angel of darkness

— Алисия feat. Павел Есенин feat. Hi-Fi — Ангелы Вечны       Некоторые вещи просто происходят — внезапно, случайно, непредвиденно, но неостановимо.       Дазай не врал — у него была своя жизнь. Был дом, работа, несколько знакомых, с которыми он общался в свободное время. Все это перестало быть важным, когда ему под колеса вылетел до смешного легкий мотоцикл со своим до смешного мелким седоком.       В первый момент он в ужасе подумал, что сбил ребенка, который угнал чей-то мотоцикл.       Во второй он вызывал скорую, выскакивал из-за руля, выволакивал страшно неподвижное тело из-под остатков покореженного железного коня — и все это почти одновременно.       В третий момент он должен был влюбиться. По всем законам жанра должен был, но вместо этого он рыдал и трясся от облегчения, потому что маленький придурок был живым после того поцелуя с землей, в котором он не мог быть виноват, но ощущал себя таковым.       Нормальный человек постарался бы избавиться от такого знакомства первым делом, но Дазай почему-то не смог. Не смог, когда увидел малявку на костылях. Не смог, когда поговорил с ним немножко и увидел панический страх остаться в больнице. Даже в оплаченной, коль уж страховка у парня была хуже некуда. Не смог, когда повез домой и увидел там вместо любящих родителей, жены или девушки — мужские ботинки и пальто, никак не принадлежащие спасенному им парню. Лишь сильнее убеждаясь в мысли, что что-то неправильно, когда этот самый парень даже не подумал поторопиться и позвонить потенциальному второму жильцу квартиры, чтобы рассказать о произошедшем.       Дазай был готов ко всему, начиная с обвинений и черной неблагодарности, но никак не к тому, что к следующему дню парень ухитрится довести себя до состояния полутрупа своим упрямством.       То, как выглядела коленка, не понравилось ему с самого начала. Слишком серьезная рана, слишком поспешно ее обработали — Дазай имел некоторый опыт, волей или неволей, и понимал, что никакие обработки, зашивания, накладывания мазей и перевязка десяти минут занять не могут. Тем более все не могли сделать, даже убитых остатков одежды не сняв.       В их случае их вообще не должны были никуда отпускать, пока Чуя не пройдет курс уколов или как минимум не получит свои лекарства — те из них, которые не принято выдавать домой.       Однако в тот момент он почему-то даже не думал об этом, а потом была нормальная больница и Дазаю пришлось заплатить гораздо больше, чем просто за обследования и анализы.       Чуя мог умереть.       Эта мысль долго преследовала, пока Дазай был вынужден поспешно учиться ухаживать за бледной тенью, оставшейся от человека, которого он запомнил измученным, но сильным и боевым. Чуя, призраком самого себя лежащий на белом постельном белье, подключенный к датчикам — это было самым страшным кошмаром. Разминая его руки со следами капельниц, заставляя гнуться тощие ноги со следами уколов, Осаму сам не понимал, почему так старается ради чужого ему человека.       Он мог уйти. Его никто не держал. Никто мог вообще не узнать, что они были знакомы, не вспомнить его имени уже через час. Он мог оставить Чую, за деньги ему обеспечили бы любой уход, не только неумелый массаж конечностей.       А потом Дазаю вспоминал так и не зазвонивший телефон, обувь, большего чем у Чуи размера, стоявшую в коридоре. И он стискивал зубы, уходил и возвращался снова и снова, каждый день надеясь услышать об улучшениях.       Трудно сказать, в какой момент в его мысли закралась нежность. Еще сложнее было определить, когда это чувство превратилось в тихую влюбленность, и в ревность, жгущую душу, когда бредящий Чуя, освобождаемый от трубки, звал какого-то профессора.       То, что начиналось с мыслью «надо доводить до конца хорошие дела; куплю ему продуктов, отвезу домой — и возможно этого хватит успокоить самого себя» с приправой из своенравного флирта, по итогу превратилось в чувство, которое он мог определить пока ещё весьма смутно, но трактовалось оно однозначно.       Флирт всю дорогу вырывался почти бесконтрольно, пикировки Дазаю тоже понравились, моменты слабости, подсмотренные будто бы украдкой, заставили понять, что спасенный парнишка вообще-то колючая, но симпатичная личность. А Дазай не привык себе врать, даже если некоторое время прошло за сомнениями в глубине собственных устремлений.       Накахара Чуя понравился ему еще в самом начале, когда просто поддерживающий дружелюбный настрой Дазай с веселым удивлением обнаружил, что от него с его внимательностью и попытками быть порядочным старательно силятся… избавиться. И это при его-то неотразимой внешности и прекрасным чувством юмора!       Чуе кто-то делал больно и делал это очень долго. У него не было друзей, во всяком случае, Дазай не знал ни одного, который бы позвонил или написал ему, пока телефон еще не попал в руки хозяина. Дазаю и контакты отца своего подопечного удалось получить только благодаря тому, что он, вставив себе чужую сим-карту, с растерянностью обнаружил увеличение числа контактов всего на три позиции.       Отец, младший брат, кафедра. Три контакта, которых у него не было. Ни больше, ни меньше.       На кафедре новость о несчастье с их учащимся взяли на карандаш, но без огонька. Отец сначала вообще переспросил, кто ему звонит, и Осаму поразился вдвойне, почти ощутив себя виноватым, что вообще решился позвонить по незнакомому номеру. По работе ему приходилось заниматься этим почти постоянно, но с такой неловкостью он сталкивался впервые.       Потом-то, конечно, мужчину по ту сторону словно озарило, он завалил вопросами о состоянии сына и обещал прислать документы, но Дазай никак не мог забыть первый — равнодушный — вопрос, прозвучавший после извещения о травме сына: «кто такой Накахара Чуя?»       Накахара-сан после извинился, объяснился занятостью и спецификой работы, но Дазая все не отпускало.       Кем надо быть, чтобы забыть — неподдельно — имя собственного сына?       Дазай не был тем, кто фанатично в своей голове ищет объяснения всем творящимся странностям и успокаивается. Он собирал несоответствия и копил вопросы — и жизнь этого парнишки была окружена таковыми.       Кто так замучил парня, что он отбрыкивается от любой помощи? Был ли он жертвой каких-нибудь мошенников, раз так не доверяет людям?       Чьи вещи хранятся в квартире хозяина, недвижимы и неприкосновенны, выглядя самым неподходящим образом, словно оставленные рваные раны на обстановке?       Кем является неизвестный любовник, терзавший чужое тело настолько безжалостно, что врачи косились на Дазая, не принимая на веру утверждения, что они с пациентом только недавно познакомились? Были ли у Накахары Чуи действительно странные предпочтения в постели?       Постель Дазая волновала в глубине души больше всего — не любопытствовать просто не получалось, не с его симпатией, которую он не смел для себя отрицать — и даже бравировал ею местами.       Осаму интересовало в новом знакомом все, но недели шли, Чуя то танцевал по грани между жизнью и уродливой смертью от инфекции, то стабилизировался, и Дазай не нашел идеи лучше, чем отвлечь себя составлением жалобы на больницу, из которой они тогда поспешно уехали, причем с огромным удовольствием акцентируя не отказ пациента от лечения, а показания медиков, принявших их на новом месте — про грубую обработку, про недостаточные действия, про не сделанные процедуры и не проведенные манипуляции.       Людей, боявшихся врачей, хватало во все времена, но «нанести добро» и «причинить пользу» постепенно превратилось в негласные принцип, про который не говорилось вслух, но очень выразительно и громко молчалось. Вежливые и не очень на взгляд посторонних, медики вынуждены были искать подход к самым запущенным случаям, к самым бронированным тараканам, к самым антисоциальным наклонностям.       Дазай действительно потратил прорву денег, времени и сил, но результат того стоил. Новорожденным олененком Чуя пробирался по домику, куда Осаму попросил их отпустить, чтобы не смущать подопечного косыми взглядами. Он привык заботиться, и редкие ответные проявления внимания ценил, копил, словно дракон — сокровища.       Он научился замечать чужую замкнутость, улавливал мучительные головные боли, вовремя подсовывал таблетки от всего на свете, подкармливал. Работа, отодвинувшаяся было на задний план, вернулась в полной мере, но даже выполнять ее было легче. Дазай стряхнул с себя груз тревог за чужую жизнь, отмахнулся от неопределенности и обнаружил, насколько стало легче делать рутинные дела. Он начал справляться со своими обязанностями почти играючи, и этого не могли не заметить.       Уже за то, что какое-то время тревоги Дазая крутились только вокруг действительно важных дел, Осаму не мог не быть благодарным.       А вот Чую его бескорыстные вложения определенно сводили с ума. Осаму как-то нечаянно подслушал бормотания того под нос, и по всему выходила умилительная картина: Накахара полагал, что после всех потраченных на него сил и средств, он вполне пригоден для почти пожизненной работы на спасителя. Прямо-таки для рабского труда без права оплаты.       Смешно было только в самом начале. Потом Дазаю сделалось тревожно. Он-то в Накахару Чую был влюблен, даже если не знал, как не выпрыгивая из штанов донести это.       Поцелуй, подаренный Чуей в мгновение внутреннего надрыва, оказался самым сладким и самым горьким событием тех дней. Осаму смаковал воспоминания о нем, а потом Чую в очередной раз переклинило, и он остро загорелся идеей аттракцион невиданной щедрости прекратить.       Возвращаться к остальному миру хотелось не от всей души, говоря просто — вообще не хотелось. Однако Дазай выпросил себе несколько часов на отдых — на деле, половину времени он провел за вздохами в подушку — и к ночи они были уже в злополучной квартире, которую Осаму посещал от силы в неделю раз.       Конечно же он забыл про продукты, да и не пытался особо рыться в чужих шкафах. Конечно же большая часть растений в доме невнимательности и редкого полива, стояния в закрытом помещении не пережила в принципе. Лучше всех было Коту, но и про того Дазай с опозданием узнал, что питомцем Чуи тот на самом деле не является, и скорее всего вообще является беглецом какого-нибудь кошачьего алтаря на соседней улице.       Квартира Чуи выглядела еще более отчаянно и заброшенно, чем он помнил. По стенам кое-где пополз грибок — обычное явление в Японии, вот только сколько Дазай ни пытался — припомнить в доме средств от этого ненастья, кроме осушителей, не мог.       Вспоминались сразу все причитания Чуи на тему денег, и, если бы Осаму не разговаривал со старшим Накахарой, так и продолжал бы думать, что Чуя живет в лучшем случае на стипендию. Однако по всему выходило, что Чуе вне финансирования родителя — редкого, судя по реакции на звонок — являлся еще и самозанятым, а значит, в ближайшие же дни рыжего «накроет» хомячьим инстинктом. А еще оставалась учеба, приближающийся новый год и все предшествующие этому проверочные работы, тонна материалов, которые было необходимо выучить и сдать…       О, Дазай почти ощущал привкус чужого отчаяния и гиперфиксации на языке.       Чуя отлично справлялся с разделением пространства в домике, воспринимал присутствие Дазая, может быть, без восторга, но определенно без враждебности. Тем заметнее была красочность его реакции, когда он понял, что Осаму посещал его жилище — и не единожды.       И снова это заставило задуматься, кем был тот человек, чьи вещи неизменно цепляли взгляд в коридоре — слишком большие не только для Чуи, но даже для самого Дазая, не самого низкого и субтильного молодого мужчины.       Кем он был — этот неизвестный мужчина, от чьих вещей Чуя не хотел или не мог избавиться, который не появился за все время, не позвонил, не приехал в квартиру, оставив неизменным хаос в комнатах?       Дазай мучительно ревновал, но понимал, что занимает совершенно другую позицию в табелях о рангах. Чужое сердце не хотело сдаваться без боя, не поддавалось на заботу, страшась зависимости, страшась чужой меркантильности. Потраченные на него силы рыжего пугали, а не возносили спасителя на пьедестал в собственных глазах.       Накахара привык расплачиваться за все хорошее в жизни и не верил в то, что кто-то способен полюбить его вот так просто.       Осаму почти захотелось сдаться. Почти захотелось отступить. Хотя бы перерыв взять, подбираться еще осторожнее, еще медленнее, боясь спугнуть. Дать время стереть из памяти страшное, оправиться после болезни, вернуться к реальному миру, войти в привычный темп работы-учебы, разобраться со своей личной жизнью — ее остатками, как говорил Чуя. Остудить собственную голову и продумать, как поступать дальше, если он не хочет отвратить от себя сильнее, чем остаться приятным знакомством в чужих глазах.       Однако полоса неудачи, на которую он наступил, оказалась гораздо чернее и глубже, чем Дазай думал. И если раньше Осаму с легкостью протягивал руку, когда по Чуе было видно, что он ступает не просто на больные ноги — на осколки, щедрой рукой рассыпанные там и тут, то теперь наступила пора самому Дазаю искать чужую руку.       Он приехал к собственному дому глубокой ночью и тут же наткнулся на служебные машины. Сейсмическая активность никого из жителей их города не удивляла, все не по разу в год отрабатывали эвакуации, умели прятаться, умели быстро собирать вещи, документы, хватали тревожные чемоданчики, вешали на шею свистки себе и детям, и прятались под столами. Поэтому сейчас он уже не видел растревоженных соседей, наскоро покинувших свои дома, никто не слонялся не упокоенным призраком среди разрухи.       Все уже давно закончилось. Все, кроме уборки улиц и домов, частично не выдержавших подземных толчков.       Дазая работающие служащие встретили чуть ли не с облегчением — без появления хозяина дома оставалась вероятность, что он окажется где-нибудь под обломками. Часть спасателей тут же остановила работы и засобиралась на отдых, руководитель остался — и сопроводил Дазая, намеренного осмотреть состояние здания — пусть уже проверенное, оно все еще могло решить, что желает не просто косметического ремонта, а стать могилой своему хозяину.       Очень грязной могилой — Дазай оценил скалящиеся трубы, разорвавшиеся, будто фольга, многочисленные трещины там, где их не скрывали панели и покрытия. Отсутствующая стена — треснула и осыпалась, когда с нее убрали столб линии электропередачи — и посыпавшаяся крыша стали вишенкой на торте.       Ничего такого страшного, но его порадовали перспективой замены канализационных труб и прокладыванием нового водопровода, надвигающимися в ближайшие дни холодами, загруженностью ремонтных бригад, которые — даже частные — еще не скоро смогут принять заказ на отстройку стены…       Через час Дазай, потревоживший коллегу по должности секретаря, уже пил чай, согревая замерзшие руки, и подписывал договор о вывозе мебели и хранении оной. Сонный Куникида был редким зрелищем, но тут проскальзывало что-то такое, не умилительное ни разу, но безусловно очеловечивающее. — Тебе хоть остановиться есть где? Пока получится вызвать оценщика, да не наскоро осмотреть, пока мастера заделают трещины под панелями, пока переустановят трубы, проводку переберут? — ворчнул, но все же не мог не проявить свою версию заботы коллега, и Дазай с улыбкой отказался от предложения остановиться в его доме — куда угодно, только не под бок к этому педанту, иначе ненормированный график работы превратится в бесконечную вереницу работы — Куникида-кун не женился до сих пор только потому, что ни одна девушка не согласится круглые сутки жить под звук щелкающих клавиш, бубнежа и совершаемых звонков.       Еще через час он переступает через осколки в своем доме, подбираясь к собственной спальне — собрать чистые вещи, документы, кое-что, потенциально полезное в чужом доме; при условии, что его вообще пустят в святая святых.       Спать в машине ему не впервой — рассвет уже заливает горизонт, прохлада забирается за воротник, когда Дазай паркуется возле большого дома в другой части города, включает обогрев салона посильнее, а потом неохотно переходит с водительского сиденья на заднее, негромко хлопнув дверью, закрывается изнутри, кое-как устраивается, откинув себе под ноги переднее пассажирское для большего удобства, подкладывает под голову руку, смеживает воспаленные недосыпом веки и… отключается.

***

      Дазай в свои двадцать семь уже давно не был восторженным юношей, да и характер имел не самый открытый — приютское прошлое, сдержанность при редких встречах с родственниками, отсутствие восторга от жизни под одной крышей с дядей, бывшим военным, от которого доброго слова и откровенного разговора невозможно было даже помыслить дождаться.       Тем не менее, благодаря работе, Осаму все равно научился как держать лицо, так и по команде делать его выражение благоприятным, а то и прямо-таки лучащимся улыбкой.       Однако согласие Накахары приютить его, бессловесное, с последующей рекомендацией сделать себе свои ключи…       Осаму не мог не подумать, что жизнь очень настойчиво тыкала его лицом в отношения именно с этим человеком. Другими словами — судьба уже не знала, как заставить их стать ближе, и вместо вреда физического, познакомившего их, перешла к вреду имущественному. Смех и грех.       Дазай попросил дать пару минут — умыться хотелось зверски. Завтракать ему в машине тоже было нечем, поэтому вместо банка первым делом они отправились в магазин. Сникший было Чуя, получив в руки знакомый стаканчик с кофе и исходящую жарким парком булочку, купленную у уличной торговки, заметно повеселел. Пристроившись на лавочке рядом с машиной, они почти весело переговаривались. У Чуи от холода покраснел кончик носа, у Дазая мерзли уши, выглядывающие из-за прядей непослушных волос. — Как думаешь, будет у нас снег в этом году? — прошедшие мимо в теплых кимоно девушки стрельнули на них заинтересованными взглядами, но Дазай, до сих пор одетый в осеннее пальто, даже не стал провожать их глазами, вернувшись к поеданию своей булочки. Шмыгнувший носом Чуя пожал плечами. — Не хотелось бы. Я еще даже вещи не… разбирал, — Чуя помялся, поежился и снова скис. Припомнив, сколько в одном только коридоре висело чужой одежды, Осаму тоже не мог не нахмуриться. — Ну, я не откажусь занять какую-нибудь кладовку, чтобы тебя не стеснять, — Дазай постарался улыбнуться. — А чтобы не быть приживалом, я конечно же помогу тебе с наведением порядка в доме. И с готовкой, если ты допустишь меня до кухни, — Осаму не смог не улыбнуться уже по-настоящему, припоминая возмущение Чуи, когда мужчина только ворвался в чужой дом.       Накахара тоже улыбнулся и даже снизошел до легкого дружеского удара по плечу. — Будешь отмывать холодильник, — злорадно пообещал рыжий. — Там после того, что ты туда наложил в прошлый раз, случилась эволюция и зародилась новая форма жизни.       Дазай поежился и поспешно сделал очередной глоток. — Что ж, холодильник — так холодильник, — трагически вздохнул приободрившийся вдруг мужчина. — Надеюсь, у тебя хоть перчатки и средства найдутся?       Чуя зажал булочку зубами и продемонстрировал свою ладошку, растопырив розовые от тепла пальцы. Озадаченный Дазай не поленился последовать его примеру и его озарило почти одновременно с тем, как их ладони соприкоснулись.       Дазай не сдержал немного нервный смешок. — Ты себе перчатки для уборки в детском отделе покупаешь? — ляпнул он, и вжал голову в плечи, ожидая справедливой кары, с опозданием думая, что отдернувший маленькую ладонь, потемневший лицом Чуя выглядит так, будто может свой кофе ему на голову вылить после такого. И Осаму признает, что сам виноват, напрашивался на драку. — Варежки беру, — уязвленный, Чуя опустил потемневшие от злости глаза, вытащил изо рта булочку, чуть повернул лицо, глядя вызывающе, и Дазай не смог не заметить, как напряженно бьется жилка у него на лице. Бешеный, Осаму даже представить не смог, каких усилий ему стоило не взорваться в ответ на откровенную провокацию. — Ну, значит и мне нужны. Варежки, — Дазай ухмыльнулся, опуская взгляд. — Возможно даже, как для бокса. А то твоя холодильная цивилизация попытается сожрать меня, едва я дверцу приоткрою. — А я думал, они компенсируют твой синдром бога, как только ты поведаешь, что благодаря твоим усилиям они вообще зародились, — Чуя вскинул брови и доел булочку в один укус. Дазай, сожалея о несдержанности своего языка, последовал его примеру. — Размяк ты, Накахара-сан. Я бы за такой базар челюстной состав бы заставил тронуться, — фыркнули вдруг у них за спинами, и Осаму резко поднялся с места, насторожено оглянувшись. Расплескавшийся кофе потек по руке.       Незнакомый рыжий парень был чуть ли не на два тона менее рыжим, чем Чуя, но с таким отчетливо хулиганским видом, что прохожие оглядывались. Парка, пластырь на носу с горбинкой, драные джинсы и высокие кеды. Дазай бы в обычное время проверил после такой встречи, что кошелек на месте.       Чуя даже не дернулся, спокойно отпил из своего стаканчика. — Я ему должен по гроб жизни и еще чуть-чуть в посмертии. Так что завались, Тачихара-сан, — ухмыльнувшийся Чуя развернулся и протянул руку для рукопожатия. Оба зубасто усмехнулись друг дружке — Дазай почти смог представить, каким Чуя был в старшей школе или даже раньше. Маленьким гоблином с понятиями. — Терпеть от благодетелей — неблагодарное дело, — знающе протянул Тачихара, перешагнул через скамейку и протянул руку уже Дазаю, весело усмехнувшись и превращаясь на лицо в нормального человека. — Тачихара Мичизо, учился с Накахарой в средней школе.       Дазай, чуть замешкавшись, наскоро сунул облитую руку в карман, сжав сунутые туда в спешке салфетки, и все-таки решился пожать протянутую руку. — Дазай Осаму. Зовусь благодетелем, но… — Подробности нашего с тобой знакомства ему знать не обязательно, — хмыкнул со своего места Чуя, и Дазай не мог не улыбнуться. — После всего, что между нами было, Чуя-кун, — трагическим тоном протянул он с придыханием, прижав свободную руку к груди. Тачихара, хрюкнув от смеха, на миг сжал его ладонь так, что косточки хрустнули, и разорвал рукопожатие. Дазай, заведя руку за спину, пару раз сжал руку в кулак и обратно, проверяя на целостность — к потрясающим суткам только сломанных пальцев как раз не хватало. — Я жил у тебя половину времени всей учебы в средней школе, чтобы меня не грохнул никто из хахалей моей нелюбимой матушки. В каком-то смысле, ты тоже мой благодетель, Тачихара, — Чуя усмехнулся, вытягивая ноги, и на миг Осаму показалось, что он вот-вот начнет болтать ими вперед-назад, молодея до образа тринадцатилетки. — Сам знаешь, ничего бы не было, если бы мои предки тоже не согласились тебя тянуть, — вздохнул Тачихара. — Смешно даже думать, что они не замечали двойные порции ужина, вторую постель в комнате и чужие шмотки в стирке. Чудо вообще, что они как-то не раскачались над тобой оформить какую-нибудь опеку. — Скажи просто, не захотели мороки с прохождением всевозможных проверок и постоянных визитов наблюдателей, — хмыкнул Чуя, и допил содержимое своего стаканчика, глядя в никуда. — А так — еще чуть-чуть, и мы с тобой были не просто братанами. Звал бы меня «нии-сан», Тачи? — Пошел нафиг, — фыркнул с усмешкой Тачихара. — Еще неизвестно, кто из нас с отбой «нии-сан», раз мы погодки!       Чуя задумчиво улыбается, вспоминая, какими гениальными заговорщиками они с Тачи казались друг другу лет в тринадцать. Если бы вместо жалости и нежелания вмешиваться родители Мичизо обратились бы в службы — Чуе пришлось бы жить с отцом, посещать психологов, и может быть, это была бы более мягкая жизнь — без поздних прогулок по городу, без залезания в дом друга через окна, без драк со всевозможными придурками, которым он не нравился просто за цвет волос.       Но и едва ли он самоуверенно замахнулся бы на языки, часами сидя над учебниками в парках, из упрямства заучивая слова и грамматические конструкции, вполголоса тренируя произношение, даже если было стыдно тренироваться, заставляя язык практиковать диковинное произношение.       Ничего бы не было, если бы не эта унизительная жизнь, выжимавшая из него пот и слезы, когда он в своей собственный дом залезал, как домушник, обносил холодильник, не рискуя пользоваться грязной плитой и брезгуя есть с тарелок, по которым бегали полчища тараканов вне зависимости от времени года или сезона за окном.       Не будь всех этих страданий, он в сознательном возрасте не познакомился бы снова с отцом — сейчас он бы за голову схватился, насколько велика была вероятность самого себя обмануть, послать дерзкую приписку какому-нибудь однофамильцу, опозориться просто-напросто.       Но Тачихара прав — его предки именно что «тянули» Чую. Улыбка пропадает сама собой — Накахаре стыдно, но Дазай, оказывается, уже не первый, перед кем он в неоплатном долгу, и кому не может отплатить в ответ.       Осаму, тоже обративший внимание на выбор слов, воспринимает их совсем не так смиренно, как Чуя. Жизненный опыт утверждает, что после таких заявлений обычно следует попытка стрясти возмещение — даже если чета Тачихара помогала однокласснику и другу их сына из самых добрых побуждений, их сыну наверняка требовались средства и он нашел, с кого из получить. — Не хочу мешать трогательной встрече одноклассников, но нам еще предстоит поход за продуктами, а время, к сожалению, не стоит на месте, — Дазай вклинивается в повисшее молчание, избавляется от остатков своего завтрака, не чувствуя больше ни аппетита, ни желания допить остывший напиток, и протягивает Чуе руку. Тот невозмутимо цепляется за нее в ответ, сам не зная, что хочет показать Тачихаре этим жестом, и даже почти не цепенеет, когда Дазай самым естественным образом приобнимает его за плечи — только чуточку шире приоткрываются на миг глаза, когда Чуя судорожно пытается вспомнить, использовался ли между ними ранее этот жест. — Жаль, с вами нет молодой супруги, Тачихара-сан, — дружелюбно бросает Дазай, не скрывая, что заметил обручальное кольцо. — В наше время так редко встречаешь сознательного мужчину, еще до тридцати нашедшего свою избранницу! — Моя невеста как раз выбирает платье, может, еще увидите ее. Если встретится девушка с самым здоровенным чехлом из свадебного магазина — это точно моя, — Тачихара криво улыбается, не сводя взгляда со стоящей напротив парочки. Быстрые взгляды, очевидно, заново оценивают все увиденное — одежду, манеру держаться, даже наличие аккуратного маникюра на обнимающей чужие плечи руке. — Свадьба через полтора месяца, так, сбор на две семьи. — Какая жалость, что вы не ждете гостей, — Осаму улыбается с самым мерзким своим понимающим видом. — Приятно было познакомиться, Тачихара-сан. — Взаимно. Созвонимся как-нибудь, Накахара, — парень, поколебавшись, махнул бывшему другу рукой и почти одновременно со своими собеседниками развернулся в диаметрально противоположную от них сторону.       Дазай повел задумчивого Чую в магазин — молчаливая шпала в дорогом пальто и с улыбкой змеи.       Почувствовавший себя так, словно его отпустили из-под прицела пистолета, Тачихара Мичизо заторопился к невесте.       Забавно. Он почти полдюжины лет про Накахару почти не вспоминал, жил своей жизнью. Но почему-то не смог не узнать его на улице, не смог не вспомнить, не смог пройти мимо.       Не смог не ощутить что-то странное, когда кто-то другой собственнически приобнял этого бешеного коротыша за плечи, и Накахара даже не замахнулся, чтобы вмазать ему по почкам за распускание рук.       Самому Тачи за панибратство всегда прилетало очень больно.       Все-таки, за эти годы они с Накахарой сильно изменились. И Тачихара, может быть, совсем не в лучшую сторону, как бы ни надеялись его предки на сознательность решившего рано остепениться сына. Иначе как еще объяснить тот факт, что ему продолжал нравиться все тот же мальчик, что и в средней школе?

***

      Ездить в магазин, когда на парковке всю эту красоту, накиданную в тележку, ждет машина, было сплошным удовольствием. Чуя впервые не думал о том, что нельзя что-то брать, потому что на себе он просто не дотащит это что-то домой.       Чуя загружал тележку так, словно на улице его ждет грузовик, и испытывал глубокое моральное удовлетворение.       Встреча с Тачихарой оставила на душе какой-то осадок. В тринадцать лет Чуя считал его единственным своим другом. Сменив школу и не получив ни одного сообщения — забанил нахер, когда мысль «это просто проклятье способности видеть ленты» ничуть ему не помогла. Так что звонить ему Мичизо мог хоть до нового извержения Фудзи-сан — маловероятного, но не отрицаемого вулканологами до конца.       Дазай, кативший перед собой магазинную тележку, ростом кучи товаров выглядел ничуть не обеспокоенным. Чуя, нервничающий из-за невозможности посмотреть, сколько у него на счету денег, был максимально близок к идее оставить Дазая выбирать между разными видами консервированных крабов и сбегать хотя бы до терминала — от идеи, что на кассе Дазай достанет из бумажника карточку и оплатит все как делал при больнице, его трясти начинало.       Оставался единственный вариант — Чуя просто приложит карточку, и… у него либо хватит денег на счету, либо нет.       Дазай, помнится, что-то говорил на тему того, что отец обо всем позаботился, но Чуя был не из тех, кто с легкостью садится на шею родителю, тем более, когда он у него всего один и у него имеется своя семья. Едва ли нынешняя госпожа Накахара была в восторге уже от того, что старшему сыну ее муж оплачивает обучение — мнения самой женщины Чуя знать не мог, но удивлен бы не был.       Но пока все, что у Чуи было — это возможность совершить прыжок веры и просто приложить карточку к терминалу, а уже потом отправиться в банк и узнать, насколько плохи его дела.       В конце концов, даже если бы у него на счету был миллион, у него сейчас рядом с ним ходил человек, которому этот миллион требовалось бы отдать за то, что он для Чуи сделал.       А после сегодняшней встречи, в голове мелькнула и вцепилась в мозг преисполненная благородного — почти кретински самоуверенного с учетом его финансового положения — денежного подарка родителям Тачихары, которые те смогли бы позже вручить молодоженам, или вложить в отдельное жилье, в образование. Мало ли, какие нужды будут у пары после свадьбы? Еще неизвестно, из какой семьи происходит девушка — если не повезет с тестем и тещей, семейное счастье у Тачихары продлится недолго.       Идеалам «трех высот» Тачихара соответствовал едва ли.       Перемещения после выбора товаров к кассам Чуя почти не запомнил — отметил только момент, когда начали пробивать. Гора в тележке возвысилась в такой степени, что обещала вот-вот переползти через край, а Чуя как ни старался не мог вспомнить, что же такого они накидали, чтобы все выглядело вот так.       От нервов потели ладони, сумма на экране по мере пробивания товаров продолжала расти. Дазай складывал пакеты обратно в тележку один за другим, уставший внешне, но собранный — Чуя с сожалением вспомнил, как вчера лишил мужчину нормального отдыха и смутно подозревая, что и в эту ночь Дазай толком не отдыхал.       Конечная сумма покупок высветилась разгромной цифрой, и Чуя аж зубы стиснул, заставляя себя поторопиться и приложить карточку к терминалу раньше, чем Дазай выковыряет свою из бумажника и опять возьмет на себя все траты.       Когда раздался писк, Накахара закрыл глаза и стиснул зубы, будто бы надеясь так остановить бьющееся в горле сердце. Расстаться с деньгами, равно как и попытаться оплатить и опозориться, было одинаково больно. — Оплата прошла успешно, — раздался вежливый голос кассира, и Чуя в неверии распахнул глаза. — Спасибо за то, что посетили наш магазин, приходите к нам еще, — девушка передала длинную ленту чека, совершила легкий поклон, и уже не обращая внимания на замершего покупателя потянулась к товарам следующего. — Пойдем, Чуя-кун, нам еще предстоит в машину это все загрузить, — Дазай с едва слышным вздохом у него на глазах заталкивал банковскую карту обратно в бумажник. Не чувствуя пальцев, Чуя взялся легонько толкать тележку к выходу. В горле продолжал сохраняться ком.       У него получилось оплатить совсем не скромную закупку товаров в гипермаркете. Сколько же денег отец ему переслал? — Иди в банк, — оценил его растерянный вид Осаму, и мягко перехватил контроль над тележкой. — Я поищу, где сделать дубликаты ключей, и буду ждать тебя в машине.       План был отличный, потому что откладывать и дальше Чуя уже просто не мог.       Удивительно, но в разгар рабочего дня в банке почти никого не было. Накахара привык к тому, что, когда бы он ни появился в отделении, причем в абсолютно любом, людей в помещении всегда было больше, чем хотелось бы.       Вставив карточку в терминал и закрывая своим телом всю информацию, он нажал команду высветить ему остаток по счетам. Спустя несколько мгновений экран мигнул, и Чуя забыл, что значит дышать.       Что именно было сказано и показано его отцу, если сейчас, денег на счете Чуе хватило бы, чтобы оплатить себе всю учебу вплоть до последнего года?!       Насколько подробно Дазай должен был описать все с ними произошедшее, если Накахара-сан без ежедневного отчета, без личного контроля и своего постоянного присутствия стал переводить деньги на счет Чуи? Да еще и на постоянной основе?!       Кем Дазай представился, что ему вообще доверили заботу о чужом ему человеке и стали финансировать — не позволяя, впрочем, средствам, поступать напрямую, давая деньгам осесть на счете сына — и наверняка предоставляя больнице реквизиты для прямого списания, которыми никто так и не воспользовался.       Теперь Чуя был уверен, что отец, в отличие от него, видел чеки и выписки о деньгах, потраченных на лечение. И мог сказать точно, сколько именно на него потратили.       Как и то, что все эти бешеные деньжищи, невинно поражающие взгляд нулями, уже давным-давно должны были вернуться к Дазаю.       В обычное время Накахара-сан всегда тщательно проверял всю информацию, прежде чем переводить средства, и запрещал Чуе хранить их непосредственно на карте. Оплата всегда списывалась тик в тик, деньги с переводов поступали на отдельный счет, не смешиваясь с суммами на повседневные нужды.       А значит, вопросы менялись.       Почему Дазай, которого отец наверняка должен был увидеть лично, чтобы посмотреть в глаза и доверить ему что угодно, так и не воспользовался реквизитами, не снял с себя финансовую тяжесть — неподъемную, по мнению Чуи, для простого секретаря?       Почему эти деньги продолжали оставаться на счете Чуи, вместо того чтобы отправиться к тому, кто действительно их заработал и заслужил?       Почему Дазай старательно оставался рядом, вопросов больше не было.       Любовь? Ах, если бы.       Просто ожидания, когда сынок богатого папы своими руками передаст все причитающиеся средства до последнего рё. Лично, чтобы знал наверняка, сколько деньжищ в него вбухано.       Чуя в ярости завершил все операции с картой, вытащил пластик, из-за которого он никому не мог верить, из приемного устройства, и сжал в кулаке. Края впились в кожу, и только эта боль и отрезвила его раньше, чем он лишил самого себя всех средств к существованию.       Между ними все должно быть честно.       Он вернет Дазаю его деньги, а потом даст уроду в морду, чтобы никогда больше не врал, что он просто добрый волшебник, решивший Чую спасти по доброте душевной.       В душевную доброту Чуя перестал верить еще в школе, так пусть же Дазай узнает об этом тоже.       На собственной шкуре.