От «моей» до «нашей» мамы

Она все поняла. Маленькая. Почему я сразу, в гримерке, не сказал ей все? Почему заставил ее сейчас смущаться, волноваться, расстраиваться. Хрупкий ангел, которого я коснулся перчатками с острыми шипами. Быстро собравшись, вбив адрес, присланный Тиной, я нажал на газ. Всего какие-то 30 минут отделяли меня до тяжелого разговора. Но тянуть в этот раз не хотелось. На этот раз я делаю больно не только себе. Лишь невесомо дотрагиваюсь до звонка на двери, не хочу создавать вибрации пространства, но звук все равно предательски разрывает барабанные перепонки, а мое состояние приближает все к панической атаке с гиперболизацией происходящего. Дверь медленно открывается практически сразу. А за ней стоит она... Такая домашняя, укутанная в клетчатый плед, с небрежным пучком на голове, в тапочках-единорогах. Чувствую диссонанс ее чувств: внутренняя нежность, сила и волнение. Как часто вы встречаете таких глубоких и светлых людей? Как часто вы чувствуете настоящее? И сейчас я виню себя, что я нарисовал своим поступком в этих бездонных глазах все эти эмоции. Не нарушая тишину лишними словами, я лишь делаю шаг в дом и обнимаю ее, укутывая в свое пальто, потому что чувствую как она сильно трясется. Эти объятия нужнее объятий в буфете, эти объятия скажут больше любых слов сейчас, души касаются друг друга. — Пахнешь банановой жевачкой. — Выпутываясь из плена воротника пальто, поднимая свои красные мечущиеся до сих пор глаза и с нежной, совсем незаметной улыбкой на губах говорит она, смотря мне прямо в душу. — Это был ты в коридоре павильона, когда выключили электричество? — Так это была все-таки ты? — С удивлением смотрю на теперь целостный образ и понимаю, что абсолютно все, что в последнее время меня тронуло и задело — все только о ней. — Я не успел рассмотреть тебя тогда, лишь запомнил нежный цветочный запах. Но сейчас на тебе совсем что-то другое: восточные ноты пачули, мускуса и ветивера? — Сначала медленно приближаясь к тонкой шее, щекоча и касаясь случайно кудряшками ее нежной кожи, а затем зарываясь носом в ее манящие пушистые волосы, спрашиваю я. Она начинает заливаться смехом и снова поднимает свои уже искрящиеся глаза, от чего по мне пробегают табуны мурашек, «Мурашки по сердцу, со мной это впервые». — Сейчас на мне раскрылись финальные ноты моих духов, тогда же были средние — весенний ландыш, а после — тональность чайной розы. Тишина на несколько минут обрушивается на все пространство вокруг нас. Лишь смотрим, чувствуем и вдыхаем легкими морозный воздух из-за все еще открытой двери в дом. — Ты можешь так заболеть, давай пройдем на кухню что ль? Выпьем чай! — Прерываю тишину первым я. Но вместо ответа на свой вопрос слышу: — Прости. — Опять ее трясущийся голос. Любой музыкант отдал бы многое за такое вибрато, а я бы отдал все, лишь бы не слышать этих нот от нее. — Это ты меня прости. Это письмо никогда не должно было попасть ни то, что тебе в руки, его вообще не нужно было писать. Просто тогда было сложно, никто, кроме чистых листов не понял бы, все бы осудили, посмеялись. — Теперь она смотрит на меня с заботой, обнимает и уже укутывает в свой плед. Взаимная забота. Близость, сильнее поцелуев, сильнее секса. — Прости себя. — Обрушивает на меня мысль, которую я так отчаянно отрицал в последние годы: «Я виноват во всем». — Ты делал всегда все, что мог. Ты никогда не хотел никому зла. Ты жил честно, с душой. И виной тому, что в эту чистую душу плевали — они сами. Они же и потеряли возможность познакомиться с ним. — Легким движением нескольких пальцев она дотрагивается до груди, где предательски колотится сердце. Опускает ладони и вновь поднимает глаза. — Я прощала себя долго, но все равно иногда всплывают моменты, за которые прощаю до сих пор. Важно желание, жгучее растапливающее лед внутри желание простить себя, избавиться от обиды на себя самого. Когда есть желание, то ты будешь использовать все методы, возможности и ресурсы, только бы простить. И тогда ты научишься. — Берет меня за руку и ведет к немного присыпанных свежим белоснежным снегом ступенькам в дом, мы садимся, и она снова продолжает. — Знаешь, чтобы налить в бокал чистой воды, его нужно опустошить, помыть, осушить, а только потом наливать новую, чистую, ключевую воду. И тогда она будет чистой. А представь, если налить в грязный бокал чистой воды, то что будет с водой? А если в этом бокале уже есть вода, то мы совсем не сможем вообще ничего в него налить. Также и наша душа — сосуд, который нам просто необходимо регулярно очищать, высушивать и снова наполнять чистой, ключевой водой. —Никто не говорит, что это просто. Сложно. Очень сложно. Да я до сих пор прощаю себя за то, что когда-то не увидела боль Жени, не увидела предпосылки к болезни, бездушная и слепая. — После этих слов по щекам скатилось несколько слезинок, которые из-за отрицательной температуры уже через несколько секунд превратились в хрустальные алмазы, переливающиеся в лучах уходящего солнца. Снова объятия. На этот раз объятия объединения душ. — Ааа, смотри, белка! — Крикнула Тина, мгновенно забыв обо всей боли, в которую была погружена несколько минут назад. Прыгающая от восторга Тина, ищущая телефон в домашних шортах с искренней детской улыбкой на лице — эта картина стоила многого, но еще большего стоило одно чувство, которое я искал все эти годы — Дом. — Дан, сними историю, пожалуйста. Я Паше скину, он опубликует. — Она дает мне разблокированный телефон, где на главном экране стоит фотография маленького мальчика. «Ее сын. Они похожи.» — Открываю камеру и пытаюсь угнаться за картинкой вне закодированного мира. Тина к белке — белка от Тины, Тина от белки — белка к Тине. А я за ними обеими. Вымученная белка, собравши последние силы в кулак, прыгает на забор и скрывается за соседской оградой, вымученная же Тина падает в сугроб и начинает делать ангела. «Она сама как ангел». — Тин, заболеешь, надень куртку хотя бы! — Неа. — Так по-детски отвечает встающий из сугроба снеговичок. Правда, плед так хорошо скрепился со снегом, что Тина была похожа на мастерски слепленного снежного человека. Не успел я поделиться этими мыслями с девушкой, как в меня прилетел сначала одни снежок, затем сразу же второй и третий. Я услышал заливистый смех где-то за углом дома. Наспех по пути сделав два шарика, я уже был готов начать войну, как услышал громкое чихание Тины. Бросив снежки на землю, и уже повернув за угол, где была организована временная крепость Тины, я как можно суровее посмотрел на девушку. Та лишь поняла, что ее прогулке на природе на сегодня точно можно поставить крест, и подняла свои наивные детские глаза как кота из «Шрека». Мы как двое ненормальных, укутанные несколькими пледами, все в снегу, с красными лицами, возвращаемся в дом. Я дышу полной грудью. «Как мало человеку надо, лишь настоящее рядом». — Вот кухня, проходи, смотри, думаю разберешься, я переодеться. Только возьму твое пальто и повешу в сушильный шкаф, хорошо? — Не слыша ни положительного, ни отрицательного ответа Тина уже поднималась к себе на гору с пальто и пледами в руках. «Прости себя». Эти слова у меня теперь в голове звучат ее нежным голосом. И я спокоен. Как в детстве, когда ловил фантики с друзьями по двору или подъедал соседскую черешню. Уютно, хотя я даже не рассмотрел интерьер. В ней уют. Однотонные стены, чистые белоснежные поверхности, огромная клетка для попугая, французские окна, открывающие вид на замершую речку. Характер хозяйки считывается в каждом элементе. — Как ты? Ооо, ты даже сделал нам ужин? — Спрашивает Тина, спускаясь по лестнице, видя уже разложенный по тарелкам салат и омлет. — Должно быть очень вкусно! Пойдем в зал, включим фильм какой-то? Погрузившись полностью в диалог, мы не обращали внимание ни на играющий на заднем фоне фильме, ни на позднее-позднее время. Ее и моя душа так долго были одни. И сейчас просто наслаждались обществом. Оживали и начинали дышать. Под одним пледом в объятиях друг друга до рассвета...