? - удивилась она, ничуть не смутившись, но тут же подозрительно сощурилась на Клауса и спросила, - И какие же мужчины тебе нравятся?       Было не понятно, то ли она желала подколоть Клауса, то ли пыталась уличить его во лжи, но голос её звучал хитро и беззаботно, и Пятый поразился, какой же легкой она была в общении. Её только что отвергли, буквально остановив ладонью в лицо, а она ничуть не ощущала себя оскорбленной или задетой. Уж чего, а силы характера и харизмы ей было не занимать. Клаус вдруг рассмеялся, не выдержав её лукавого взгляда, и отвёл глаза, принимаясь копаться в кармане жилетки.        - Ну-у-у, - начал он, вытаскивая из кармашка пакетик с кокаином и беря ладонь Моники в свою, - Знаешь, ну такие.       Он, не поднимая глаз, принялся насыпать тоненькую дорожку порошка на тыльную сторону её большого пальца, явно пытаясь избежать разговора, но Моника не собиралась отступать.        - Какие такие?        - Ну, такие! - пожал плечами он, закончив с её рукой, и стал насыпать дорожку на свою собственную, - Такие, знаешь, чтобы красивые, гордые, - порошок просыпался мимо его руки, но он не сдавался, с тихим смехом продолжая собирать его в кучу, - С черными волосами и глазами, как ебучие холодные льдины!       Клаус, закончив манипуляции, схватил со стола рюмку и ткнул её в свободную руку Моники, избегая её пытливого взгляда, а вторую рюмку взял в свою. Он поднял её чуть выше головы и наконец посмотрел на подругу, серьёзно и торжественно, словно произнося тост.        - И чтобы вредный был, как старый ворчливый дед, - затем он чокнулся с ней, залпом осушил рюмку и тут же занюхал порошок со своей руки обеими ноздрями по очереди.       Пятый замер, инстинктивно надвинув шляпу ниже на лицо, и поражённо уставился в столешницу перед собой. Он понятия не имел, как выглядел Дейв и каким он был по характеру, но что-то ему подсказывало, что описание Клауса было совсем не о нем. Ему сложно было представить, что брату повезло в своей жизни встретить двух ворчливых стариков, но даже если так, то это в любом случае значило, что Пятый тоже был в его вкусе. Если он, конечно, не выпалил описание первого пришедшего в голову человека, лишь бы отвязаться от Моники.       От последней мысли ему вдруг стало неприятно. Что было крайне удивительно, учитывая, что, например, на “ебучие холодные льдины” и “ворчливого деда” он обижаться даже не думал.        - Клаус, у тебя… - настороженно произнесла Моника, отвлекая Пятого от его мыслей, - Из носа, - Она коротко кивнула на лицо Клауса, и тот прижал ладонь к своим губам. На пальцах осталась кровь, и теперь он почувствовал, как она скатывается вниз по лицу и капает с подбородка на топ.       Когда Клаус убежал в туалет, чтобы отмыть лицо, Пятый решил, что больше ему тут сегодня задерживаться не за чем. Он услышал достаточно интересных и непонятных вещей, которые поставили его в тупик, да и судя по времени скоро Клаус засобирается домой, так что ему тоже пора было уходить.       Сегодня было четвёртое июля, а значит, у Пятого ещё оставалось одно незаконченное дело перед тем, как он вернётся к себе в комнату и ляжет спать. Он собирался проникнуть в библиотеку и спереть из неё газету двенадцатилетней давности, которую должен будет подкинуть в отель завтра-вчера, когда он и Клаус уйдут в архив копаться в бумажках.