От «моей» до «нашей» мамы

«Деревья похожи на замершие фонтаны», — прочитав такой эпиграф в детском сочинении учителя стали смотреть на автора с нескрываемым испугом. Для них первоклассник не должен так смело играть сравнениями и метафорами, для них ребенок — существо, недостойное звания человек. Но именно дети — белоснежные листы с живым и нестандартным умом. Уже тогда для меня и такие фразы были шаблонными и тошнотворно приторными. Да, это была часть вступления моей книги жизни. Деревья Зазимья будто укрыли меня своим одеялом, то ли погружая в сон и воспоминания, то ли наоборот взбудораживая, пробуждая желание жить. Их сложная структура: почва — генетическое наследие человека, прародительский генофонд, в котором находятся и питаются корни дерева, впитывающие в себя как отцовские, так и материнские особенности. Ствол — психика человека и ее свойства, приобретаемые с возрастом в процессе развития. Крона «древа личности» — сочетание интересов, моральных и нравственных устоев, его социальной активности и жизненной позиции. Символичность взаимодействия дерева и человека заключается не только в схожести структур, но и в отражении важных жизненных аспектов: причастности к жизни и бессмертии, добру и злу, знанию, мудрости. — Как ты себя чувствуешь? — Поправляя спадающий с хрупких плеч кардиган, заключая в свои объятия девушку сзади, спрашиваю я, параллельно вдыхая ее аромат и прижимая к себе. — За окном так красиво, пойдем в лес? — Смешно запрокидывая голову назад, отвечает вопросом на вопрос Тина. Свой язык, свой стиль. Не могу сдержать себя, чтобы не поцеловать сначала ее сморщенный курносый носик, а затем, притягивая тело еще ближе к себе, полностью растворяясь в ее мире, посредством алых теплых губ. Романы с описанием подобных сцен всегда хотят поставить красивую точку в виде строчки: «задыхаясь от нехватки воздуха», но какое же это детское представление. Иногда хочется сесть самому написать туториал: как описывать чувства, как заставлять слова жить на вашем полотне, а не грубо впечатывать в строчки кодов. Отрываемся друг от друга лишь потому, что части наших творческих душ жаждут насладиться пейзажем просыпающейся девственной природы. — Если ты оденешься тепло-тепло и возьмешь с собой несколько пледов, то да. — Ее заливистый смех вытесняет кислород из крови, теперь моя жизнь в ней, живу, когда касаюсь ее белокурых волос, непривычно мягких для пианиста кончиков пальцев, плавных рук, осиной талии, тончайшей шеи... *** Тина бежит по сугробам вперед, волосы предательски высовываются из-под огромной вязаной шапки и развиваются во все стороны, она оборачивается на меня, зовет к себе. В памяти снова картинки из детства: малышка-Санда пытается убежать в густом сосновом бору под Кишиневом, хохочет, кружится изящнее любой балерины, напевает детские, вчера вечером выученные на передаче мамы, песни себе под нос точнее любого профессионального музыканта, но всего секунда... И я не вижу сестру, лишь слышу звук громкого падения, как будто какой-то завал. — Санда! Моя маленькая! Что ты так невнимательно? — Отряхивая и поправляя платье в горошек сестры, читаю нотации я. — Знаешь как я за тебя испугался. Эта яма похожа на какую-то нору большого зверя. Может медведи? — Вижу слезинку на лице Санды, вытираю ее своим большим пальцем правой руки, левой же сильно-сильно обнимаю сестру, понимая, что уже точно никогда не дам случиться чему-то похожему с близкими. — Прости меня, Данчик. Я больше так не буду. — Знаю. Картинка в голове плавно затухает, как старая кинопленка, медленно переставая выдавать четкую картинку. Слышу звук падения? Что же за временная петля? — Тина? Ты где? — Страх за девушку меня заставил забыть абсолютно обо всем. — Ай, как же больно! — Поворачиваю голову в сторону исходящего звука и вижу, как Тина, свернувшись в клубочек, держится за ногу и почти что плачет. Всего секунда и пространство раздвинулось передо мной: деревья будто расступились, лучи начали освещать тоненькую вытоптанную зверьками дорожку. Шаг, шаг... В моих объятиях Вселенная. — И снова ты меня пугаешь. — Пытаюсь я найти слова, чтобы отругать ее за невнимательность, но меня перебивает голос. — Прости. — «Прости». Лишь одно слово уже растопило все внутри. Злость стер гений-автор нашей жизни. — Я вызову врача к нам. — Без капли сомнения смотрю ей в глаза. Знаю, как она боится всех людей в белых халатах, ведь так редко получала от них какие-то хорошие новости. — А еще до выяснения: что с тобой и до полного исцеления, я — твой способ передвижения. Сама даже не думай вставать, даже если тебе кажется, что время слишком позднее или раннее! — Смотрю на нее строго, понимаю, что она не привыкла зависеть от кого-то, не привыкла быть слабее кого-то. Жду сотни слов возмущения хотя бы по одному из пунктов, но в ответ лишь нежное объятие моей шеи ее замершими пальцами, прикосновение пухлых губ к моему подбородку, словно желая стать единым целым, раствориться друг в друге: сахар в чае, единая сладкая жидкость, а не два параллельных элемента. Гармония. *** Врач давно уже покинул замок в Зазимье, выписав перед своим уходом несколько надежных мазей. «Растяжение связок. Точную степень не скажу, это грань между первой и второй. Так что вам очень повезло. Выпишу несколько мазей. Они уже через пару часов снимут отеки и боли, а через несколько дней помогут связкам восстановиться», — пожилой врач, словно сошедший со страниц детской сказки «Айболит», улыбался теплой улыбкой, отдавая мне листок. Я быстро отошел к окну, чтобы позвонить водителю и попросить купить все по списку. Слышу, как врач продолжил невесомый диалог с Тиной: «Берегите себя. Здоровье важно. И я говорю не только про физическое самочувствие. Дело и в нем тоже», указывая себе в район груди, но палец упирается во что-то твердое в кармане белоснежного выглаженного халата. «Что это? О, шоколадка, держи, маленькая, даже не думай о калорийности». Он улыбается сначала Тине, а потом поворачивает голову на меня: «Все, ребята, я пойду. Если что, звоните, телефон написал также на рецепте». Я проводил нашего доброго Айболита, еще многократно поблагодарив за теплоту к Тине. Я понял, он хорошо знал о судьбе девушке, чувствовал ее страхи, а потому всем сердцем пытался не надавить на еще открытые раны. — Человек с большой буквы. — Сказал я вслед уже покинувшему территорию доктору, закрывая ворота дома. Но не успел я щелкнуть замком, как увидел автомобиль моего водителя. Тот передал все необходимые мази для лечения и поехал обратно по своим делам в город. Закрыв на этот раз до утра дом, я поднялся на гору к Тине. Хрупкая, нежная и маленькая, она уже сладко посапывала и видела если не десятый сон, так второй или третий точно. Согрев в руках мазь, я аккуратными движениями втер все в ногу Тине. Сделал это так невесомо и с такой заботой, что девушка даже не проснулась. — Посплю здесь, в кресле, вдруг ей что-то понадобиться. — Смотря на ангела, тихо отпускаю слова в пространство. Завидев в другом конце комнаты уютное кресло, стараясь не издавать ни звука, я перенес кресло поближе, встряхнул и расправил плед, который был застилан сверху. Падение блокнота. Тихое падение, смягченное кусочком одеяла, спадавшего с кровати. Накрыв Тину как следует одеялом, поправив свое место для сна мой взгляд упал на пол. Листок бумаги. «Наверное, выпал из блокнота». Взяв листок, глаза читают строки, которые переворачивают внутри все верх дном. «Смешно, наверное, полюбить запах. Смешно, наверное, полюбить объятия. Смешно, наверное, полюбить неизвестного автора письма. Я чувствую что-то родное в каждом элементе. Часы пролетают, а я тону, глубже, на самое дно жизни. «Найти своих» и успокоиться. Когда я почувствую опору? Когда смогу оттолкнуться, а не задыхаться от нехватки кислорода. Кислорода, наполненного ароматом банановой жевачки, древесных и пряных нот...» Еще несколько многократно зачеркнутых хрупкой рукой строк и многоточие...