От «моей» до «нашей» мамы

Я выглядываю из окна металлического Субару и вижу мою астральную сестру, смотрящую на небо с полными слез глазами, а в руках то самое письмо на мятой и выцвевшей афише концерта, когда Женя ее последний раз назвал Таней. Я не читал и даже не держал его в руках, слишком интимно, но каждый раз я вижу люболь в ее движениях по окончании перечитывания последней строчки. Она — маленькая девочка, которая перенесла на своих плечах много тяжестей жизни. Не будь я таким мерзким, сложным, отчасти грубым и жестоким, будь я хоть на грамм сентиментальным, то уже захлебнулся бы в слезах, но я ее «бездушное животное», я ее поддержка, невидимая стальная опора, на которую всегда можно опиреться. Она старается оставаться сильной, но мы лишь просто подыгрываем, раздавая ей козыри, создавая дополнительную подушку безопасности. Время играет с нами злую шутку. Каждая прожитая секунда - это прошлое. Каждое признание уже сказано, уже записано в книгу жизни, поставлена точка. Существует только прошлое, будущее не увидеть, а настоящее... просто не догнать. Ирония судьбы. Сколько бы раз я не пытался убедить любимую артистку в том, что копание в прошлом не стоит ее сил, ничего не изменить, ничего нельзя прожить заново, все наши вечера у горячего огня камина, который только лишь Тина могла переложить трижды, с любимым Шадо де Шамире в стеклянных отражающих свет бокалах заканчивается тошнотворными шаблонными фразами из интренета или книг про успешный успех о проецировании исправленных ошибок прошлого на будущее. «Собрание в литсовете вечером не состоится». Вот кто-кто бы с удовольствием подискутировал на эту тему, так это Воланд, вместе с Булгаковым. Его-то Аннушка пролила масло заблаговременно. Ты не знаешь, когда ты поставишь точку в конце субтитров своего фильма или впишешь последнюю часть в оглавление. Где и с кем ты будешь, какая музыка будет играть в этот момент, какие книжки будут лежать рядом, чем таким бренным и земным будет забита твоя бедная голова, ты не знаешь. И не узнаешь. До момента, когда нынешнее будущее не станет прошлым. Из этих мыслей и воспоминаний меня выводит мелодия любимого Макса Рихтера, заботливо установленная Таней во время нашей последней встречи, доносящаяся из рюкзака на заднем сидении, телефон застрял где-то между новым выпуском Vogue и любимой книгой агностика выращенного атеистами — Библией. Беру трубку телефона и около минуты слышу лишь тяжелое дыхание и попытки совладать с эмоциями. — Алло, мне холодно, Паш, приедь, пожалуйста. — Я уже здесь давно, обернись... Жду тебя. После этих слов вижу, как на каблуке плавно разворачивается фигура девушки, и как свет фар отражается в её радостных глазах и благодарной улыбке. — Домой? Или может лучше заедем в ресторан? Уверен, ты как всегда ничего не ела. — спрашиваю с надеждой, что подруга все-таки согласится поесть. Но вместо согласия или отказа я слышу утверждение, а затем вопрос, который ставит меня в тупик. — Паш, я забыла: что такое любить. Я предаю этим Женю? — на этот раз просто безэмоционально она вцепилась в кресло авто в надежде слиться воедино с неживым предметом, перестать дышать, перестать стремиться к чему-то и жить для кого-то. Стать невидимой и неосязаемой.