The Wicked Witch Of The East, Bro!

Это ведь не обо мне, Медвежонок… Это о нас! Мы нужны друг другу! Эдди часто видит один и тот же сон. Он в машине – иногда это поезд, иногда самолет, изредка ему вообще не достается транспорта, но в большинстве случаев фигурирует нова Фрэнка. Он один. Ему холодно, даже если это знойное лето. Ему всегда так чертовски холодно – и так чертовски страшно. Тишину нарушает ритмичное щелканье дворников, включенных вне зависимости от погоды. Он вжимается лбом в центр руля, цепляется за него до побелевших костяшек, считает вдохи и выдохи, пока за зажмуренными веками разрываются снопы белых искр, пока гул в ушах не становится невыносимым, пока челюсти не сводит от напряжения. Он сидит так, вдавливая себя в руль – или в сидение перед ним, или в собственные колени – и беззвучно шевелит губами, тем отчетливее и яростнее, чем громче звучит голос в его голове. Мы нужны друг другу. Ты же знаешь: никто не сможет позаботиться о тебе так, как я. Сделай это, сделай это, сделай это, бормочет он; злость внутри него закипает, набирает обороты, распирает, словно кашель при остром бронхите, пока он съеживается, подтягивает плечи вверх, кутается в самого себя, потому что ему так холодно, холодно, холодно. Я люблю тебя, Медвежонок. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты не любишь меня в ответ? Он кричит – в одиночестве салона авто, в самолете, в вагоне, в поле, в лесу, посреди улицы; замирает, достигнув крайней точки, предела, момента сингулярности – и с треском лопается, распадается на крик и редкие соленые капли на кожаной обивке руля. Он все еще ищет – скорее, по инерции, чем действительно надеясь на успех, – но уже знает, что его там нет. Того порыва, который вытолкнул из дома с наспех собранной сумкой наперевес, который втащил за руль, заставил завести мотор, охватил все тело вибрирующим беги. Ничего не осталось. Только он и эта безграничная, всеобъемлющая злость внутри него. Не делай мне больно. – Блять, – сипит он на выдохе, испуская булькающий всхлип. Горло саднит; оно наливается отдающей на вкус железом тяжестью, и Эдди кашляет, кашляет, кашляет, делая только хуже, хуже, хуже. – Блять… Я всегда буду ждать тебя здесь. Я единственная всегда буду ждать тебя. Эдди хлопает ладонями по лицу – последний выплеск принятого поражения. Гул в ушах стихает, перед внутренним взором сгущается милосердный мрак, разум замедляется, вязнет, пока не глохнет и не костенеет в вожделенном покое. Он проиграл. Он снова не смог дойти до конца. Сколько миль ему удалось покрыть в этот раз? Возвращайся домой, Медвежонок. Иногда у него заканчивается бензин. Иногда его рейс отменяют, или поезд берут в заложники, или он теряется в чаще – сотни и сотни сценариев, в которых что-то идет не так, с одним и тем же результатом. Он не может покинуть Дерри. Сегодня это не сон. Эдди вспоминает об этом, когда резко шмыгает носом и морщится от ввинчивающейся в центр лобной доли боли. Он вспоминает об этом, когда отключает дворники, выводит машину из кювета и возвращается на шоссе. Он вспоминает об этом, когда минует неприметный указатель: Добро пожаловать в Дерри! Здесь вам всегда рады. Я всегда буду ждать тебя. Сегодня это не сон, но какая, к черту, разница? Все всегда заканчивается одинаково. – Я знала, что ты вернешься. Это звучит без самонадеянности или издевки. В этом нет превосходства или покровительственных интонаций. Это просто констатация факта, хорошо известного им обоим. И тем не менее, это я знала, а не я рада. Эдди смотрит на нее – обрюзгшую, посеревшую, почти сливающуюся с застиранными простынями. Смотрит на ее смеженные отекшие веки – и на то, как она смотрит в ответ сквозь щелки между ними. Смотрит на бессильно сложенные на животе руки, на мокрое полотенце, опоясывающее лоб, на торчащие из-под него пакли седых волос. Она кажется такой больной – по-настоящему, взаправду больной, – и Эдди – Эдди не может не верить. Даже если все это уже было, было, было, было. Она кажется такой больной, и злость достигает своего апогея, бьет его прямо в центр солнечного сплетения, наступает сверху, прокручивается на остром каблуке. Как он мог бросить ее? Как он мог подумать о том, чтобы бросить ее? Он знал, что круг замкнется. Несмотря на все «даже» и «если». Так какая, к черту, разница? – Прости меня, мама. Запястье взлетает над покрывалом – бескостное, невесомое, полупрозрачное. Тонкие губы растягиваются в улыбке, так похожей на искреннюю. – Все нормально, Медвежонок. Иди ко мне. Я всегда буду ждать тебя. Он хочет верить. Хочет быть обманутым. Он не знает, есть ли жизнь без злости, без страха, ненависти и желания исчезнуть, без бесконечного обоюдного обмана, выродившегося в новую аксиому существования. Есть ли жизнь без всего того, что спуталось, диффундировало, пустило корни и стало тем единственным, что у него есть. Тем единственным, что он когда-либо знал. Его – и их – любовью. Одеяло холодное. Лоб его матери – тоже. В спальне пахнет лавандой, потом, нафталином и валерьяной. Особенно сильно валерьяной – кривовато слепленная пасхалка, не-такой-уж-скрытый знак, молчаливое смотри, до чего ты снова меня довел. Соня поворачивает голову – совсем немного и с явным трудом, – раскрывая глаза шире. Там, в них, тоже эта но я все равно буду любить тебя всегда улыбка. Эдди хочет обмануться. Он ерзает на матрасе, пытаясь занять как можно меньше места, чтобы не испачкать постельное белье одеждой. Скрип пружин тревожит вязкое безмолвие и пронзает полумрак мерцающими скотомами. – Ты принял свои таблетки? Его ладонь останавливается на покрывале в паре дюймов от ладони Сони. От нее веет холодом. – Да, мама. Это ложь. Это то, с чего все началось – сегодня, перед тем, как он вылетел за порог и швырнул наспех собранную сумку в багажник; или десять лет назад, когда вдали от дома убедился в ненадобности большей части из якобы прописанного и настоятельно рекомендованного; или двадцать, когда первые разноцветные пилюли ненавязчиво вошли в его жизнь, обосновавшись в тесных квадратных ячейках голубого пластикового бокса; или и того раньше, в гараже, на приколоченном к стене ящике с запчастями, когда его ноги не доставали до пола, а безликий Фрэнк пыхтел в недрах капота новы, изредка бросая на него странные взгляды и роняя в пропитанный машинным маслом воздух короткие фразы, ничего для Эдди тогда не значившие. Твоя мама очень, очень любит тебя. и Зря мы не купили тебе сестренку, как ты просил. и Все всегда заканчивается хорошо. Даже плохой конец для кого-то неплох. Помни об этом. Эдди помнит – помнит и понимает теперь. Он проживает этот цикл снова и снова – одна и та же ложь, один и тот же сон, – но время идет, и дьявол закрадывается в детали. Потому что даже если все это уже было, было, было, было, к тридцати он научился прятать свои таблетки вместо того, чтобы глотать. Соня умиротворенно вздыхает. Ее рука скользит по покрывалу, сдвигается на дюйм ближе к его руке. Становится холоднее. – Я рассказывала тебе про этот плед? Он дергается – правая часть комнаты тает в сером нечто, опоясанном радужной дымкой. Эдди медленно втягивает воздух через нос и жмурится. Радуга набирается яркости. – Нет. Тоже ложь. Но другого рода. Потому что даже если все это уже было, было, было, было, ему нравится эта история, и он готов выслушать ее еще пару тысяч раз. Соня проводит языком по губам. Влажный звук тонким лезвием разрезает тишину спальни. – Мы с твоим отцом познакомились почти сразу после моего переезда в Дерри. Я тогда только начала обустраиваться, заводить знакомства, и тут… он. Два года – два года Фрэнк пытался затащить меня на свидание. Упорный, настырный даже, и почти… пугающе обаятельный, – она смеется – не громче шелеста бумаги. – У меня не было шансов. Понятия не имею, как умудрилась держаться так долго. Она замолкает – пауза-передышка, пауза-интерлюдия. Эдди переводит дыхание тоже. Собирается с силами. – Ты очень похож на своего отца, Медвежонок. И – нет. К этому невозможно подготовиться. Это часть истории; Соня произносит эту фразу каждый раз – с неизменной нежностью, с тоскливым отчаянием, с болью, обещающей захлестнуть и похоронить под своей толщей. И каждый раз она бьет его в центр солнечного сплетения – в точку отсчета его злости, – сливается с ней, выворачивает его наизнанку. Эдди закрывает рот ладонью. Немой крик оседает на коже теплым паром. Холод отступает. – Когда я все-таки согласилась, он отвез меня к карьеру. Решил устроить пикник. У него был тот вечно чихающий драндулет с проигрывателем, который все время зажевывал кассетную пленку, хотя тогда та штука только набирала обороты… что ж, ему всегда везло выбирать все самое худшее. Она издает этот странный звук – сдавленный смешок, переворачивающий что-то в кишках Эдди, скручивающий их узлом, заставляющий его распахнуть глаза и уставиться в центр жидкой воронки фрактала-потолка. Он должен что-то сказать. Он ведь должен, правда? Должен разубедить ее в том, во что верят они оба? Он молчит. – Но мне нравилось все это. И его развалюха, и заедающая вертушка… думаю, с Фрэнком не могло быть иначе. Даже если тогда я этого не осознавала. В конце концов, мы добрались до того обрыва над ручьем посреди пустоши, и он сделал музыку погромче, а потом – потом достал из багажника потрепанную корзину и этот плед. Бледная рука вновь оглаживает покрывало, будто само прикосновение способно вернуть ее в тот день. Возможно, так и есть. Эдди не знает. Эдди никогда не испытывал ничего подобного. Наверное, поэтому он готов слушать эту историю бесконечно. – Это стало нашим любимым местом. Там никогда не было никого, кроме нас – по крайней мере, одновременно с нами. И это… ощущалось, будто во всем мире нас только двое. Неудивительно, что именно там он и сделал мне предложение. Весной, едва сошел снег. Мы сидели на этом потрепанном пледе, и твой отец вдруг улегся на живот, вытащил из кармана кольцо и позвал меня замуж, пока в его машине играла та песня из популярного фильма с Траволтой. – А ты? – шепчет Эдди, прекрасно зная ответ. Соня улыбается. Он не смотрит на нее, но слышит эту улыбку, как если бы она стрекотала накалившейся вольфрамовой нитью. – Я спросила: «насколько глубока твоя любовь?»* Она продолжает говорить – о том, как Фрэнк вскочил на ноги, оставив кольцо и куртку на пледе, как подошел вплотную к обрыву, как обернулся на нее с безумием в глазах и самой дикой улыбкой, что она когда-либо видела за всю их совместную жизнь. Она продолжает говорить, и Эдди рисует перед собой картину – слишком реальную, обоняемую, осязаемую; в лицо бьет ветер, и волосы скручиваются в крупные завитки из-за влажности, пока он вглядывается в центр жидкой воронки фрактала-потолка и видит там собственные ступни, балансирующие на краю, за которым начинается бездна. Он видел все это прежде. Он был там – возможно, большее число раз, чем Соня рассказывала эту историю. Возможно, большее число раз, чем она говорила ему о том, как он похож на Фрэнка. Возможно, большее число раз, чем он хотел закричать: нет, мама, я не похож на отца, потому что мой отец не был трусом, потому что мой отец любил тебя чище, потому что эта любовь не разрушала его изнутри, потому что он смог сделать тот гребаный шаг. – Он свалился с пневмонией почти на месяц, и я так злилась… Я так злилась. Я сказала «да» только в сентябре, когда его окончательно сняли с учета в госпитале. В ее голосе нет злости – скорее, бесконечное сожаление, и Эдди хочет спросить: это потому что ты тянула полгода, или потому что именно тогда начала превращаться в нынешнюю себя? Он не спрашивает. Он никогда не спрашивает. Она говорит о том, что в этом одеяле они забирали его из роддома – и Эдди пытается представить пищащий клетчатый комок в руках улыбающегося Фрэнка, гнездо из ткани с двумя бусинами глаз в глубине, крошечное сморщенное существо, однажды выросшее и ставшее им; она говорит о том, как счастливы они были – и Эдди верит, как если бы помнил это тоже; она говорит, и говорит, и говорит, а он все думает, и думает, и думает; это никогда не приводило ни к чему хорошему – не приводит и сейчас. Он накрывает ладонью запястье Сони, когда она замолкает и тяжело дышит, срываясь на редкие хрипы. Ее пальцы слабо шевелятся в его руке, согреваются, расслабляются. Полотенце на бледном лбу, должно быть, давно высохло. Запах валерьяны наливается сочностью в звенящей тиши. Эдди моргает и морщится от щекотки. Прочерченные влагой дорожки от уголков глаз к ушам обдает холодом. Ему всегда так чертовски холодно. Возможно, потому что этот холод не извне. – Я люблю тебя, Медвежонок, – лепечет Соня, соскальзывая в сон. Серое лицо разглаживается, черты смягчаются, будто она приняла свою пилюлю безмятежности. Эдди не отказался бы от одной такой тоже. Наверное, тогда он не пытался бы сбежать. Хотя бы во сне. Наверное, тогда – хотя бы во сне – ему бы это все же удалось. Он сжимает ее пальцы крепче, рвано выдыхая через нос. Моргает. Морщится от щекотки. – И я тебя, мама.

***

Вещь, которую Эдди узнаёт о Ричи: он всегда опаздывает на десять минут. Или приходит на десять минут раньше. Середины не существует. Эдди правда любит постоянство; окей, он думает, что любит его – в какой-то мере оно стало вынужденной мерой, единственной вещью, способной удерживать тревожный хаос, нанизанный на кости его скелета, в шатком подобии покоя. Он привык к нему. И он привык любить то, к чему приходится привыкнуть, потому что так легче, потому что это часть блядского постоянства, потому что это очередная спираль, замыкающаяся в ленту Мебиуса. И все в порядке. Он в порядке. Даже если Майк называет его маньяком стабильности, что, по сути, является лишь смягченной версией приклеившегося к нему ярлыка контрол-фрика, Эдди уверен: ему так лучше. То есть, он не знает альтернатив. И еще – он в порядке. Значит, все хорошо, так ведь? Как бы то ни было, его утренняя рутина, часть того самого пресловутого постоянства – нечто, чем он действительно дорожит. Сотрудники старшей школы Дерри подтягиваются на работу за полчаса до начала занятий – в среднем, разумеется; как и везде, здесь существует эта амплитуда, на одном из полюсов которой охранник, и сразу за ним – шагающий по дышащим прохладой и наполненным стрекотом только что включенных ламп коридорам Каспбрак. Далее по списку – кофе, проверка почты, пара-тире-десять минут на r/WorldHistory, пара-тире-пятнадцать на r/socialscience и – если писем немного, а он решает побаловать себя – пробежка по r/paleonews. К этому времени микромирок за дверью его каморки-слеш-кабинета начинает оживать, наполняться топотом, голосами, прочими звуками естественного-и-не-совсем происхождения. Кофе успевает остыть, так что он выливает остатки и готовит новый, заведомо зная, что едва ли допьет его до звонка, но закрывая глаза на единственное проявление расточительства, позволяемое исключительно по утрам. Ну, потому что это утро, отвалите. И вот где, вот где начинается лучшая часть – зачеркнуть; не лучшая, но приносящая удовольствие – зачеркнуть; не приносящая удовольствие, но разбавляющая рутинность его рутины, ассимилирующаяся с ней, но умудряющаяся оставаться чем-то самобытным. Даже под конец четвертой недели. Господи боже, думает он, сверяясь с часами и разворачиваясь к узкому окну с видом на мусорку у крыльца. Целых четыре недели. Там, роющийся в сумке на ходу и заплетающийся в ногах, его личный кошмар, публичный шут и противоположный полюс амплитуды – Ричи, взбегающий по лестнице за пять минут до начала первого периода, что ровно на десять позже крайнего допустимого времени прибытия на борт по мнению его воспитанных не в сарае коллег. Он всегда спотыкается на предпоследней ступеньке. Всегда нелепо взмахивает руками и удивленно выпучивает глаза, едва не теряя очки и ловя их на самом кончике носа. Всегда проводит пятерней по спутанным волосам – тогда же, когда Эдди щурится и делает глоток свежезаваренного кофе, обжигая кромку нёба над зубами. Это – его свежая константа. Заключительная точка в доброе утро, ублюдок! Вселенной. Кусочек паззла в картине обновленного постоянства. Но даже Вселенная порой дает сбои. Полюса смещаются, константы мутируют в переменные, и Эдди внезапно слышит свист за спиной, пока вешает замок на подогнанный к парковке велосипед. Сегодня Тот Самый день. – Отличный жеребец, Спагетти. Дерьмо, думает он, испытывая острый дефицит кофе для продолжения этого толком не начавшегося разговора. Конское дерьмо, думает он, понимая, что не сможет не продолжить. – Не называй, блять, меня так, – шипит Эдди. Потому что – да, еще слишком рано для студентов, и нет, они еще не в здании, но он уже попал под влияние атмосферы. – И что-то я не вижу тебя за рулем мустанга, так что не выпендривайся, придурок. Ричи давится смешком и вскидывает ладони в защитном жесте. На нем рубашка с узором из волн-радиоимпульсов-или-что-там-еще Joy Division прилепили на обложку своего альбома в семьдесят девятом. – Вообще-то, я его продал, – он поводит плечами, то ли ежась, то ли поправляя пиджак, шмыгает и засовывает руки в карманы. – Перед переездом. Неожиданный порыв ветра швыряет непослушные вихры ему в лицо. Он фыркает и пытается сдуть их в ответ. По спине Эдди бегут мурашки, хотя ему почему-то совсем не холодно. Он моргает и хмурится. – У тебя… реально был мустанг? – Ну да, – Ричи жмет плечами снова. Дергает ремень сумки, склоняет голову к плечу. Щурится против солнца. – А чего продал? – Не хотелось… выделяться. Эдди смотрит на него. На его рубашку и огромные очки в толстой оправе. На Челюсть и Плечи. – Ну разумеется, – он закатывает глаза и дергает замок на велосипеде в последний раз, прежде чем направиться к крыльцу. – Он был омерзительно красным, да? – Что… откуда?.. Ричи провожает его удивленным взглядом, пока не подрывается с места у перил и не следует за ним. Ну разумеется, думает Эдди, поджимая губы и вскидывая брови вместо ответа. – Не омерзительно, – запоздало бормочет Ричи, пристраиваясь рядом. – Просто… красный мустанг. Эхо их шагов пружинит от стенок шкафчика и стен. Избыток звука. Недостаток прохлады. Постороннее вторжение. Эдди прислушивается к себе, в бессильном замешательстве признавая отсутствие следов беспокойства-или-что-там-еще он должен был бы найти. – Утешай себя, – бросает Каспбрак, жмурясь, когда лампы с жужжанием включаются в полную мощность. – Что заставило тебя припереться сюда в такой час? – М-м… рано лег, рано встал. Ну, знаешь, как это бывает. Ричи неопределенно шевелит локтями, не вынимая рук из карманов. Эдди косится на круги под его глазами – те, что не встретишь у любителей лечь пораньше. Это простая вежливость, думает он, с усилием переводя взор на коридор перед собой. Рядовой обмен любезностями. Обычный смол-ток. Он сглатывает очевидный вопрос, сглаживает скепсис, проводя большим пальцем по коже над переносицей. Это не его дело, в любом случае. – Готов к большому дню? Ричи сутулится и поддевает очки. Его губы искривляются в коварной усмешке. – Если ты об обращении к юным падаванам офф-офф-офф-бродвея, то нет. Никакой напыщенной речи. – Что, даже без стопки с подсказками? Эдди шутит – но только отчасти. На последнем заполненном развороте его ежедневника красуется скрупулезно проработанный свот-анализ – так, на случай особо активного сопротивления. Чего еще ожидать от руководителя клуба дебатов? Это его стиль! И тем не менее. Он бы ни за что в этом не признался. Не Ричи, по крайней мере. – Люди поговаривают, что я хорош в импровизации, – Тозиер скалится, имитируя самый отвратительный шотландский акцент из всех, что ему доводилось слышать. Эдди закусывает щеку, сдерживая смех. – Должно быть, они никогда с тобой не общались. – Возможно, не так близко, как некоторые… Они замирают – одновременно, со скрипом подошв ботинок о вымытый тускло поблескивающий пол. Ричи захлопывает рот так сильно, что стук его зубов резонирует в воздухе. Каспбрак шумно вздыхает, глядя на спасительную дверь своего кабинета. – Продолжай в том же духе, и я смогу позволить себе досрочный выход на пенсию. Ричи усмехается. Напряжение покидает его плечи, и Эдди испытывает короткую вспышку не-совсем-приятного-раздражения, а затем думает: вот же дерьмо. – Надеюсь, вы ведете счет, мистер МакДак, – говорит Ричи, задерживаясь между двумя проемами. Они оба задерживаются. Зачем-то. Почему-то. Ради чего-то. Эдди ненавидит это. – Мой бассейн с деньгами будет таким огромным, что однажды я утону в нем и никогда больше не буду вынужден лицезреть твою персону. На этот раз Ричи смеется в голос. Из-под оправы очков выползают морщины, и Эдди почти отворачивается. Почти пропускает этот идиотский жест – «бросок в корзину», неожиданно завершаемый сжатым кулаком, поднесенным к губам. Он не отворачивается и не пропускает. Ричи дует в кулак, распрямляя ладонь. Воздушный поцелуй без самого поцелуя. – Все что угодно для вашего буржуазного величества, – он подмигивает ему – и в следующий момент ныряет в свой кабинет, закрывая дверь. Эдди выдавливает невнятное никто так не говорит, осёл и следует его примеру. Он движется медленно – медленнее, чем обычно, – промахивается сумкой мимо стула для посетителей, не сразу попадает по кнопке включения кофемашины, забывает проверить степень чистоты чашки. Все, на что ему хватает сил – рухнуть в кресло и прижать холодные пальцы к пылающим щекам. Он не может поверить, в какой ходячий беспорядок успел превратиться за четыре недели. Господи боже, думает он, вздрагивая, когда кофейный автомат издает пронзительный писк. Всего четыре недели. Эдди обжигается первым же глотком, не заходит на r/paleonews и упорно игнорирует банку у монитора до самого начала занятий.

***

– Ни за что! Естественно, все не могло сложиться просто. Как будто он реально на это надеялся. Проблема в том, так оно и было. – Послушай… Абра, – Эдди вздыхает и откладывает блокнот. Упирается локтями в стол. Сдавливает переносицу, прогоняя резь в глазах. – Я понимаю, это звучит нелепо. В конце концов – где мы, а где эти… актеры. Он морщится. Абра напротив него морщится тоже – и внезапно это вызывает у него улыбку, которую Эдди стирает подушечкой пальца. Ему нравится Абра. Она присоединилась к клубу в прошлом году, будучи второкурсницей, и проявила себя невероятно способной студенткой. Ее рассуждения пестрели фактами и логическими доводами; она умело формулировала тезисы, мастерски петляла по лабиринтам умозаключений, искусно вела за собой слушателей и, в общем и целом, обладала всеми необходимыми навыками для успешной карьеры спикера. Ну, или почти всеми. Всеми, кроме одного, отправившего ее на скамейку запасных до лучших времен. Эдди очень, очень хочет верить в то, что лучшие времена наступили. Эдди готов поставить любые деньги на то, что именно этот чертов упущенный навык – причина ее праведного негодования. – И я о том же! – Стоун дергает себя за тугой жгут косички и выпячивает подбородок, уверенно выдерживая зрительный контакт. Эдди снова думает о навыке. У него спирает в горле. – И тем не менее, – он прокашливается и вновь косится на блокнот с вычеркнутыми фамилиями. – Нельзя игнорировать очевидное. И очевидное заключается в том, что нам катастрофически не хватает участников. Он обводит взглядом преимущественно пустой класс и сглатывает вздох отчаяния. Не то чтобы он был удивлен. То есть – это повторяется, каждую осень, снова и снова, так что он привыкает. К тому, что некоторые кандидаты успевают передумать еще до первого собрания. К тому, что некоторые записываются исключительно из соображений накопления необходимых академических часов, не собираясь ничего посещать и надеясь вымолить зачет ближе к концу семестра – и что ж, удачи вам, засранцы. А еще к тому, что некоторые вообще не в курсе своего попадания в список. Я и понятия не имел, мистер Каспбрак. Наверное, это розыгрыш, мистер Каспбрак. О, это все проделки моих друзей, мистер Каспбрак. Ха-ха-ха. Классика комедии. Как бы то ни было, кроме Абры перед ним сидит Гордон Лашанс – золотой мальчик, лучший бэттер Дерри Хай и Приятный Сюрприз, будущий выпускник, неожиданно заинтересовавшийся социологией минувшей весной и имевший честь получить приглашение в клуб лично от Эдди. Ну, потому что Эдди не разбрасывается потенциальными кадрами, а еще потому что он в тайне надеялся, что Наиболее Вероятный Король Зимнего Бала повысит степень привлекательности секции дебатов среди сверстников. Очевидно, он ошибался. Последняя занятая парта у стены маячит светлой макушкой ссутулившейся Кэрри Уайт. Кэрри… пишет хорошие эссе. И не нарушает дисциплину. Наверное, потому что едва ли раскрывает рот в принципе. Но дело в том, что ее фамилии нет в списке, поэтому, когда она проскальзывает в кабинет в начале собрания, Эдди невольно думает: о боже, дай мне сил, – за что тут же отвешивает себе ментальную затрещину. Хотя это не значит, что он начинает думать иначе. В общем, Эдди не шокирован. Разочарован? Возможно. Расстроен? Вероятно. Нуждается в кофе? Определенно. Отель? Триваго. Абра тоже озирается по сторонам. Ежится, встречаясь взглядом с завесившейся волосами Кэрри. Закатывает глаза на фирменную кривоватую усмешку Гордона, которая вполне могла бы быть отрепетированной перед зеркалом, не будь Лашанс таким… Лашансом. – Ну… не все так плохо, – она натянуто улыбается, несмотря на поддающиеся гравитации плечи. Эдди испытывает приступ обреченной благодарности. – Нас ведь трое. Это… уже команда! – В теории… ты права. Не хватает только таймкипера. – Разве мы не можем чередоваться? – подает голос Гордон, задумчиво почесывающий бровь. – Спикеры ведь выступают поодиночке, так? То есть, любой из оставшихся может следить за временем. Абра вскидывает голову, таращится на Эдди с надеждой, от которой у него сводит желудок. Он очень хочет согласиться. Правда. Но у него есть проверенная временем методика. А еще официальный школьный регламент о минимальном количестве членов клуба, чтоб его. – Это… не лишено логики. Но тренировки проходят продуктивнее, когда оба слушателя полностью вовлечены в процесс. Это сильно помогает в процессе обсуждения, и вообще… – он вздыхает, с сожалением заглядывая в пустую кружку. – В идеале нам нужна еще одна команда. По крайней мере, на период активной подготовки к первым соревнованиям в январе. – Значит, четверо? – Гордон осматривается, разворачиваясь обратно с куда менее воодушевленным выражением лица. – Мы могли бы подождать, – пробует Абра, нервно загибая уголок тетради перед собой. – Мы могли бы, если бы забыли о том, что на дворе октябрь, а в списке кандидатов – один отказник, одна «жертва прикола» и один Джон Смит. И вы. Он звучит жалко и ненавидит это – так же сильно, как вид Абры, сутулящейся и сжимающей руки в кулаки. – Но почему из всех клубов мы должны объединиться именно с драмкружком? – говорит она – настолько тихо, что Эдди едва разбирает слова за шумом, доносящимся из открытого окна. – Я не думаю… не думаю, что смогу выйти на сцену. И – ну, вот оно. Будто Эдди не сломал над этим голову за прошедшую с момента заключения гребаного пакта неделю. Будто АБРА не занимает большую часть графы «угрозы» в его сраном свот-анализе, почти вытесняя эксплуатация детского труда и нервный срыв из-за Ричи. – Потому что они столкнулись с той же проблемой, – он закрывает ежедневник и отодвигает его на край стола, подаваясь вперед и отчаянно пытаясь поймать взгляд Стоун. – Абра, я хочу, чтоб ты понимала, что все это совершенно добровольно. То есть – нас очевидно распустят, если мы не найдем еще хотя бы чет-… двоих, но кроме этого… возможно, тебе и не придется никуда выходить. Возможно, все роли достанутся другим. – Или тебе дадут роль дерева, – вставляет Гордон, пожимая плечами под скептическими взорами Эдди и Абры. – А что? Я вообще был черепом в шестом классе, когда мы ставили «Гамлета»… – Вы ставили «Гамлета» в шестом классе? – Вообще-то, большинство ребят были из восьмого. Просто им нужен был кто-то поменьше с правильными чертами для грима черепа. – А как же реквизит? – едва слышно уточняет Кэрри, и Горди неуверенно проводит ладонью по шее. – Постановщик решил, что череп должен смеяться. Ну, типа, для большего эффекта… Океюшки, думает Эдди, решая не обрабатывать эту информацию дольше двух секунд. Отменять миссию в последний момент кажется на самой удачной идеей. – Я… попробую, – оживает вдруг Абра, решительно выпрямляясь и снова дергая себя за косичку. – Не уверена, что смогу, но если все же… значит, мое место в команде заслужено. Она улыбается – немного напряженно, но бесстрашно, вопреки собственным словам и тому смыслу, что она в них вкладывает. У Эдди тяжелеет в груди. Он хочет сказать, что никто не заслуживает места в команде больше нее, но также он знает, что она права. Черт возьми, он действительно ненавидит это. Его телефон сигналит о новом письме, как только дверь закрывается за Кэрри, которая соглашается присоединиться к драмкружку неожиданно быстро – если, конечно, скромный кивок можно счесть за активное согласие. Эдди щурится, разглядывая уведомление, цокает языком и подходит к окну. От: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: фан-клуб Умберто Эко как прошло, Эдс? – Как прошло? Он вздрагивает, оборачивается к просунувшей голову в проем Бев и вздыхает, облокачиваясь о подоконник, чтобы набрать ответное письмо. – Как прошло… что? – Собрание, милый, собрание, – Марш, успевшая проскользнуть в кабинет и запрыгнуть на ближайшую парту, болтает ногами и едва ли не вибрирует от предвкушения. – Особенно та его часть, где вы обсуждали Великий Заговор. – А ты-то откуда знаешь? – возмущенно шипит Эдди, убирая телефон в карман и награждая ее возмущенным взглядом. – Бен, – она дергает плечами, и Каспбрак фыркает, потому что – ну разумеется. Никаких секретов в этой гребаной школе, думает он, засовывая блокнот под мышку и направляясь к выходу. – Кофе? – он гасит свет, вынуждая Марш последовать за ним, нарочито долго возится с ключами от аудитории, фыркает снова, когда сотовый издает очередной сигнал. – Уход от темы не засчитан. И я только что выпила свой, но компанию составлю. Эдди достает мобильник, но только чтобы поиздеваться над Бев. И совершенно точно не пытается не фыркнуть в третий раз. Он ощущает себя неожиданно перегруженным, переполненным даже, но это не новость. Особенно когда всего… слишком много. Господь, дай ему сил. И кофе.

***

От: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re: фан-клуб Умберто Эко Учитывая твои познания в области этикета деловой переписки, я начинаю реально переживать за качество будущих эссе своих студентов. Касательно вопроса: свою часть я выполнил. Как продвигается с юными воннаби Аллеи Славы? ________ С уважением, Эдвард Каспбрак, Доктор Исторических наук, преподаватель, Старшая Школа Дерри Кому: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re[2]: фан-клуб Умберто Эко добрый день, эдуардо, искренне раскаиваюсь в собственном невежестве. дело в том, что мое удостоверение членства общества зануд завалялось где-то на антресолях как-жаль-что-мне-поебать-шкафа. прошу прощения и надеюсь на понимание! p.s.: рад знать, что любители поболтать оказались легки на подъем. виват! ________ с наилучшими пожеланиями, ричи тозиер, которому лень заполнять это дерьмо. От: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re[3]: фан-клуб Умберто Эко Во-первых, иди на хер. Во-вторых, ты не ответил на вопрос, мудила. В-третьих, что за херня у тебя в имени ящика? Идиот. P.S.: сходи на хер еще раз. ________ С уважением, Эдвард Каспбрак, Доктор Исторических наук, преподаватель, Старшая Школа Дерри Кому: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re[4]: фан-клуб Умберто Эко дорогой эдвард, результаты переговоров с будущими звездами рекламы хлопьев и средства от простатита будут оглашены сразу после окончания собрания. благодарю за внимание, уделенное адресату ваших писем. спешу заверить, что необходимые требования к наименованию (включая: имя, место работы), предъявленные глубокоуважаемым доктором бэггинсом, были соблюдены. при наличии жалоб советую обращаться к топ-менеджеру нашего заведения (читать: вышеупомянутому доктору бэггинсу). p.s.: это приглашение? p.p.s: приятно, что ваше уважение все еще со мной. ________ искренне ваш, и их, и вон тех тоже, ричи тозиер, _вставить нишевую инфу, которую все равно никто не читает_ От: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re[5]: фан-клуб Умберто Эко Я тебя презираю. ________ Эдвард Каспбрак, Настоятельно советующий Вам пойди в зад. – Кхм… мистер Тозиер? Ричи вздрагивает и блокирует телефон. Чертовы театралы. Чертова затея. Следовало заставить Бена разбираться с этим вместо… – Да, простите. На чем я остановился? Он поправляет очки, облокачивается о борт сцены и поднимает голову, лицом к лицу сталкиваясь с Проблемой, заставившей его зависнуть в гребаном зале на сорок минут. Сорок пять, если верить цифрам на экране. Блеск. – На том же, на чем и предыдущие четыре раза, – блондинка в первом ряду закатывает глаза и взмахивает вьющимися волосами. – На идиотской идее объединения с ораторским клубом. Ричи цокает и потирает лоб. Ричи думает: точно. И как я мог забыть. Было бы проще, если бы он не знал, что сказать. Было бы проще, будь ситуация по-прежнему безвыходной. Проблема в том, что выходов теперь несколько. Проблема в том, что театралы, по всей видимости, ребята весьма неорганизованные. Или ленивые. Или не умеют писать. Ричи, вообще-то, и сам не фанат бюрократии, однако это не значит, что он ожидал увидеть на собрании дюжину учеников вместо пяти. Потому что сплетни и акция «приведи друга» работают явно лучше, чем объявление о наборе на стенде в главном коридоре. Проблема в том, что, будь на его месте Бен, все закончилось бы еще четверть часа назад. В силу своей правильности тот бы пытался настоять на осуществлении сделки, в силу мягкосердечности уступил бы мнению детей, и – вуаля! Драмкружок в шоколаде, Эдди в ярости, Бен в экзистенциальном кризисе, и – что самое замечательное – ничего из этого его не касается. Проблема в том, что ему действительно плевать на театр. Он даже не знает этих детей – ладно, он знает Линду, блондинку из первого ряда, но только потому что она болтает больше всех. Он всего-то хочет иметь доступ к радиорубке, а вся эта заваруха – так, сайд-квест забавы ради. То есть – это было забавно до тех пор, пока обе стороны находились в равном патовом положении. Это было забавно, пока не оказалось игрой с очевидным перевесом сил. Это было забавно, пока у него была очевидная миссия без путей отступления. Телефон вибрирует снова. Ричи не смотрит на экран, но перед его взором вдруг проносится молниеносная очередь едва различимых картинок: густые брови, сдвинутые к переносице, неестественно черный кофе в белоснежной кружке, ладонь с крепко зажатой ручкой, порхающая над страницами ежедневника, снова ладонь – на груди Бена, скрытой темным фартуком, снова брови, искривленные в комичной смеси раздражения и веселья… Ричи вздыхает и прикрывает глаза. Ричи думает: давай, Тозиер. Ричи думает: сделай то, что получается у тебя лучше всего. – Что ж, Линда, жаль тебя расстраивать, но эта «идиотская идея» продиктована оттуда, – он беспечно жмет плечами и выставляет палец вверх. Ребята хмурятся и поднимают головы. – Богом? – шепчет сидящий за Халлек старшеклассник, и Ричи приходится поджать губы, чтобы не рассмеяться. – Нет, э-э… Крис. Разве что так в вашей школе принято обращаться к мистеру Денбро – тогда прошу прощения, я все еще привыкаю к местным порядкам, – он снимает невидимую шляпу и использует паузу для того, чтобы натянуть на лицо самую убедительную улыбку из своего арсенала. – Так или иначе, каждый, кто рассчитывает на нечто большее, чем «кушать подано», должен попробовать себя в дебатах. – В чем смысл? – стонет Линда, всплескивая руками и оглядываясь на других шушукающихся студентов. – Я имею в виду, если бы мне хотелось толкать убедительные речи по таймеру, я бы нанялась в «магазин на диване». Кто-то смеется – ропот обрастает звучанием, цепной реакцией прокатывается от передних рядов выше, спотыкается о парочку готов, которые выглядят так, будто терпеливо ожидают начала оккультного ритуала. Ричи хмыкает и поправляет очки снова. По крайней мере, они купились. – Знаешь ли ты, сколько получают ведущие телемагазинов? – он цыкает и сцепляет пальцы в замок за спиной, прогуливаясь вдоль сидений. – Больше, чем я. Или мистер Денбро. Возможно, даже больше, чем твои родители. И дело не столько в милой мордашке, сколько в том, что эта мордашка умеет толкать убедительные речи по таймеру. Он поднимается на подмостки, доходит до центра и садится, свешивая ноги. Он видит, что завладел их вниманием – даже Линда неотрывно наблюдает за ним, все еще скептически хмурясь и постукивая пальцами по колену. Он вдруг снова думает о черном кофе в белой кружке. О невпечатленном фырканье. О кастомизированной специально для него подписи в конце письма. – Я не знаю, чего каждый из вас хочет от театра. Не знаю, что вы получите в итоге. Возможно, вы научитесь чему-то, чего не умели прежде – очевидно, в этом весь смысл, если я вообще хоть что-то понимаю во внеклассном образовании. Но в жизни, как и здесь, важно уметь импровизировать. Важно знать, как говорить, но куда важнее – что. Ведь мы сейчас не обмениваемся голосами. Мы обмениваемся мыслями. И моя мысль в том, что если ты хочешь быть услышанным – ты должен думать не только о том, как заставить людей слушать, но и о том, что именно они услышат в итоге. Хэдшот, думает Ричи, наслаждаясь тишиной, в которую погружается зал. Он смотрит вперед – дальше, поверх дюжины голов, в бархатную тьму – и чувствует, как тьма всматривается в него в ответ. Это пугает и вводит в транс; это похоже на откровение – и почти становится им, но внезапно Линда кашляет в кулак, и наваждение исчезает. – Но почему клуб дебатов? Это же так… скучно. Ричи с внезапной ясностью понимает, что не хочет врать – не сверх дневной нормы, не больше тех вещей, о которых он врет на регулярной основе. Он взвешивает идею о том, чтобы раскрыть часть истины, задвинуть мотивационный спич о взаимовыручке, альтруизме и прочем дерьме – а затем вдруг опять думает о черном кофе. – Сможешь ли ты за минуту аргументировать свою точку зрения, оперируя прямыми фактами и примерами? Линда хлопает глазами, открывает рот – и закрывает его вновь, откидываясь на спинку кресла и опуская голову. Она скрещивает руки на груди, и это самый лучший аналог белого флага, на который он мог рассчитывать. – Вот и славно. Можем вернуться к данному разговору, когда кто-нибудь из вас обзаведется необходимым навыком. Если, конечно, этот кто-то пройдет отбор. Он спрыгивает со сцены и усмехается второй волне ропота и тому, как Халлек резко выпрямляется и подается вперед. – Отбор? – Крис неуверенно чешет лоб. Потом макушку. Затылок. – Типа… туда еще и не всех берут? Ричи улыбается шире и ловит взгляд Линды – всего на секунду, но даже эта секунда стоит ему немалой выдержки. Это часть шоу, напоминает он себе, сжимая свободную ладонь в кулак. Ты теперь тоже в этом варишься, так что терпи, парень. – Только лучших. Возбуждение вспыхивает с новой силой, и он позволяет ребятам увлечься друг другом, проверяя телефон. Его улыбка надламывается – трескается, западает глубже, смягчается по краям, расползается от уголков глаз к вискам. Это часть шоу, напоминает он себе. Только часть шоу. От: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re[6]: фан-клуб Умберто Эко Погоди, что значит «после окончания»? Почему так долго? ________ Все еще без уважения, Эдвард Каспбрак Кому: ekaspbrak.dhs@gmail.com Тема: Re[7]: фан-клуб Умберто Эко прошу прощения, отвлекся на мысли о вашей мамаше. и советую запастись успокоительным ввиду скорого визита делегации решительно настроенных и не имеющих ни малейшего представления о дебатах потенциальных лауреатов золотой малины. ________ жду ответа как соловей лета, ричи тозиер.

***

– То есть, никто на самом деле не пил чай? Эдди прикрывает глаза и позволяет себе медленный вздох. Да ладно тебе, думает он. Каждый год одно и то же. Пора бы привыкнуть. – Нет, Джеймс. «Чаепитием» оно было названо в честь сопротивления «Чайному закону», положившему начало бунту, в результате которого колонистами был уничтожен груз чая в Бостонской гавани. Джеймс чешет щеку и перекатывает кончик колпачка ручки из одного угла рта в другой. Эдди внутренне содрогается и сжимает маркер в кулаке. – Я думал, «Чайный закон» обязал их пить чай в четыре часа, или типа того… По классу прокатывает волна неуверенного смеха, и Эдди натянуто улыбается, качая головой. Это травма на всю жизнь, думает он, разворачиваясь к доске и выписывая дату протеста. Наверное, поэтому я предпочитаю кофе. – «Чайный закон» предоставлял Ост-Индской компании льготы на торговлю чаем в североамериканских колониях, что, в свою очередь, ущемляло права колонистов и подчеркивало их зависимость от метрополий, – он защелкивает крышку маркера одновременно со звонком и возвращается к столу, быстро оглядывая собирающихся учеников. – Мы вернемся к этому на следующей неделе. Советую просмотреть параграф, посвященный предпосылкам войны за независимость. Нас ждет дискуссия о «Принудительных актах». – Звучит как один из них, – бормочет пробирающийся к двери Уилл – несправедливо почти-шестифутовый для фрешмена питчер и главный любимчик Бауэрса еще со средней школы. Пара его приятелей, плетущихся следом, гогочут и отбивают друг другу пять. Эдди старается оставаться объективным. В конце концов, он профессионал. – Замечательно, потому что я буду безмерно счастлив выслушать твою точку зрения в понедельник. Он правда, правда старается. Уилл стонет. Каспбрак закусывает усмешку и подхватывает сумку, дожидаясь, пока аудитория опустеет. Все во имя любви к истории, говорит себе он, и, в общем и целом, это не ложь. Он слегка вздрагивает, обнаруживая в своем кабинете Адриана, который вскакивает из-за стола, задвигает его кресло на место и перемещается к стене. Эдди закатывает глаза и проходит мимо – к потрепанному жизнью листку с печатным Чертово Чаепитие, – перечеркивая четыре жирных черточки по диагонали. Бинго. За его спиной раздается характерное паф-ф-ф, и Эдди заставляет себя задержаться взглядом на недо-постере. Вторжение в чужое личное пространство никогда не было его вредной привычкой. Любопытство, с другой стороны, не относилось к числу сильных качеств. Так какого хрена?.. – Волнуешься? На этот раз это пф-ф-ф – фырканье из разряда сигнальных флажков, которое так и кричит: я собираюсь соврать, и я знаю, что ты знаешь, что я сделаю это, но пожалуйста, пожалуйста, подыграй. – Вот еще… а вы? Хитро. Предсказуемо. – Нет, – ложь, – да и с чего бы? Это твой первый урок, не мой… – не совсем ложь, – …к тому же, если что-то пойдет не так, ответственность буду нести не я, – наглая, отвратительная ложь. Адриан косится на него – затравлено, с плохо скрываемой паникой во всем облике; его плечи едва уловимо подрагивают в этой У Меня Все Под Контролем позиции, прежде чем он сдается и вновь тянется к ингалятору. Эдди поджимает губы и тактично отводит взор, бесцельно перебирая вещи на столе, когда очередное паф-ф-ф вторгается в его сознание, пронзая мышцы спины колючей судорогой дежавю. – Не злоупотребляй этим делом, – он слабо машет в сторону Меллона, по-прежнему исследуя идеально прибранную поверхность столешницы. Не то чтобы его чрезмерно волновало состояние Адриана. В конце концов, он не его мамочка. Но ему слишком хорошо известны последствия передозировки, и меньше всего он мечтает провести свой обед за оттиранием чужой рвоты от доски в аудитории. С каждым таким паф-ф-ф риск пропустить ланч возрастает, и Эдди насчитал уже четыре за сегодня – опять же, не то чтобы он считал, и вообще – ему плевать, неужели не ясно? – Я в норме. Я готов, – Адриан кивает – скорее, самому себе – и одергивает полы пиджака. Слишком большого, по мнению Эдди. Как что-то, что могло бы быть с плеча Ричи – если бы Ричи косил под хипстера. О мой бог, заткнись, думает он, решительно хватая ключи и направляясь к выходу из кабинета. – Тогда вперед, – он оборачивается у двери и склоняет голову набок, – пришла пора боевого крещения. Меллон сглатывает и послушно следует за ним, шагая так бесшумно, что Эдди то и дело приходится проверять, не дезертировал ли он по дороге. Чужой страх щекочет ноздри и горло пузырьками смеха, но Каспбрак быстро одергивает себя. На мгновение он возвращается на без малого два десятка лет назад, к своей первой практике в старшей школе; его лицо обдает холодом, перед глазами маячит кафельная плитка туалета и бледное отражение в заляпанном зеркале, грудь сдавливает, потому что он не может дышать, он не может дышать, он не может… – Хэй… ты ведь уже проходил стажировку в бакалавриате, так? – пальцы зудят от потребности стереть фантомную влагу со лба, и он сжимает в них ежедневник до следов от ногтей на мягкой обложке. – Да, в Уотервилле… среди пятых-шестых классов, – Адриан взмахивает рукой и неловко поправляет идеально уложенную челку, уставившись на носки собственных ботинок. – Тогда тебе не о чем беспокоиться. Фрешмены ненамного старше, так что можешь быть уверен: они не кусаются. Ложь. Фрешемены… эти едва переступившие порог Школы Для Тех Кто Круче и пока не обремененные гнетом предстоящих выпускных экзаменов дикие звери, вырвавшиеся из клетки Ты Еще Слишком Мал Для Этого Дерьма, готовые прогрызать любую материю на своем пути, будь то неумолимо соскальзывающее одеяло родительской опеки, или исполосованные следами обуви стены проклятой альма-матер, или плоть – настоящая человеческая плоть неугодных однокашников и ненавистных учителей. Бауэрс был фрешменом, когда собрал свою шайку и стал настоящей костью в горле Эдди и его друзей. Эдди был фрешменом, когда начал понимать, насколько он задыхается под крышей отчего дома – и насколько он далек от реальной возможности его покинуть; когда начал понимать, кто он такой – насколько он неправильный и грязный, выражаясь словами его дорогой пребывающей в сладком неведении матушки; когда начал понимать, что ему придется смириться и жить с этим так долго… Он выныривает из мыслей о времени – пугающе бесконечном, душащем и дышащем в затылок, – потому что Адриан усмехается. Эта усмешка из разряда сигнальных флажков, так и кричащая: я знаю, что ты соврал, но подыграю тоже, потому что так будет легче каждому из нас. – Надеюсь, – он проводит ладонями по джинсам. Слишком узким, по мнению Эдди. Как что-то, что Ричи никогда бы не надел, и черт возьми, какого хера он опять об этом думает? – Эти брюки слишком дорогие для того, чтобы портить их заплатками. – Поверь, если что – они будут целиться в шею, – Эдди закатывает глаза, но Меллон вдруг крупно вздрагивает, и это явно не тот эффект, которого он собирался достичь путем идиотского напутствия. – И кстати, у меня есть к тебе одна… просьба. Нужно сообщить студентам об экскурсии в портлендский музей в следующую субботу. Лучше сделать это сейчас, чтобы у них было около двух недель для сбора подписей родителей, так что чем раньше, тем лучше. – Я думал, у вас только что был урок у параллельного класса. По расписанию, – Адриан хмурится и заглядывает в свой блокнот. – Разве вы не сказали им об этом? Эдди жмет плечами и отводит взгляд. – Забыл. Ложь. Любая новость распространяется здесь со скоростью вируса; то, что знает пара человек, к концу дня будет известно всей школе – и не важно, об учениках речь или о преподавателях. К тому же, все любят экскурсии. А еще все любят гонцов с хорошими вестями. Два и два. Элементарная математика. Адриан хмыкает. Очередной сигнальный флажок: я вообще не понимаю, что происходит. – Ладно, – он останавливается напротив двери в аудиторию, слегка ошалелым взором провожая медленно вползающих в нее учеников. Его рука вновь тянется к ингалятору, но он одергивает себя – и отчего-то у Эдди перехватывает дыхание. – Да начнется шоу. – Только давай без этого, – бормочет Эдди перед тем, как мужественно дернуться от оглушительного звонка и направиться на поиски свободного места среди задних парт. Что ж. «Без этого» не выходит. – Добрый день! В сентябре меня представили всем старшим классам, и некоторые из вас могли заметить странного типа, поселившегося в углу кабинета, но, учитывая не самую стабильную посещаемость, рискну начать сначала: меня зовут Адриан Меллон, и сегодня я буду вести у вас историю вместо мистера Каспбрака. Эдди испытывает… смешанные чувства. Едва ли не половина детей оборачивается в его сторону, и внезапное желание оказаться меньше окатывает его с головой. Кажется, будто часть той силы и уверенности, которую он ощущает во время занятий, покидает его, просачивается сквозь кожу и стекает к доске, где балом правит кто-то другой. Адриан, в свою очередь, не становится увереннее; он держится отлично – лучше, чем Эдди мог ожидать, чем он мог бы ожидать, если бы вообще ожидал чего-то; он не ожидает; он понятия не имеет, как должен вести себя в роли наставника; и он не одобряет выбор слов Адриана, но почему-то сейчас, при взгляде на его бледное лицо и подрагивающие руки, все это отступает на второй план. Он вслепую делает пометку на полях ежедневника, не решаясь отвернуться, ожидая черт знает чего, превращаясь в сжатую до предела пружину, готовую выстрелить, выскочить вперед и предотвратить что-бы-там-не-нужно-было-предотвращать. Незнакомое и пугающее, нечто, заполняющее его, оказывается слишком сильным, всепоглощающим и захватывающим – так что он поддается, приклеивая фокус к маленькой фигурке в слишком большом пиджаке и дурацких очках с пустыми стеклами. – М-е-л-л-о-н. С двумя «эл», – Адриан методично выводит свою фамилию маркером по белоснежной эмали с блеклыми разводами въевшихся намертво надписей, в части из которых Эдди узнает свой почерк. По классу прокатываются смешки, и Меллон вздыхает – сигнальный флажок: мое терпение не безгранично, но на вас, сопляки, его хватит. – Пошутите про «дыню» на перемене, окей? – Можно ли шутить про «дыню» в эссе? Какая неожиданность, думает Эдди, сверля взглядом макушку Чарли – очередного подающего надежды на поле бедолаги, мечтающего о пиар-контракте с Адидасом или – на худой конец – какой-нибудь пивоварней. И дело не в стереотипном мышлении. Просто на его памяти единицы из тех, кто гордо носил красные куртки с желтым DHS на спине и груди, достигали чего-то большего, чем скромное фото на предпоследнем развороте газеты в разделе рекламы снеков к тому самому пиву. – Попробуй, – отзывается Адриан, задерживаясь на второй «эл». – А я пошучу в журнале. – Уф-ф-ф, – Чарли щурится, переглядывается с хихикающими одноклассниками и разваливается на стуле, – это угроза? Какого хрена ты творишь, думает Эдди, стискивая край столешницы и подаваясь вперед. Давай же. Скажи про гребаную экскурсию. Маркер взвизгивает от трения о доску, выскальзывает из пальцев Меллона и со звучным шлепком приземляется на пол. Он долго смотрит на него, прежде чем нагнуться, и Чарли, явно упиваясь происходящим и собственной безнаказанностью, громко присвистывает под набирающий обороты смех друзей. – Зачетная задница! Эдди скрипит зубами, напоминая себе о том, что перед ним несовершеннолетний, что это не его проблема и не его урок, но это не срабатывает. Он почти успевает открыть рот, чтобы выдать воспитательную тираду на тему субординации, когда Адриан внезапно разгибается и упирается в стол ладонями, визуально вырастая на добрый десяток дюймов. – О, я знаю, – шипит он – с улыбкой, но так тихо, что Эдди едва ли разобрал бы, если бы не внезапное безмолвие, вызванное то ли ощутимой переменой, то ли холодным взглядом темных глаз из-за идеально вычищенных стекол очков. – А еще я знаю, что твой комментарий можно приравнять к сексуальной объективизации. Но вот знаешь ли ты, Чарльз, что в наше время бывает с теми, кого уличают в объективизации? Возможно, дело в том, что Адриан запомнил его имя. Наверняка, скорее всего, дело именно в этом. Эдди удивлен, но это именно то, что сделал бы он, отсидев целый месяц на уроках среди людей, которые должны были стать его студентами. Это именно то, что он делал на своих стажировках, и это именно то, что вынуждает Чарли втянуть голову в плечи, мотнуть ею, кивнуть и мотнуть снова. Адриан щурится и придвигается еще ближе, улыбается еще шире, вырастает еще больше. Возможно, ему приходится встать на носки. Наверняка, скорее всего, приходится. Плевать. Потому что это работает. – Их кэнселлят, Чарльз. Потому что объективизация – это приравнивание человека к вещи и стирание его личности. Это деструктивный для социума процесс, провоцируемый людьми, глубоко погрязшими в собственных комплексах. Никто не хочет быть объективизированным, и никто не хочет терпеть подобное отношение к другим, потому что это означает риск стать жертвой данного явления. И будь на моем месте женщина, тебя могли бы обвинить в харассменте… Он внезапно осекается, будто понимает что-то – и Эдди остается только гадать, что именно, потому что сам он впитывает услышанное и озирается по сторонам, считывая с лиц детей что-то среднее между шоком и робостью. Они явно уловили больше, чем он, и это вводит в ступор, но еще заставляет то самое нечто внутри него зашевелиться и увеличиться в размерах. – Подойди ко мне после урока, Чарли. Думаю, у меня есть небольшой совет для тебя. Если, конечно, он тебе нужен, – Адриан улыбается снова – на этот раз спокойно, миролюбиво даже, и Чарли подбирается на месте, слабо угу-кая в ответ. – И – раз уж мы затронули эту тему – стоит отметить, что кэнселлинг как феномен является не чем иным, как проявлением осознанности общества. У него есть свои острые углы и подводные камни, но сама идея – идея отстаивания своих прав и свобод – берет начало у истоков борьбы за независимость, если мы говорим о нашей стране. А мы говорим именно о ней, так что на повестке дня – тринадцать колоний и история массовых протестов. Вокруг него вспыхивает шелест тетрадей, и Эдди осоловело обмякает на стуле, моргая и провожая затуманненым взором порхающего у доски Адриана. Тот явно входит в раж, постепенно вовлекая студентов в процесс обсуждения темы, и нечто в груди Эдди наконец находит выход, взрывается, оседает теплыми искрами на изнанке кожи, обретает звук, вкус и цвет. Но не имя. Каспбрак прислушивается к нему, привыкает, как к новой части тела, и, когда Адриан вдруг ловит его взгляд, улыбается, показывая ему большой палец. Меллон улыбается тоже, тут же отвлекаясь, чтобы ответить на чей-то вопрос, и нечто в груди Эдди урчит и сворачивается в клубок. Это приятно, думает он, позволяя себе расслабиться. С этим можно работать. Он зачеркивает кривоватое лексикон на полях ежедневника и убирает его на край стола.

***

От: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: Re[6]: где деньги, Лебовски? надеюсь, ты хотя бы проверишь, в какую сторону открывается дверь, прежде чем заколачивать ее досками, док. Кому: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: Re[7]: где деньги, Лебовски? В этом нет никакого смысла. На кой черт мне заколачивать дверь, если должник ты? ________ С уважением, Эдвард Каспбрак, Доктор Исторических наук, преподаватель, Старшая Школа Дерри Хватит стебаться над моей подписью. Я не собираюсь отключать ее ради вашей королевской задницы. От: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: Re[8]: где деньги, Лебовски? я думал, это общий фонд, спагетти! к тому же, каждый раз, когда я намереваюсь рассчитаться, твой кабинет оказывается пуст. невероятное совпадение для кого-то, кто торчит в школе до конца смены старины холлорана, не находишь? :) Никого я не избегаю, идиот, думает Эдди, стискивая сотовый и закатывая глаза. И кто вообще использует смайлики в две тысячи двадцатом? Бев. Бен – в страшных количествах. Билл – когда он относительно стабилен, что бывает крайне нечасто. Эдди тоже. Иногда. Редко. Но сейчас не об этом. – Все в порядке? Он моргает и поднимает взгляд на Стэна, методично добивающего свой салат. Тот кажется почти отстраненным, если игнорировать тонкую морщинку меж его бровей. Эдди не игнорирует. Эдди знает Стэна – достаточно хорошо для года дружбы. Достаточно хорошо, чтобы оценить его уровень беспокойства как умеренно высокий. – В полном, – «улыбающиеся морды» – это непрофессионально и не называй меня так, мудила улетают в друг за другом. Каспбрак решительно блокирует телефон и прячет его в карман. – Просто не самая приятная деловая переписка с не самым приятным коллегой. – Ричи в своем репертуаре, – цокает Урис, поднимаясь, чтобы отнести поднос с использованной посудой. Эдди тупо моргает ему вслед, а затем вскакивает и нагоняет Стэна у двери кафетерия. Его пальцы слегка холодеют. Он думает: как много ты знаешь? – но вслух уточняет: – Откуда ты знаешь? Стэнли косится на него с легкой вежливой усмешкой. Сигнальный флажок, который Эдди не хочет расшифровывать. – Выбрал из двух вариантов. Что-то мне подсказывает, что Бауэрс пользуется почтой только по праздникам. А Ричи… ну, он Ричи. – Постоянно забываю о том, что вы знакомы хренову тучу лет, – ложь. – Поверить не могу, что ты не прикончил его еще в детстве, – ну, это правда. Эдди вздыхает и быстро проверяет завибрировавший мобильник, на дисплее которого высвечивается не менее лаконичное :( – Это было давно. И все было… иначе, – Урис поджимает губы и одергивает воротник рубашки. – Не думаю, что мы с тобой смотрим на вещи одинаково. Потому что твой член не был у него во рту, думает Эдди, после чего мысленно бьет себя по лицу. Какого хера? И еще – откуда ему знать? И еще – какая, нахрен, разница?! – Конечно, – невпопад бормочет он, мечтая смыть вязкую горечь во рту порцией свежего кофе. Как настоящий гребаный мазохист, предпочитающий метод «клин клином». Должно быть, Стэн замечает. Он тихо хмыкает и поддевает его локоть своим, что на языке Уриса означает крайнюю степень веселья. – Кстати, как там ваш план? – Какой еще… – о боже, – о боже… это был Ричи, да? – Если ты о том, кто слил информацию – я предпочитаю не раскрывать свои… – Стэнли морщится, получая ответный тычок, после чего опускает голову и виновато кривится. – Вообще-то Беверли. Но не говори ей, что я ее сдал. – Разумеется, дай только запишу в блокнот в разделе «компромат на главную бестию Дерри», – фыркает Эдди, заставляя себя остыть. – Все… работает. Вроде как. То есть, нам пришлось неплохо подзапариться с перестановками в расписании, но зато на прошлой неделе ко мне заявилось немного больше учеников, чем я ожидал – возможно, сработало сарафанное радио, или черт возьми что… но я отобрал четверых, способных связать больше двух слов в одно предложение. – Успех! – Стэн улыбается, и Эдди оказывается физически неспособным к сопротивлению ответному ликованию. Он скрывает его за кашлем и дергает плечом, перехватывая портфель. – Посмотрим, сколько из них отвалится до январского турнира. Надеюсь сохранить хотя бы необходимый минимум. – Уверен, так оно и будет, – кивает Урис, и Эдди почти мгновенно успокаивается, словно у него нет иного выбора. В принципе, так оно и есть. Потому что уверенности Стэна самое место в палате мер и весов, где-то в секции временных единиц, в подразделе предсказания будущего. – А как проходит процесс ассимиляции ораторов в драмкружке? Каспбрак морщится – скорее, стыдливо, чем раздраженно. Хотя, речь ведь идет о Ричи. Пусть даже и косвенно. Так что обе опции имеют право на существование. – Лучше, чем ожидалось. Бен умеет заражать своим рвением, да и Тозиер… кажется, он их сломал, – Эдди жалобно косится на Стэна, кусающего губы в попытке сдержать смех. – Я серьезно! На последнем собрании клуба они обсуждали какое-то упражнение для разогрева на сцене! Что за черт? – А ты что, ревнуешь? – Урис щурится и уворачивается от очередного тычка. Он явно собирается добавить что-то еще, но в этот момент они сворачивают за угол, и его лицо озаряется внезапным удовольствием. – Что ж, самое время мне тебя оставить. – Какого… Да ради всего святого, думает Эдди, замечая Ричи, привалившегося к стене у его кабинета. Я что, недостаточно настрадался? – Удачи, – бросает Стэн, хлопая его по плечу и быстро обмениваясь кивками с Тозиером перед тем, как исчезнуть на лестнице. Эдди снова тупо пялится в его удаляющуюся спину, зачем-то размышляя о побеге, когда Ричи вздыхает и шаркает ботинком по полу. – Какая встреча! Не ожидал застать вас в этот час… – Захлопнись, – бормочет Каспбрак, протискиваясь мимо него к двери и доставая ключи из сумки. – И этот акцент? Отвратительно. – Профдеформация, дон Фетучини. На сей раз сценическая, – Ричи растягивает гласные еще сильнее, и Эдди испытывает огромный соблазн стукнуть его по голове, но замок поддается быстрее. – Поаккуратнее с этим. Очевидно, твой мозг уже изрядно деформирован, раз ты не можешь запомнить мое имя, – он проскальзывает внутрь, подавляя детский порыв захлопнуть дверь перед носом Ричи и направляясь прямиком к столу. – О, Эдуардо! С моей памятью все просто замечательно! И будьте уверены – это проявление заботы с вашей стороны останется в ней навек, – тянет тот, проходя за ним и замирая посреди помещения. Его брови ползут вверх, когда Эдди тянется к кнопке задвинутого в угол автомата, плюхается в кресло и вздыхает с первыми чихами оживающего монстра. – Вау. У тебя реально стоит кофемашина. В кабинете. – А у тебя, по всей видимости, не такое паршивое зрение, как могло бы показаться. Каспбрак проводит пальцем по переносице и усмехается оттого, как Ричи неосознанно повторяет его жест, поправляя сползшие очки. Ему неожиданно и абсолютно беспричинно начинает нравиться происходящее, и это – это ему совершенно не нравится. – Это комплимент? – хмыкает Ричи, и горло Эдди издает странный звук, милосердно заглушаемый скрипом занимаемого Тозиером стула для посетителей. – Меня скорее интересует, легально ли это. Я имею в виду, согласно правилам пожарной безопасности, и все такое… – Билл в курсе, если ты об этом. Но можешь обратиться со своим вопросом в надлежащие инстанции – если, конечно, хочешь остаться без кофе. Они оба замирают. Какого черта, думает Эдди, судорожно аккумулируя силы на контраргументы для грядущей шутки. Он едва ли предлагает кофе кому-то, кроме Беверли или Денбро, потому что Стэн предпочитает чай, Бен воду или электролиты, а остальные просто не обладают необходимым кредитом доверия. Даже Адриан, для которого у противоположной стены все-таки пристроили парту ввиду отсутствия свободного кабинета. Так какого, мать его, черта он только что ляпнул? Шутка не случается. Ричи моргает и снова касается очков, зачем-то застегивая и расстегивая единственную пуговицу на пиджаке. – Мне с сахаром. Три ложки. Если у тебя есть, конечно. Эдди молча открывает нижний ящик стола и выуживает оттуда гостевую чашку с полупустой банкой. Рассеянно ставит мысленную пометку о том, чтобы пополнить ее, заряжая автомат для второй порции. – Тростниковый? – Пойдет. Спасибо. Тишина кажется неловкой и почти осязаемой. Жужжание машины откликается вибрацией в деснах, и Эдди дотрагивается до губ, бесцельно перебирая сложенные в аккуратную стопку тетради, пока Ричи озирается по сторонам, щурясь на недо-постер со сгруппированными в пятерки черточками. Слишком большой для стула, на котором сидит. Слишком яркий на фоне нейтральных стен. Слишком Ричи для Эдди. – Странный выбор сахара для кого-то, кто им не травится. Ложка вздрагивает в его пальцах, и Каспбрак бросает взгляд исподлобья на невозмутимо качающего ногой Ричи. – Бев перешла на него в прошлом месяце. Держу для нее, – он помешивает кофе и морщится, прежде чем передать кружку Ричи, ненароком задерживая внимание на его оголившихся запястьях. Бледная кожа с траншеями вен. Темные волоски. Большие ладони. Дерьмо. – С такими пристрастиями недалеко до диабета. – А тебе до панкреатита, – Тозиер кривится в ответ, когда Эдди делает большой глоток и пытается сохранить каменное лицо несмотря на вспыхнувшее огнем нёбо. – Что ж… полагаю, встретимся в очереди к врачу. Если только к патологоанатому, думает Эдди, скользя взором по банке с парой купюр на дне. Он демонстративно разворачивает ее надписью к Ричи, и тот, усмехнувшись, и лезет в карман брюк. – А я-то надеялся, что навсегда вылез из долгов, покрыв студенческую ссуду, – он цокает, извлекает на свет десятку и хмурится, уставившись в потолок. – Сколько конкретно я должен? Боюсь, у меня нет мелочи… – Этого даже мало, но так уж и быть, сочтемся, – Эдди закатывает глаза, выхватывает банкноту и опускает ее в сосуд к остальным. – Можешь начинать заколачивать дверь. – Чтобы упустить возможность позлить самого очаровательного гремлина в этом здании? – фыркает Ричи, откидываясь на спинку стула. Засранец. Каспбрак чувствует жар, заливающий грудь, спотыкающийся о ключицы на пути к шее. Он сжимает свободную руку в кулак под столом и с деланным спокойствием подносит кружку к лицу. – Этот гремлин только что угостил тебя кофе, – тянет он в перерыве между глотками. – Говорят, он весьма неплох на вкус… – Да уж, я помн-… Ричи осекается и двигает челюстью, шумно выдыхая через нос. Эдди коварно улыбается, переплетает пальцы и выразительно кивает в сторону банки. – Засранец, – шипит Тозиер – с чем-то неопределенным, отдаленно напоминающим то ли раздражение, то ли восторг, – а затем достает из кармана доллар. – Говорил же, что нет мелочи? – Как видишь, Эдс, я полон сюрпризов. – Или полон лжи? – Ого, рыбак рыбака?.. – Эм-м… простите? Они оборачиваются к двери – не так; Ричи оборачивается к двери, а Эдди вскидывает голову, с отрешенностью отмечая сократившееся расстояние между ними и улавливая слабый отголосок чужого одеколона. Он разгибается и откашливается, пока где-то там, за широкими плечами Тозиера, в дверном проеме топчется слегка запыхавшийся Адриан. – Я вам не помешал? – Нет! – Да… Эдди пинает Ричи под столом, но попадает голенью по перекладине и корчится, проглатывая стон. Ричи прыскает и весело встряхивает вихрами. Брови Адриана ползут вверх. – Понятно… – …что кое-кто засиделся, – на этот раз выходит прицельнее, и Тозиер ойкает, подбирая ноги и переводя недовольный взгляд на Эдди. – Но я не допил свой кофе! – Он был на вынос. Кружку вернешь позже. Ричи закатывает глаза и поднимается, демонстративно заливая в себя, наверное, половину чашки за раз. Не вынутая ложка бьется о левую линзу очков, со скрипом соскальзывает на оправу. Эдди кривится снова. Адриан прячет нечленораздельный звук в кулаке. – Спасибо за гостеприимство, – Ричи задерживается у выхода, возвышаясь рядом с откровенно забавляющимся Меллоном, на которого разница в их комплекциях явно не производит никакого впечатления. Прямо сейчас Эдди ненавидит их обоих. – Свидимся, наверное. – К сожалению, – бубнит Эдди, когда дверь, наконец, закрывается и отрезает их с Адрианом от коридорного шума. Он торопливо тянется к штрафной банке, разворачивает ее ярлыком к себе и только тогда расслабляется в кресле, допивая свой порядком остывший кофе. – Вообще-то это было вовсе не… – Меллон замолкает и тянется к столу – парте – за оставленным бумажником. – Я собираюсь в кафетерий. Вам что-нибудь взять, мистер Кей? Каспбрак моргает и отгоняет непрошенное разочарование. Чем бы оно ни было вызвано. – Не нужно. Только постарайся не опоздать к следующему уроку. Меллон вздыхает и снова впускает в кабинет посторонний гул, в котором тает невнятное спасибо, Адриан, приятного аппетита, Адриан, да подавись ты, Адриан. Возможно, Эдди только мерещится. Возможно, он даже испытывает укол вины. Или ему просто хреново – чуть больше, чем обычно. Он через силу опустошает чашку, оставляет ее у клавиатуры и разворачивается к узкому окну. Мусорка у крыльца проживает разгар обычного вторника, прячась от солнца под грудой картонных стаканчиков и оберток. Ее размеренное бессобытийное существование вызывает в нем совершенно неуместное чувство зависти, и Эдди проводит ладонями по лицу с едва различимым в тишине пустой бетонной коробки стоном. Мысль о том, чтобы все же начать намеренно избегать кого-то, больше не кажется такой уж идиотской. Он измотан и взведен – одновременно и вперемешку, – и это просто слишком; он почти приходит к внутреннему консенсусу, но затем вспоминает. Чертова гостевая кружка. Он стонет в голос, роняя голову на грудь.

***

Кружка оказывается меньшим из зол. – …и я такой: «какого черта, Билл?!» А он такой: «у Одры появились неотложные планы, я ни при чем, ты знаешь правила, тридцать детей – три сопровождающих, бла-бла-бла». Ну я ему: «так какого черта третьим должен быть Ричи чертов Тозиер?» А он мне: «Ричи единственный, кто согласился пожертвовать выходным днем, он уже внесен во все ведомости, и вообще, в чем твоя проблема?»… – Не могу с ним не согласиться. Эдди перестает жевать, с тихим стуком опуская вилку в пластиковый контейнер. Майк виновато поджимает губы и взмахивает раскрытой книгой. – Что? Я – не знаю, может, я чего-то не понимаю, но мне кажется, ты слишком сильно переживаешь из-за одной несчастной экскурсии. От тебя так и разит стрессом. – Потому что это стресс, Майк! Мало того, что на мне будет висеть ответственность за жизнь трех десятков подростков различной степени уравновешенности и Адриана, которого Билл подсунул под вечным предлогом тимбилдинга, так еще и это!.. – Если под «этим» ты подразумеваешь Ричи, то я все еще не вижу проблемы. Майк поправляет очки для чтения, и Эдди медленно выдыхает через нос перед тем, как отставить недоеденное рагу на стол. – Окей, я уяснил. Вы все его обожаете, и несмотря на то, что я совершенно не понимаю, почему, мне по барабану. Просто – я не вхожу в ваш фан-клуб, ясно? Можешь считать, что у меня от него несварение. На органическом уровне. – То есть ты его избегаешь? – Да никого я не-… В читальном зале кто-то кашляет. Этот кашель – сигнальный флажок: я не могу сказать этого вслух, потому что мы в школе, и вы старше, но, пожалуйста, заткнитесь. Эдди скрипит зубами и съезжает в кресле, пытаясь скрыться за стойкой под беззвучный смех Майка. – Никого я не избегаю. – Ага, – шепчет Хэнлон, дочитывая абзац и переворачивая страницу. – И именно поэтому ты уже второй день обедаешь в библиотеке. Он улыбается. Этот засранец улыбается, упорно уставившись в книгу – «Укрощение Строптивой», серьезно? – и Эдди смотрит на него пару секунд, а затем вновь подхватывает контейнер и затыкает рот порцией мяса. Холодное. Все-таки у старины Холлорана дерьмовая микроволновка. Которой, справедливости ради, вообще не должно быть в рубке охранника, но не Эдди с его кофемашиной брюзжать о рисках короткого замыкания. – Иногда ты так меня раздражаешь, – невнятно бубнит он, потирая глаз костяшкой указательного пальца. Майк наклоняет голову и косится на него поверх очков. – Это твое топливо. Я просто радуюсь, что у меня не так много часов в легендарном расписании раздражения, в отличие от всех остальных, – он хмыкает и возвращается к книге, коротко оглядывая зал. Эдди вздыхает и отпивает кофе. Тушé, думает он. – Кроме Стэна. Его там нет. Хэнлон согласно кивает и перелистывает страницу снова. – Дай угадаю. Ричи лидирует? – Восхищен твоей смекалкой, – фыркает Эдди, морщась и втыкая вилку в мясо с особой жестокостью. – Любопытно, – Майк жмет плечами в ответ на вопросительный взгляд, – думал, ваш план с кружками сгладит острые углы. – Да чтоб тебя! – Каспбрак со скрипом отодвигает контейнер и выпрямляется в кресле, закипая еще больше, когда тот прячет улыбку за разворотом. – Кто тебе рассказал? Беверли?! – Дон, вообще-то. А ему – Одра, если я не ошибаюсь. Иисусе, думает Эдди, роняя лицо в ладони и упираясь локтями в колени. Не школа, а сраный улей. – Не удивлюсь, если в курсе даже Билл. – Разве весь смысл не в том, чтобы он не узнал?.. Эдди вскидывает голову и всплескивает руками. – Да ты сегодня просто жжешь! – Спасибо, было, у кого поучиться… На этот раз их прерывает громкое шиканье, и Майк начинает хохотать в кулак, глотая звуки и сотрясаясь всем телом. Эдди растягивает губы и украдкой демонстрирует ему средний палец. – Не сгладилось ничего. Я не трогаю его театр, он не лезет в дела клуба дебатов. Это все только о детях. И ради детей, – он закрывает коробку пластиковой крышкой, допивает кофе и косится на часы. – И лучше мне свалить, пока я не научил их плохому. – Удачной поездки, – хмыкает Майк, поднимая очки на лоб. – Это твой праздник, и надеюсь, что ты им насладишься…** – …и ты только что заработал сверхурочные в моем легендарном расписании. Хэнлон усмехается и салютует ему пьесой, с обложки которой на них недобро взирает главный национальный поэт Англии. Эдди выскальзывает из библиотеки и направляется к себе самым окольным путем из всех возможных. Он оправдывает это необходимостью проветрить голову, а потом думает: к черту, потому что оправдываться еще и перед собой выше его сил. Но завтра он, пожалуй, пообедает со стариной Диком.

***

Кому: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: Re[4]: жертвоприношение на шоколадную фабрику Плевать. Будь у ворот ровно в десять, иначе я доплачу водителю автобуса за то, чтобы он уехал без тебя. И какого черта ты пишешь мне здесь? Мы ведь обменялись номерами специально ради экскурсии. ________ Все еще ждущий свою кружку, Эдвард Каспбрак, Доктор Исторических наук, преподаватель, Старшая Школа Дерри От кого: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: Re[5]: жертвоприношение на шоколадную фабрику клэй уже получил свои пять баксов за обещание ждать меня до собственной пенсии, эдс. и где твой дух романтика? письма это ВЕСЕЛО. ________ все еще не верящий в то, что Большой Билл заставил его настроить это дерьмо, Ричард Тозиер, Преподаватель английской литературы, Старшая Школа Дерри Ричи опаздывает на десять минут. Эдди опускает веки и чуть сдавливает переносицу, пытаясь абстрагироваться от мешанины звонких голосов за своей спиной. Пол автобуса буквально качается под его ногами, а они еще даже не тронулись с места. Блядский бродячий цирк. – Ладно, исключительно ради приличия – еще пять и отправляемся… – Мистер Каспбрак, при всем уважении – вам известны правила. Не положено. Клэй дергает плечами, не убирая рук с руля. Его лицо подсвечивается смутной нервозностью – той же, с которой он обращался к Эдди, будучи его учеником лет десять назад; но еще там есть эта блуждающая ухмылка – сигнальный флажок: выкуси, ты больше не обладаешь прежней властью надо мной, старый пердун. Эдди задается вопросом, действительно ли Ричи заплатил ему за ожидание. Он собирается задать его вслух, но Клэй вдруг смотрит куда-то поверх его головы – в проход автобуса, – и его поза заметно расслабляется. – Чего стоим? Кого ждем? …Эдди убьет его. Он разворачивается к Ричи – запыхавшемуся, растрепанному, но выглядящему омерзительно бодрым для субботнего утра, словно он проснулся достаточно рано для того, чтобы не опоздать – и готовится выдать фристайлом очередную уничижительную отповедь; но в этот момент Тозиер расстегивает куртку, и Эдди моргает, таращась на рубашку с танцующими надувными человечками. Теми самыми, что обитают у стремных торговых центров. Его взгляд медленно ползет вверх, зубы скрипят так сильно, что сидящий в первом ряду у окна Адриан вскидывает голову. Ричи невинно моргает из-за толстых стекол очков, удивленно вскидывая брови – какие-то, мол, проблемы? Эдди убьет его. – …Так, ладно! Успокойтесь, – он выставляет ладони рупором и вытягивает шею, чтобы видеть задние места. – Мне нужно пересчитать вас перед тем, как мы отправимся… – Вау… они и правда взбудоражены, ага? – хмыкает высовывающийся из-за кресла Ричи, и, хотя этот вопрос наверняка задуман как риторический, Каспбрак шумно вздыхает и награждает его свирепым взором. – Вот что ты получаешь, оставляя три десятка подростков мариноваться в неподвижном автобусе, – он вновь возвращается к детям и хмурится, привставая на носки. – Зараза, сбил… Тозиер цокает, складывается пополам и пс-с-с-кает сидящему через проход от него Меллону. – Сколько раз он уже сверился со списком? Адриан косится на Эдди и сгибается тоже, понижая голос до шепота. – Это третий. В его защиту – несколько минут назад нас нехило тряхнуло. Не удивлюсь, если они пробили лаз в полу… – Ты же понимаешь, что теперь мне придется проверять еще и это? – шипит Эдди, устало потирая лоб и решительно направляясь вглубь салона. Где-то там, в первом ряду, Ричи провожает его восхищенным взглядом, широко улыбаясь в обивку своего сидения и поправляя очки. – Чертов невротик, – бормочет он – должно быть, недостаточно тихо, потому что Адриан фыркает, отворачивается к окну и начинает что-то быстро набирать в телефоне. Когда Эдди к облегчению абсолютно всех присутствующих наконец дает отмашку Клэю, и автобус медленно начинает выворачивать со школьной парковки, перед ним оказывается два стула. Буквально. С одной стороны – уткнувшийся в экран мобильного Адриан, с другой – Ричи, его совершенно невыносимая усмешка и блядская рубашка. Эдди приземляется около Меллона, сверля взглядом спину Клэя сквозь разделяющую их перегородку. Он искренне надеется, что Клэй чувствует. О, ему же лучше… Адриан вскидывает голову и мельком смотрит на него, прежде чем вернуться к телефону. Замирает. Смотрит на Эдди еще раз. Неуверенно блокирует сотовый и убирает его в карман. – Нам не обязательно разговаривать, – вставляет Эдди до того, как тот успевает открыть рот. Меллон моргает и откидывается на спинку кресла, уставившись в одном направлении с ним. Бедный Клэй. – Окей, – он прочищает горло, устраивается удобнее и скрещивает щиколотки. – Но впереди два часа пути с нестабильным сигналом, из игр у меня только Flappy Bird, а еще я забыл наушники. – Могу одолжить свои, – Эдди морщится в ответ на удивленный звук с его стороны. – Что? Я слушаю музыку!.. – …я запомню. Но, в любом случае, моя подписка на спотифай истекла вчера вечером, и я не успел продлить ее, так что… Каспбрак невнятно ругается себе под нос и прикрывает глаза. Он блефовал насчет наушников – возможно – вероятно, – но он точно не собирается подпускать кого-то к своим плейлистам. Кроме, разве что, Беверли. У нее и так достаточно поводов издеваться над ним. Хуже не станет. – Чертова птица… – он чешет нос костяшкой большого пальца и раздраженно цыкает, горестно взирая на серый потолок. Это что, следы от обуви?.. – Она либо подпрыгивает слишком высоко, либо не может пронести свою тушу над несчастной трубой… – Я зна-а-аю, – Адриан стонет, сползает ниже и вскидывает руки. – Я открываю игру в надежде отвлечься или успокоиться и каждый раз оказываюсь в шаге от того, чтобы расквасить телефон о стену. Эдди смотрит на него искоса, сверху вниз, и беззвучно усмехается. Адриан в его праведном негодовании напоминает ему кого-то – кого-то давно забытого, потерянного, или, может, никогда не существовавшего вовсе. Он украдкой оборачивается на детей, а затем направо – туда, где Ричи подпирает коленом локоть и хмурится, глядя в окно. Без привычной ухмылки он выглядит… странно. Неправильно. Неестественно даже. Он выдыхает на стекло, и Эдди видит проступающие на замызганной поверхности смайлики; кривые и непропорциональные, разбросанные по всей площади запотевшей кляксы, они толкаются и вытесняют друг друга за ее пределы. И они грустные. Все до единого. Эдди садится прямо и проводит языком по кромке зубов. Все в порядке, думает он, позволяя дороге увлечь его мысли в жужжащее в унисон с шинами желейное ничто. С этим можно работать. Или по крайней мере ехать в одном автобусе. – …Так какие планы после защиты диплома? С головой во взрослую жизнь с постоянной работой или?.. В какой-то момент это перестает быть пустой болтовней и эволюционирует в чистый интерес. Эдди на самом деле не особо переживает из-за конкуренции – серьезно, он настолько сросся с этим местом, что даже смерть их не разлучила, – но Адриан, очевидно, обладает потенциалом, глубину которого ему еще только предстоит изучить. И по заветам «Крестного Отца», держи друзей близко, бла-бла-бла. Окей, возможно – но только возможно – он немного переживает. Меллон задумчиво вытягивает губы и барабанит пальцами по подлокотнику кресла. Нервно, но не слишком быстро. Не раздражающе. С этим можно работать тоже. – Кто знает… еще не решил. Но, может, докторантура? – Ты меня спрашиваешь? – Эдди фыркает и проводит рукой по жестким волоскам на виске. – Если да, то мой совет: ну ее нахер. – Это… был не вопрос, – бубнит Адриан, и Каспбрак видит, как он закатывает глаза. Не то чтобы он скрывал, на самом деле. Эдди не может объяснить, почему, но ему это нравится. – Просто – есть две чаши весов, так ведь? На одной мои амбиции, и на другой… жизнь. Со всеми ее превратностями. Они замолкают ненадолго, и Адриан смотрит в окно – расслабленно и немного осоловело, предаваясь собственным мыслям. Эдди смотрит в окно тоже – в то, что через проход от него, рядом с Ричи, голова которого почти сваливается с его же плеча, а рот слегка приоткрыт во сне. Эдди думает, что у него будет болеть шея. Эдди надеется, что он напускает слюни на свою идиотскую рубашку. – Тридцать минут до места, – отчитывается Клэй – негромко, но так, чтобы было слышно в первых рядах. Он делает это каждые четверть часа. Эдди уверен, что из-за него. Эдди не уверен – из страха или желания позлить. – Стоит ли нам… разбудить мистера Тозиера? Каспбрак оборачивается к Адриану, тоже наблюдающему за Ричи, и почему-то чувствует себя пойманным на месте преступления. Его бросает в жар. Он выпрямляется и кашляет, таращась в перегородку перед собой. – Вряд ли это хорошая идея, – в голосе проскальзывает что-то странное; Эдди откашливается снова и кривит губы в улыбке. – Я имею в виду, вероятно, он окажется менее… неуправляемым, будучи более сонным. – Вероятно, – Адриан усмехается и садится ровно, проверяя телефон на наличие сигнала и убирая его в карман. – Вообще, это довольно забавно… – Что? Мое желание дожить до конца поездки? – Нет. Хотя и это тоже. Но я, скорее, о том, как вы настроены против докторантуры, будучи доктором. Что-то… – он щелкает пальцами и поворачивается, неожиданно заглядывая в его глаза и щурясь, – …не сходится. Дерьмо. В принципе, это не было ложью или лицемерием. Эдди всегда любил историю – еще со старшей школы, или даже дольше, с момента знакомства с Майком. Он жмурится – в основном, чтобы спрятаться от солнца, выглянувшего из-за верхушек деревьев на повороте, – и перед ним возникают теплые образы: выходные, ферма Хэнлонов, клетчатая скатерть на кухонном столе, кувшин с лимонадом, парящая в воздухе пыль, молочные сумерки за окном и прощальные объятия умирающего зноя, а еще – он, Майк и Билл, позабывшие о вареной кукурузе в тарелках, с отвисшими челюстями и истинно детской восприимчивостью впитывающие рассказы дедушки Лероя. У Эдди были амбиции – о, какие у него были амбиции; он вгрызался в любою возможность узнать больше и мог часами торчать над учебниками, слишком поглощенный очередным военным конфликтом, революцией или археологической экспедицией. Это было похоже на голод, и пяти лет в стенах университета для его удовлетворения оказалось катастрофически мало. И это правда. Но это не вся правда. Обманчивая мимолетная тень заставляет его открыть глаза – лишь для того, чтобы исчезнуть и ослепить внезапными лучами. Эдди смаргивает черные точки, и те сменяются новыми образами – незваными, темными, задвинутыми в дальний ящик его разума и от того более насыщенными. Соня, со слезами провожающая его на вокзале и умоляющая не забывать звонить; паломничества к таксофону и записки матери, найденные в конспектах, привезенных из дома; долгие поездки в автобусах с блеклым кратковременным облегчением или тоскливой щемящей неизбежностью – в зависимости от направления – вприкуску. С каждой из таких поездок граница стиралась, полутона сглаживались, перманентное нереализованное предвкушение постепенно вырождалось в понимание того, что и у этой медали две стороны. Потому что там, где начиналась свобода, возникало бескрайнее, неисчерпаемое одиночество, укутывающее его в тревогу, бессонницу и бесплотный страх; но там, где она заканчивалась, было беспокойное и обожающее лицо матери, ее я так волновалась, Медвежонок, и я скучала по тебе, и этот дом слишком большой для меня одной. Там были ее неотвратимо остывающие руки, въевшийся в обои запах лекарств, старые телешоу с приглушенным звуком, нова Фрэнка и ощущение собственной нужности. Ощущение принадлежности. Ощущение того, что его любят. Там было я всегда буду ждать тебя. И он верил в это, когда виновато улыбался своему куратору, отказываясь от участия в программе обмена с европейским вузом. И он ненавидел это, когда бросал наспех собранную сумку в багажник шевроле и заводил мотор, заранее зная, что вернется обратно. И он метался между двумя огнями в поисках компромисса, найдя его в виде возможности продлить обучение и отсрочить наступление конца, после которого не останется ничего, кроме злости. – Как ты там сказал… амбиции и жизнь? – отзывается он спустя мгновение, растянувшееся в вечности. – Так оно и сложилось. Адриан хмыкает и чешет подбородок. – Тогда откуда это «нахер докторантуру»? – Оттуда, что тебя вряд ли научат чему-то, чего не знает квалифицированный специалист, – Эдди разлепляет веки и вздергивает бровь. – А еще ты знатно потратишься на комиссию по защите диссертации. Они смеются – тихо и рассеянно, придавленные монотонностью дороги и теплом прогретого воздуха. Эдди позволяет глазам закрыться снова. Он думает о доносящемся сквозь распахнутую форточку визге поросят и пронзающем темноту гостиной сиянии голубого экрана. Он кладет ладонь на живот – чуть пониже того места, где отчаянно тянет и распирает одновременно. Все в порядке. С этим можно работать. Ричи вываливается из автобуса последним. Эдди тормошит его за руку перед тем, как выскользнуть наружу, безмолвно нарекая ответственным за проверку салона на наличие потенциальных дезертиров. После еще раз пересчитывает детей у входа в музей и делится копиями своего списка. – Фамилии, помеченные желтым – те, за кем присматривает Ричи. Синие на Адриане. Я займусь красными. Проверяйте численность хотя бы пару раз в час, но если увидите подозрительное поведение со стороны кого-то из другой группы – дайте знать или предпримите необходимые действия, в зависимости от обстоятельств… – Тебя и правда заклинило, да? Эдди медленно вдыхает через нос, поднимая взгляд на Ричи, но его порыв огрызнуться вянет, когда он замечает красный след от съехавших во сне очков на его переносице. Ричи улыбается ему, щурится – лениво так, беззлобно. В голосе нет издевки, а на рубашке нет следов от слюней. Проклятье. – Это называется ответственность. Надеюсь, вы подружитесь, – Каспбрак прячет список в блокнот и разворачивается к лестнице, у которой их уже поджидает экскурсовод. – Ну что ж… – Вперед и с песней, – перебивает его Тозиер, направляясь к толпе озирающихся подростков. Автобус с тихим шипением закрывает двери и покидает платную парковку, отрезая все пути к отступлению. Эдди мерещится недобрая ухмылка на лице Клэя. И еще он мечтает о кофе. – Не сработало, – заключает Меллон, нерешительно шагая к остальным. – Так что там было? «С богом»? – Боюсь, этот парень тут бессилен, – Эдди переводит дух и следует за ним. – С такой компанией даже дьявол не справится. И – ну. Он не неправ. – …Это один из первых образцов креативной и уникальной мебели, изготовленной в Ньюпорте середины восемнадцатого века, – мистер Уэтмор – так представляется их экскурсовод – в сотый раз инфантильно указывает на комод из красного дерева, свободной рукой поправляя упавшую на глаза челку. – Особенностью конкретно этого предмета является специальное углубление в бюро, отведенное для ног сидящего, а также наличие четырех раковин в строгом элегантном стиле. Данная работа приписывается американцу Джону Таунсенду… – Ты можешь… не делать этого? – шипит Эдди, пихая в бок широко зевающего в кулак Ричи. – Зачем впрягся, если тебе так скучно?.. – Да тут всем скучно! Даже ему, – Тозиер кивает на повествующего о прелестях мебели эпохи колонизации мужчины, и Эдди не реагирует – он все-таки был воспитан не в сарае, спасибо еще раз, – но часть его мученически содрогается, потому что десятая минута рассказа про долбаный комод дается тяжеловато. – Мне не скучно. – Как скажешь. Может, он всегда такой. – Какой? – заторможено откликается Эдди. Он ловит себя на том, что пялится на выдвижные ящики бюро как загипнотизированный. И либо мистер Уэтмор слишком хорош в своей работе, либо у него проблемы. – Никакой, – Ричи переступает с ноги на ноги, опускает голову и хмыкает. – Я имею в виду – посмотри на него. Его лицо. Он, наверное, не испытывал ни одну эмоцию за всю свою жизнь с такой кожей… – А ты что, завидуешь? – фыркает Эдди, невольно заглядываясь на убийственно гладкий лоб экскурсовода, который по всем остальным признакам просто обязан быть их ровесником. Неверо-блять-ятно. Ричи не отвечает. Каспбрак оборачивается, чтобы найти его точно так же уставившимся на комод. – Место для ног – это хорошо, – невпопад бубнит он, и его шепот опаляет ухо Эдди. Эдди запрещает себе смотреть на его ноги. Эдди проваливает миссию. – Узковато для твоих. Дерьмо. Он не знает, зачем сказал это вслух. Он проклинает себя на месте, буквально наблюдая за тем, как очередная шутка изгибает росчерк рта Ричи, и уже готовится к худшему, но именно в этот момент мистер Уэтмор кашляет – на том же тоне, что и говорил, – и делает паузу. Они замирают. – Не может быть, – лицо Ричи вытягивается от изумления. – Он закончил… – Хорошо. Следующий экспонат – круглый чайный стол… Их совместный облегченный вздох обрывается на страдальческом полу-стоне, но Эдди быстро берет себя в руки. Он приветливо улыбается Уэтмору, который бросает на него взгляд поверх голов детей, и тот неожиданно дергает одним уголком губ, прежде чем вернуться к дифирамбам великолепной стильной и удобной столешнице из карибского красного дерева и увести толпу за собой к противоположной стене. Эдди не хочет признавать это даже про себя, но Ричи прав. Пара студентов вроде как слушают Уэтмора с искренним интересом. Адриан тоже кажется вовлеченным в процесс – по крайней мере, Эдди не видел, чтобы он проверял свой список последние сорок минут, засранец, у тебя буквально одна работа… Но помимо прочего, большинство ребят откровенно скучают. Некоторые пялятся в телефоны, изредка включая камеру, чтобы щелкнуть очередную величественную чашу для пунша, а.к.а. одно из самых амбициозных фарфоровых изделий американского колониального хозяйства. Что до самого Эдди… он видел эту часть выставки во время визита в Портленд прошлым летом. И – ну, он, конечно, может проторчать полтора часа в хозяйственном магазине, выбирая новый комплект тарелок с покрытием, не содержащим следов формальдегида, но это не значит, что он писается кипятком от предметов буржуазной мебели и посуды, какими бы величественными они ни были. Особенно он не писается кипятком от мыслей о том, сколько времени занимает уборка пыли со всех элементов резного стула с седловидным сидением и зубчатой юбкой работы Бенджамина Рэндольфа. Зато он знает одного Бенджамина, которому это могло бы понравиться. – В следующем зале представлены новинки нашей экспозиции, в том числе репродукции работ первых художников-колонистов, посвященные природе и быту коренных индейцев, населявших континент во второй половине шестнадцатого века, – Уэтмор вздыхает – все на том же тоне, и как, черт побери, ему это удается? – Пройдемте со мной. Он продолжает говорить что-то еще – о Джоне Уайте, освоении Северной Каролины и экспедиции Ричарда Гренвилла, об острове Роанок и поухатанах, исчезнувших после встречи с белыми колонизаторами, – и Эдди позволяет себе отключиться. Он слегка отделяется от толпы, с почти что детским восторгом прилипает к изображениям, которые видел прежде лишь на разворотах энциклопедий, задерживается у каждого дольше, чем Уэтмор со своим монотонным потоком сознания. Все эти картины задевают в нем что-то, заставляют вглядываться и вглядываются в ответ глазами собравшихся у костра воинов, глазами танцующих у ритуальных столбов индейцев, глазами матери племени Секотан с кувшином в руке и пикта, держащего за волосы отрубленную голову врага. Глазами этого врага – закатившимися, беззрачковыми, полными ужаса. Эдди смотрит на них, и чем дольше он смотрит – тем больше видит; и чем больше видит – тем страшнее ему становится. От жестокости и несправедливости, от утраты бесценных этнографических артефактов и ассимиляции, неизбежно перетекшей в культурную апроприацию. От того, на что способны люди – вместе и друг против друга. От того, какую силу представляет их единение, и как малы они по отдельности. Черт, чувак, раздается где-то в его черепной коробке – сипло и надтреснуто, сквозь хрупкий смех, голосом Майка, привалившегося спиной к амбарной стене с самокруткой в зубах. Вот почему я не пошел в учителя. Все время вариться в одной области знаний? Да тут кто угодно загонится! И все-таки, настаивает внутренний Эдди, упрямо ковыряющий разводным ключом глинистый участок земли под подошвой разношенного до соплей кроссовка, если бы пришлось выбрать – какую бы ты предпочел? Комариное жужжание над ухом. Хлопок кожи о кожу. Капли пота у линии роста волос. Запах сена и жареного лосося. Вздох. Прости, дружище, но точно не историю. Слишком по-задротски даже для меня. – Прощаю, – бормочет Эдди сам себе, отворачиваясь от картины с рыбами, разложенными над пламенем костра. Он сверяется со списком в девятый раз. Утэмор объявляет об официальном завершении экскурсии, разрешая студентам разбрестись по залам и провести оставшееся время у экспонатов, понравившихся больше всего. Это самая нелюбимая часть для Эдди, превращающая его из сопровождающего в надзирателя, окруженного выпущенными на волю и норовящими улизнуть с поля зрения подростками. И хотя он искренне старается оставаться в стороне и не пересчитывать мелькающие макушки в режиме нон-стоп, его пальцы подергиваются, тревожно барабанят по листку с поделенными на группы фамилиями, сворачивают и разворачивают его, проезжаются ногтями по сгибу. Снова и снова. И еще раз. Он узнаёт это; ну конечно, он узнаёт, и злится, злится, злится – с оттяжкой, по экспоненте, синхронизированной с сердечным ритмом. Обычно в подобных случаях он ищет способы отвлечения. Обычно в подобных случаях его отвлекает Бев. Или Стэн. Или Майк. Или кто-то… кто-то, кто… Лучше считай вдохи, говорит он себе, жмурясь на середине десятой сверки. Две с половиной секунды. Давай, ты сможешь. Он открывает глаза и оказывается в коридоре перед холлом с комодом из красного дерева. Две с половиной секунды. Выдох. Я-не-лгал-себе-сегодня… – А давай вот так! Эдди с ужасом наблюдает за тем, как только что привалившаяся к бюро Крис взмахивает волосами и запрыгивает прямо на столешницу. Она скрещивает ноги, прячет за спину пластмассовый указатель с перечеркнутой ладонью и принимает позу, которая, должно быть, считается выигрышной среди девушек-тинейджеров. Ее подруга Сьюзен начинает порхать вокруг с телефоном, и Эдди – Эдди просто не может. Ему не нужно сверяться со списком, чтобы убедиться в том, что Харгенсен и Снелл выделены красным цветом, объединены фигурной скобкой и помечены хреновой тучей восклицательных знаков. В конце концов, он не первый год знает этих детей. И это не первый секретер, павший жертвой филейной части кого-то из них. Чего он не ожидает – так это того, что успеет сделать всего два шага, прежде чем увидит лениво, но безошибочно приближающегося к школьницам Ричи. Тот оказывается быстрее; Эдди различает легкую усмешку на его губах, но есть что-то в развороте этих плеч, прищуре и линии напряженной челюсти, побуждающее Каспбрака завороженно остановиться на середине движения. Ладно, думает он, ощущая, как не нашедшее выход негодование тлеет в грудной клетке и горечью оседает на корне языка. Странно, думает он, все же заглядывая в список. Харгенсен и Снелл. Красные поля. Фигурная скобка. Восклицательные знаки. Какого хера, думает он, поднимая голову и едва не подпрыгивая на месте из-за внезапного прикосновения к собственному локтю. – Прошу прощения, – Уэтмор демонстрирует ему широкую улыбку – настолько чуждую идеально гладкому лицу, что становится не по себе, – не хотел напугать. Так… как вам, ребята, экскурсия? Эдди косится в сторону комода, на котором больше никто не сидит. Крис и Сью слушают рассказывающего о чем-то Ричи; Каспбрак не может разобрать слов – зато видит недоверчивость в глазах девушек. Значит, он пришел не ради выдачи пиздюлей, думает он, улыбаясь мужчине более сдержанно и нервно. – Об этом лучше спросить у них, – Эдди указывает на шатающихся по залу детей, и Уэтмор смеется тихим, но неожиданно резким, визгливым смехом. – А что скажет преподаватель? Его интонация внезапно обрастает полутонами. Он слегка склоняет голову и подмигивает. Подмигивает, блять. – Мне все понравилось, – неправда, – весьма увлекательно и… – ложь, – эм… очень разнообразно, – ну, хоть что-то. – Что ж! Рад услужить, – Уэтмор, шутливо кланяется, и Эдди прикладывает нелепое количество усилий для того, чтобы не закатить глаза. Вместо этого он вновь косится на бюро. Крис и Сью все еще поглощены болтовней Ричи, но теперь на их лицах застыло нечто среднее между ужасом и омерзением. Они переглядываются и пятятся подальше от комода. Что за дичь, думает Эдди, разворачиваясь к экскурсоводу. – Спасибо за уделенное нам время, мистер… – Можно просто Перси, – прерывает тот, смахивая челку со лба. – …Эдди. Приятно познакомиться?.. Иногда он мечтает быть воспитанным в сарае. – О, я знаю, – Уэтмор ухмыляется, вытягивается, покачивается с пятки на носок, словно пытаясь сократить разницу в росте. – Я видел тебя. Эдди замирает и тупо моргает, пялясь на снова выбившуюся из-за уха мелированную челку. Окей, вот это пиздецки странно. – Я… эм… летом? – пробует он. – Я заходил сюда, но не пользовался услугами… – Нет, не здесь, – Перси вскидывает брови и многозначительно похлопывает собственным смартфоном по открытой ладони. – Здесь. Ему требуется пара секунд на то, чтобы разгадать чертов шифр-или-что-это-за-херня, и тогда – ох. – Мы могли бы… – Эдди жмурится, потому что унявшееся было сердцебиение внезапно отдает прямо в висках, и он начинает считать вдохи, но сбивается на второй секунде. – Мы… могли бы мы не обсуждать это сейчас? Он проводит влажными ладонями по ткани брюк и пытается не сжимать челюсти так сильно. В горле становится тесно. Скулы сводит от боли. Перси поводит плечом и скучающим взором окидывает помещение. – Я имею в виду… можем продолжить в более подобающей обстановке, – он кивает проходящему мимо сотруднику музея, снова ловит взгляд Эдди и опускает подбородок, – можем даже наверстать упущенное, раз уж судьба свела нас снова. Можешь попросить судьбу отыметь тебя в зад вместо меня, думает Каспбрак, чувствуя испарину, покрывающую лоб. Уэтмор улыбается; он явно предпочитает игнорировать его дискомфорт – а может, принимает его за, блядский боже, флирт, – в любом случае, Эдди вдруг остро осознает вторжение в личное пространство и почти отшатывается, когда на его спину вдруг опускается широкая ладонь. Ненавязчиво. Почти невесомо. – Какие-то проблемы, Эдс? Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: иногда Ричи оказывается в нужное время в нужном месте. Вместо этого он собирается сказать что-то другое – что-нибудь – что угодно, что вытащит его отсюда, – и в этот момент Перси издает странный скрипучий звук. – Эдс?.. Каспбрак оборачивается так резко, что у него звенит в ушах. Он думает: какие-то проблемы, Перси? А затем: стоп, что?! – Все в порядке. Просто говорим об искусстве, – он удерживает зрительный контакт, злорадствуя тому, как появление Ричи вынуждает Уэтмора задрать голову. – Мы уже закончили. Лоб Уэтмора от удивления идет морщинами; он неверяще таращится на него, на Тозиера и снова на него; Эдди почти видит кричащее серьезно? в его светлых глазах. Там есть еще что-то – что-то, проявляющееся ярче с каждым новым перемещением зрачков от одного лица к другому. Эдди решает не вглядываться так глубоко. – Да-а, – тянет Перси – плоско, разочарованно, со скукой вселенских масштабов, вытягивающей его голос в эталонный тон, – пора мне возвращаться к посетителям. Что ж, увидимся… – Всех благ. Он цокает и в последний раз проводит пальцами по волосам, прежде чем развернуться и удалиться в сторону зала с репродукциями Джона Уайта. Эдди вздыхает с облегчением, разбавленным легкой досадой. Жаль. Ему хотелось взглянуть на них еще раз. Ричи тихо присвистывает и выходит из-за его спины. Теперь они стоят бок о бок, и их плечи слегка соприкасаются, когда он скрещивает руки на груди. Это все еще близко, но с этим можно работать. – Уверен, что все в норме? – Тозиер щурится и поправляет очки, исподтишка наблюдая за теряющейся в толпе фигурой Уэтмора. – Кажется, он израсходовал на тебя годовой лимит эмоций. – Какие жертвы с его стороны, – фыркает Эдди, прикрывая глаза и прислушиваясь к собственному постепенно выравнивающемуся дыханию. – И я уверен. Но все равно… спасибо. Уголок губ Ричи взлетает вверх. – Если ты о спасении сраного комода от отпечатков всевозможных частей тела, а нас – от проблем, то не за что. Очевидно, он решает прикинуться идиотом. Очевидно, Эдди не собирается упускать возможность подыграть. – Такое проявление рыцарства точно войдет в историю, – он исподлобья подсматривает за Ричи, который выпячивает грудь и накручивает на палец несуществующий ус, – кстати, что ты там наплел Сью и Крис? Они казались… испуганными?.. – О! Ну… ничего особенного. Так, пару интересных фактов. Вроде того, что это бюро отмывали от крови первых владельцев, зарезанных конкурентами-контрабандистами. И как потом оно украшало кабинет одного влиятельного лорда, в конце концов свихнувшегося и перестрелявшего все свое семейство, включая жену, готовившуюся ко сну за этим самым столиком. И как все последующие хозяева становились жертвами проклятия… – Что за чушь? – Эдди сдается и выпускает смешок, забавляясь над тем, как Тозиер, увлекшись рассказом, успевает понизить голос до зловещего шепота с примесью отвратительной пародии на южный акцент. Его темные прищуренные глаза ярко сверкают за толстыми стеклами, и, откровенно говоря, все в купе производит некое… впечатление. – И они повелись? После сраной пятнадцатиминутной лекции о настоящей истории комода от мистера Уэтмора? – Видишь ли, – хмыкает Ричи, выпрямляясь и вновь поддевая соскользнувшие к кончику носа очки, – невинная ложь еще никого не убивала. Особенно тех, кто не знает правды. – Намекаешь на то, что они не слушали Перси? Смело. – Только если Перси не заплатил The Weeknd, чтобы тот зашифровал аудио-версию экскурсии в своем последнем альбоме, – Ричи машет рукой у уха и оглядывается на комод. Эдди делает то же самое. – Не знал, что у эйрподсов такая хреновая звукопоглощаемость. – Или стоит передать Биллу, чтобы он организовал урок о вреде громкой музыки, – вставляет Каспбрак, с восхищением прикидывая радиус зоны необитаемости вокруг бюро. Пара ярдов, не меньше. – Бу-у-у, убийца веселья, – Ричи фыркает, вновь смотрит на него и чуть кривится, явно разрываемый между недоверием и весельем. – Это… его реальное имя? Перси?.. – О, заткнись, – Каспбрак цокает и вздрагивает, когда его часы издают слабый писк. – Черт. Нам пора двигаться дальше… – Ну конечно, ты завел будильник… – И я повторюсь: захлопнись, – он вытягивает шею и озирается по сторонам. – Куда пропал Адриан? И кто присматривает за его группой?! Поверить не могу… – Поверить не могу, что кто-то ненавидит своего ребенка настолько, чтобы назвать его Перси. – Клянусь, еще одно слово… – Я дико извиняюсь… Меллон вырастает за их спинами с самым не-извиняющимся выражением лица из возможных. – Не хотелось прерывать бы вас… опять, – он кашляет и достает из-за пазухи закрытую фляжку, – но я был занят предотвращением чего-то, что гипотетически могло произойти в уборной… Ричи поперхивается и прыскает в кулак. Эдди наступает ему на ногу и устало стискивает переносицу. – Кто? – Я обещал не называть имен в обмен на это, – Адриан трясет флягой, откручивает крышку и морщит нос из-за аромата. – Уф-ф… неплохо. – Это не так работает, – бубнит Эдди, – и закрой ее уже… дерьмо. По-хорошему, нам следует сообщить родителям… – Или – для начала – решить, что делать с товаром… – Мы не будем это пить! К тому же, если ты забыл, мы на работе! – Я не имел в виду… – Я возьму, – Ричи ловко выхватывает фляжку у Адриана, пожимая плечами в ответ на их недовольные возгласы. – Исключительно из соображений сохранности конфиската! Чего уставились? – Мы не… – часы пищат снова, и Эдди раздраженно жмет на кнопку. – Ладно. Потом разберемся. Нужно уходить, пока не случилась очередная катастрофа. – Что, вроде пожара в соседнем зале? – хмыкает Ричи, тоже нюхая содержимое фляги перед тем, как убрать ее во внутренний карман пиджака. – Или твоих дерьмовых шуток про голых индейцев. – Это пройденный этап, – вставляет Меллон, и Ричи со страдальческим стоном взмахивает руками. – Et tu, Адриан?! Я думал, мы близки!.. – Жаль вас расстраивать… Эдди отворачивается и сверяется со списком из смутных опасений, которые не может интерпретировать. Он застрял где-то между тем, чтобы выйти из себя, свихнуться или поддаться атмосфере. И не знает, к чему ближе. И чего боится больше. Невыносимо, думает он. Мне нужен кофе. Он получает его в местном кафе с весьма скромным меню, пока дети уплетают привезенные с собой ланчи или то, что это самое меню смогло им предложить. Он получает его от Ричи – и это странно; Адриан получает кофе тоже, потому что даже неблагодарные отпрыски заслуживают прощения – и это странно вдвойне. Все это как-то не по-тозиеровски – по крайней мере, настолько, насколько Эдди может судить. С другой стороны, в этом языке он новичок поневоле, так что в конце концов простейшим решением оказывается смирение и принятие действительность. Особенно если действительность – крепкий американо без сахара. – Твою мать… я должен вернуться. Ричи оглядывается и замирает на ступеньках автобуса, тихонько гудящего голосами рассаживающихся учеников. Его брови взлетают вверх и показываются над оправой очков, губы дергаются в усмешке, но Эдди видит эту складку над переносицей – сигнальный флажок: не верь тому, что я скажу. – А я предупреждал, черный кофе до добра не доводит. Надеюсь, там по крайней мере не будет очереди. И будет туалетная бумага… – Иди нахер, приятель. – Но если серьезно – пятнадцать минут, и я доплачиваю Клэю десятку за побег. – Еще одна шутка, и я доплачу Клэю, чтобы он переехал тебя автобусом. – М-м-м… горячо. Эдди его ненавидит. Под затихающий смех за спиной он возвращается ко входу в музей и сворачивает у сувенирной лавки, посещенной ими перед этим, потому что тогда он был слишком занят шестнадцатым пересчетом студентов, чтобы функционировать как нормальный человек. Эдди вспоминает о своей миссии случайно – бросает взгляд на приборную панель, цепляется за прикрепленное там фото Клэя с женой, думает о детском фото Бена и Бев, непонятно как пережившем почти три десятка лет и несколько переездов, а теперь украшающем дверцу холодильника в доме Марш-Хэнскомов, думает о других фото на этой дверце, и – вот оно. Там, в хаотичной и оттого ужасающе очаровательной каше из снимков и магнитов, нашли свое место они. Открытки, вручаемые Беном Беверли на каждую годовщину – на каждую годовщину каждого имеющего хоть малейшее значение события; Эдди не до конца понимает всей прелести данного обычая, и Бев смеется, признаваясь, что их куда больше, чем может вместить несчастная створка; она смеется, но неизменно смотрит на них с нежностью и необъяснимым трепетом, и Эдди думает: ладно. Эдди думает: возможно, некоторые вещи не нужно пытаться понять. Он долго выбирает для Бена самую лучшую из открыток, до последнего стараясь оставаться оригинальным; однако, когда крошечный магазинчик начинает наполняться туристами, освободившимися после очередной экскурсии, Эдди все же сдается и вклинивается в растущую со скоростью звука очередь, хватая карточку с цветущими подсолнухами. Потому что в каком бы музее ты ни был, в сувенирной лавке всегда найдется Ван Гог. – Порядок, док? Каспбрак вздыхает, сползая чуть ниже в кресле и переключая внимание с мельтешения за окном на Ричи. Он все еще уживается с фактом их добровольного соседства. Если, конечно, за «акт доброй воли» считать аннулирование их с Адрианом уговора о смене мест на обратном пути, в котором определенно не было части о том, что Меллон уснет за двадцать минут отсутствия Эдди, растянувшись поперек обоих сидений. Ричи на удивление спокоен. Он не подкалывает его, пока Эдди в восемнадцатый раз пересчитывает детей, игнорируя мычание заводящего мотор Клэя. Будто осознанно упускает возможность пошутить, когда Эдди пристегивает Адриана ремнем безопасности, ворча о падении во время движения, и безропотно пропускает к окну. Даже сейчас он не улыбается, и между его бровями все еще эта складка, но теперь она означает что-то другое. Темные круги под глазами в лучах садящегося солнца кажутся еще резче, и, глядя на него, Эдди вдруг понимает, насколько сам чертовски устал. – Да. Просто… нужно было кое-что сделать. – Надеюсь, ни один Перси не пострадал. – Да дался тебе этот Перси… – Эдди стонет и ерзает, не совсем случайно ударяя колено Ричи. – В чем твоя проблема? Он просто выполнял свою работу. – Чувак, он ненавидит свою работу. Его энтузиазм невероятно заразителен. – Что за чушь? – или нет? – Не думаю, что это так, – или да? – и мне было интересно! – ну, это точно ложь. – А вообще ты знал, на что идешь, так что держи свое альтер эго ненавистника музеев в узде. – Окей, давай проясним: я не ненавижу музеи, – Ричи скрещивает руки, и Эдди ощущает его вес на собственном плече. – Просто мне больше нравятся… выставки другой тематики. Эдди фыркает, опускает веки и откидывается на спинку кресла. – Что, типа, динозавры? Молчание длится слишком долго – достаточно долго для того, чтобы он обернулся к Ричи и приоткрыл один глаз. Тот поддевает очки указательным пальцем и бросает на него тяжелый взгляд. – Динозавры – это круто. Эдди моргает – медленно и с усилием, – затем моргает снова, и еще раз. Ноздри Ричи гневно раздуваются, и это тот самый момент, когда смех побеждает измотанный рассудок. – Они… да, – он пытается отдышатся и косится на Тозиера, которого все еще чуть потряхивает от веселья, – но комод тоже был неплох. – Сраный комод… – шипит Ричи, заслоняясь руками и вызывая новый приступ сдавленного хохота, рвущегося откуда-то из грудной клетки Эдди. – По крайней мере, я на пять минут вернул голубую мечту юности о со-хостинге «Unsolved Mysteries». – Надеюсь, оно того стоило, потому что у тебя есть все шансы стать героем потенциального выпуска о таинственном исчезновении, если я найду следы твоей выходки хоть в одном эссе. – Жаль, что шоу закрыли. Я бы заплатил, чтобы услышать свое имя из уст Роберта Стэка… – Что… во-первых, ты не услышал бы, потому что – ты был бы трупом, так?.. – Ого, ставки растут!.. – Заткнись. Во-вторых – разве он не умер? Он же, типа, старый? – Может, он и умер, но его голос будет жить вечно. Эдди рычит и обхватывает затылок. Улавливает, как Ричи хихикает в кулак. Пинает его по колену снова. – В этом нет никакого смысла. – Ну, если ты так говоришь… – О, то есть теперь ты уважаешь мое мнение? – Только пока ты считаешь динозавров крутыми. Это очень тонкий лед, Спагетти. – Я… – он сдается, качает головой и садится прямо. – Я терпеть тебя не могу. Ричи расплывается в улыбке – той самой, что испещряет лицо глубокими складками и парадоксально делает на несколько лет моложе. Эдди ненавидит это. – Мило. – Нихрена не мило! – Мило, мило, мило, – Тозиер тянется к его щеке и зарабатывает шлепок по запястью. – В следующий раз, когда напросишься сопровождающим, я организую экскурсию на мебельный завод, – бубнит Эдди, и Ричи ахает, прикладывая ладонь к сердцу. – Это свидание? Это невыносимо. – Конечно. С той поправкой, что ты останешься там. – Не худший вариант. Может, будет веселее, чем в чертовом Дерри. Ладно, думает Эдди, разворачиваясь к нему, вот это самая странная херня за сегодня. Он никогда бы не предположил, что первым и единственным из всех переехавших в Мэн знакомых, которому здесь не понравится, станет Ричи. Не после неугомонной Бев и Бена с его перспективами. Не после Стэна и его гения. Не после Билла, осознававшего, с чем он имеет дело, и все равно вернувшегося домой. Но – поглядите-ка, вот и они. – Что не так с Дерри? – уточняет он, стараясь звучать больше ущемленно, чем понимающе. Он понятия не имеет, насколько ему это удается. Ричи неловко кривится. Потирает шею. Ерошит вихры. – Не знаю, приятель. Тут все просто… совсем по-другому. Слишком тихо. Пусто. И у людей реально есть свои машины. То есть – они реально на них ездят, – он усмехается и приподнимает очки, чтобы надавить на глазные яблоки. – Наверное, я просто еще не привык. – Вопрос времени, – Эдди удивляется собственной уверенности, но, с другой стороны, все это уже было. Все это уже происходило с кем-то другим – и он был прямым свидетелем. Это неизбежно ровно настолько же, насколько незнакомо ему самому. – Ты полюбишь Дерри. Его голос так и сочится сарказмом, но Ричи вдруг смотрит на него – чуть подслеповато, склонив голову на бок, поджав губы, – и Эдди теряется, не в силах прочесть этот взгляд. – Может и так, – он хмыкает и возвращает очки на место, сплетая пальцы на животе. – Но я все еще рассматриваю опцию с мебельным заводом. Мимо них проплывает табличка со скромным Вы покидаете Фрипорт. Счастливого пути! Эдди шевелит челюстью и долго пережевывает слова, взвешивает их на кончике языка, оставляет зудеть в деснах, пока его терпение не иссякает. – Вообще-то… мы могли бы посмотреть на динозавров. То есть – дать детям посмотреть на динозавров, – Ричи вопросительно хмурится, и Эдди поводит плечами, упираясь взором в лобовое стекло автобуса. – Если нам повезет с бюджетом… это мог бы быть музей естественной истории. Он на физическом уровне ощущает перемену – короткое движение воздуха, рябь на границе периферийного зрения, мимолетное движение, резкое и напряженное. Сигнальный флажок. Захлопнувшаяся дверь. – Спасибо, но как-нибудь без меня. В Нью-Йорк мне путь заказан. Ричи смеется, и этот смех заставляет Эдди поежиться. – Ты, типа, в бегах, что ли? – отшучивается он, но Тозиер молчит, а затем – – Я пойду… пересчитаю заключенных. На случай, если кто-то выпал по дороге. Ну, знаешь, – он спотыкается о собственные ноги, пытаясь подняться, и настойчиво избегает его взгляда, – дети… всякое бывает. Эдди думает, что это полня херня. Еще он думает, что Ричи чудила. Тем не менее, он замирает в кресле и не оборачивается, придавленный четким осознанием неправильности – как если бы он переступил грань, о которой не имел понятия, но которую не должен был переступать. Ему не нравится это осознание. Ему не нравится потерянность, нырнувшая в кресло Ричи, стоило тому уйти, обнявшая его поперек груди, вжавшаяся носом в ухо, шепчущая это ничего, шепчущая он ведь чужой для тебя, шепчущая не этого ли ты хотел? Да пошло оно, думает он, жмурясь и мечтая провалиться в сон мгновенно и безболезненно – так, как ему удавалось лишь в детстве. Он почти одерживает победу, почти сдается монотонному гудению шин и трепещущим теням за опущенными веками, когда телефон в его кармане вибрирует, оповещая о новом сообщении. Это Ричи. Ричи пишет о том, что в салоне не хватает одного студента. Одного студента из красной подгруппы. Он едва не отключается от того, как быстро вскакивает и подрывается к проходу. Ряды сидений, окна, пол, ткань его брюк – все сжимается в одну точку, разлетается на осколки, смешивается и неторопливо выстраивается вновь, пока Эдди упирается в подлокотники по обе стороны от себя и смаргивает белый шум. Он выпрямляется – и оказывается лицом к лицу с задней панелью смартфона. Щелчок затвора. – Какого хрена?! Ричи убирает мобильный и приваливается бедром к одному из кресел, пялясь в экран с широкой ухмылкой. – Прелесть! Идеальное фото для твоего контакта… – Ричи… – Эдди втягивает воздух через нос и силится взять себя в руки. Все его тело вибрирует из-за выплеска кортизола. Он готов взорваться – и Тозиер кажется отличным кандидатом на роль смертника. Пути господни. – Что происходит? Кто пропал? – А, ты об этом, – тот лениво отмахивается и прячет телефон, – все на месте. Просто хотел разрядить обстановку. Расслабься, Эдс… – Ты хотел разрядить обстановку, соврав, что мы потеряли ученика, и теперь просишь меня расслабиться? – Эдди делает шаг вперед и снижает голос до шепота, ощущая, как горит его лоб. – Ты, блять, издеваешься? – Поаккуратнее с выражениями, мистер Кей, – усмехается Ричи, наклоняясь ближе. – То, что дети спят, не значит, что они не научатся плохому сквозь сон. – То, что дети что? Эдди выглядывает поверх его плеча и замолкает. Студенты действительно спят – облокотившись на окна, друг друга, свободные кресла и поручни. Почти все, за исключением единиц, слишком погруженных в свои гаджеты, чтобы обращать внимание на застрявших в проходе преподавателей. – Как это вообще возможно? – Вот что ты получаешь, почти пять часов таская три десятка подростков по музею, – Ричи прочищает горло, вздергивает бровь и слегка склоняет голову к плечу. – Еще вопросы? – А с ним-то что? – бубнит Эдди, косясь на мирно посапывающего в первом ряду Адриана. – Он ведь даже кофе выпил. Ричи отворачивается к окну и сжимает челюсти. Барабанит пальцами по обивке сидения, поправляет очки, переступает с ноги на ногу. Сигнальные флажки. Сплошные сигнальные флажки. – Чисто теоретически, в его стакане мог оказаться… не только кофе. – Ты что… споил его?! – Да какое там! Пару капель добавил, честно! Все выветрится к приезду, и я – я же не знал, что его так срубит!.. Он вскидывает руки и виновато скалится, и Эдди – Эдди просто не может. – Ну и зачем? – он утомленно сдавливает переносицу и снова оглядывается на Меллона. – Решил, что хоть кто-то из нас должен выспаться… – бормочет Ричи, после чего вздыхает под тяжелым взором Эдди и цокает языком. – Без понятия, ладно? Подумал, будет весело. – Ах да, ты же король комедии, как я мог забыть… – Грубо, Спагетти. – Отсоси. – О, так тебе понравилось в прошлый… – Эм… ребята? Они оборачиваются к Клэю, двусмысленно зыркающему на них через салонное зеркало. Тот обхватывает руль крепче и мотает головой в бейсболке. – Не знаю, насколько важно то, что вы обсуждаете, но не могли бы вы продолжить на своих местах? Ехать стоя… небезопасно. Эдди хочется огрызнуться и прочитать лекцию о безопасности человеку, разъезжавшему в старшей школе на мотоцикле без шлема, но сдерживается. Потому что они оба взрослые люди, потому что Эдди на работе, и Клэй на работе тоже, а еще Клэй прав, и, в конце концов, Эдди воспитан не в сраном сарае. Поэтому он молчит. Только смотрит на Ричи в последний раз – и Ричи смотрит в ответ, закусывая улыбку, которая все равно расползается в уголках рта, – а затем делает то, о чем наверняка будет жалеть еще очень долго. Он отрывает руки от опоры, складывает пальцы в колодец и горсть и совершает «бросок в корзину». Лицо Ричи вытягивается от изумления, улыбка становится бесконтрольной, и Эдди, неожиданно перегруженный этим зрелищем, поспешно занимает свое кресло и с неспокойной душой вытаращивается в испещренное росчерками начинающегося дождя окно, на проносящийся мимо подлесок с просачивающимися сквозь ветви и тучи лучами заходящего солнца. Он ненавидит этот жест. И себя. И немного Ричи. И чертову тахикардию, болезненно отдающую в горле. Все нормально, думает он, закрывая глаза. С этим можно работать. – Греческая мифология, – выдает вдруг Ричи, и Эдди вопросительно мычит, отчего-то не решаясь обернуться и посмотреть на него. – Не только динозавры. Древняя Греция мне тоже нравится. – Из-за оргий? – Из-за оргий. Они молчат какое-то время, и эта тишина кажется комфортной. Почти усыпляющей. Эдди не хочет спать. Эдди хочет закрыть тему, от которой Ричи сбежал в самом буквальном смысле, потому что это то, что он привык делать, так что извини, приятель, но придется потерпеть. – В Бостонском музее была тематическая экспозиция, – он растягивает пересохшие губы и слегка кивает – то ли себе, то ли Ричи, то ли им обоим. – То есть… все прошло неплохо, так ведь? За исключением истории с комодом и тем адским пойлом, которым ты накачал Адриана… – Минимальные потери. – …уймись, ради всего святого. Я к тому, что скоро начнется составление расписания экскурсий на следующий учебный год, и я мог бы… мог бы предложить Бостон. Мифология не входит в программу старших классов, но – но она там есть, плюс – появилась бы возможность полюбоваться на стюартовского Вашингтона. – Я бы любовался им чаще, если бы не твои штрафные санкции. – Какая жалость, что ты не можешь держать свой язык при себе. Он понятия не имеет, что и зачем делает, но Ричи хмыкает в ответ – и внезапно этого оказывается достаточно для того, чтобы перестать думать. – Бостон звучит хорошо, – тихо добавляет Тозиер. То, как он это говорит, не похоже на согласие, но и на отказ не похоже тоже. И пока это устраивает их обоих. – Хорошо. Дорога гудит под ногами, тени трепещут за опущенными веками, и Эдди размышляет о Бостоне, динозаврах и внебрачных детях Зевса. Он размышляет о течении времени и его относительности, о теплом теле у себя под боком и о стеклянной банке с мелочью на столе в кабинете. Он размышляет о том, что успевает узнать, и о том, чего еще не знает. Он размышляет, и размышляет, и размышляет, пока солнце опускается ниже, дождь набирает силу, а мотор автобуса шумит все так же мерно, увозя их в сумрак замершего в меланхоличной вечности Дерри. Он просыпается от тихой трели. Нет, не так. Он слышит тихую трель, заглушаемую слоями ткани, и что-то под ним приходит в движение, вынуждая вынырнуть из сна. Ему хватает сил на то, чтобы прищурить правый глаз – и обнаружить левую часть лица прижатой к чужому плечу. – Дерьмо, – доносится откуда-то сверху – шипяще и сдавленно; в поле зрения на мгновение возникает мобильник. – Билли, какого черта?.. Да, мы уже подъезжаем… Господи, расслабь яйца, родители получат своих драгоценных детей в целости и… Не знаю, наверное, он поставил его на беззвучный. И я собираюсь сделать то же самое, потому что ты чуть не перебудил половину автобуса из-за своего приступа маниакальной ответственности… Послушай, Билл, все в порядке. Все живы. Все сыты. Почти все трезвы. Все… Это была шутка! Шутка!.. Блядский боже… Да, я напишу тебе… Да, на ебаных мизинчиках… Все, увидимся в понедельник. Не звони сюда раньше. Никуда не звони. Отключи телефон и вспомни, что такое личная жизнь. Аривидерчи. Сотовый вновь оказывается перед Эдди – и вновь исчезает до того, как тот концентрирует на нем свое внимание. Впрочем, за неполную минуту он успевает осознать свое положение. Благо, рубашка с танцующими надувными человечками оказывается хорошим ориентиром. И как я до этого докатился, думает он, устало моргая свободным глазом и проглатывая зевок. У него ноет шея и скрюченные в неудобном положении ноги. Левая часть лица не ощущается вовсе. Он должен сесть нормально. Должен прийти в себя и отодвинуться, чтобы… что? На другой чаше весов – возможность напускать слюни на эту идиотскую рубашку. – Эй, Эдс? – шепчут сверху до того неразличимо, что он не уверен, не мерещится ли ему. Эдди закрывает глаз. Вскоре он чувствует давление – робкое, невесомое, почти фантомное, на грани яви и сна. Чужой вихор щекочет его лоб. Это нормально, думает он, выдыхая в широкое плечо. С этим можно спать… то есть, работать. С этим можно работать.

***

– Могу я задать вопрос? Вилка вздрагивает в его руке. Он думает: дерьмо. Он думает: я в дерьме. Четыре года знакомства с мисс-слеш-миссис Марш научили Эдди нескольким вещам. Она всегда слышит больше, чем он на самом деле говорит. Она никогда не говорит то, что он не готов услышать – следовательно, какими бы спорными не казались порой ее замечания, она знает, что он сможет их переварить. Ей плевать на место и время – именно поэтому все это происходит в кафетерии в последние минуты их ланча; ему не понравится то, что она собирается спросить – не после его десятиминутного бубнежа об экскурсии, которая прошла нормально, но могла бы пройти еще лучше, если бы не кое-кто со своими неуместными выходками; и главное – его ответ ни на что не повлияет. Он дает себе две секунды на то, чтобы собраться с мыслями и убедиться в отсутствии коллег поблизости, и неохотно салютует кружкой с кофе. – Валяй. Беверли щурится и прячет маленькую улыбку в стакане с соком. Смотрит в окно за его спиной. Плохой знак. – Как давно у тебя был секс? Не то чтобы это было худшим вопросом из всех, что он ожидал. Не то чтобы он был неуместным – не считая того, что они в блядской школе с ее ушастыми стенами. Не то чтобы он не мог ответить. Разве что… он и правда не может. Эдди опускает голову и сжимает переносицу. Эдди думает: я в полном дерьме. Он бы хотел, чтобы проблема была только в том, что формально Беверли не знает о его Секрете. Или в том, что Беверли не знает о его Плане. Но проблема в том, что План потерпел крах, а Бев достаточно умна, чтобы сложить два и два. Иронично, но именно она приложила руку к его появлению. Все началось в День благодарения – первый День благодарения Бев в Дерри, проведенный ими вместе на правах сожителей и новоявленных друзей. Марш возилась с индейкой, пока Эдди традиционно не мог заткнуться о работе, переключаясь между перлами из последних сочинений (никто не называет их так уже лет десять, Бев! – я называю, засуди меня!), новостями клуба дебатов и идеями для поездки в музей следующей осенью. Она тогда тактично покивала на его жалобы и сквозь смех обозвала трудоголиком. – Не вижу в этом ничего плохого, – огрызнулся он, яростно выгребая семена из тыквы и пачкаясь в липком соке. – Зато я вижу, как ты напряжен, – Бев подошла к нему с чистой лопаткой и коснулась ею плеч на манер рыцарского посвящения. – Это просто часть меня, – пробубнил Эдди сквозь улыбку. Лопатка легонько опустилась на его макушку. В светлых глазах заплясали коварные искры. – Или тебе просто нужно потрахаться. Какого хрена, подумал он, но зерно сомнения пустило корни и медленно прорастало, опутывало его, к Рождеству окончательно заключив в кокон из подозрений и неуверенности. Полная херня, думал он, но каждый раз, выходя из себя во время планерок, уроков или ланча и начиная замечать те самые взоры, мысленно возвращался к этому разговору, прокручивал его снова и снова, злился на Бев за то, что в ее словах был смысл, и на себя за то, что он в принципе был. Ну и просто так. По классике. С его последней близости прошло полтора года. Ничего особенного – встреча с бывшим сокурсником, весьма удачно оказавшимся таким же одинокими и легким на подъем в состоянии алкогольного опьянения. То был душный июльский вечер, шумный портлендский паб и две с половиной пинты эля, в совокупности вытекшие в головную боль на смятых простынях чужой спальни в свете восходящего солнца. То была нормальная часть его жизни – привычная для Эдди часть, к которой он притерпелся и которая его устраивала. Потом не стало Сони. Это не было одним из проявлений его скорби, не было дурацкой данью или способом уплатить некий долг. Просто так вышло, наверное – и, в конце концов, возможно Беверли была права, потому что полтора года спустя он плюнул на все и вернулся в Портленд, к шумному пабу, трем пинтам эля и легкому на подъем сокурснику. Почти все ощущалось так же, почти ничего не изменилось – только на улице гулял ветер пост-рождественского января, а сокурсник оказался помолвлен, хотя все еще был не прочь развлечься. Они расстались на не самой приятной ноте, и Эдди честно планировал провести ночь в мотеле, оплакивая сорвавшуюся попытку последовать чужому совету, но сон не шел, ночь разгоралась, а пиво в мини-баре его номера оказалось неожиданно приличным. Дальше были попытки увлечься каким-то дурацким шоу – господи, почему это всегда сраный «Холостяк», – снова пиво и бесконечные колебания; дальше был короткий звонок Бев, невнятный запрос и такое же расплывчатое вперед, ковбой; дальше был скачанный Грайндр, перерыв на воду, пара неловких переписок, больше пива; дальше все слилось в какофонию звуков, растеклось пятнами света, смешалось с чужим смехом, чужими взглядами, чужими руками на собственном теле, чужим телом под собственными руками. Дальше была головная боль на смятых простынях чужой спальни в предрассветном сумраке, стакан воды и тайленол, быстрые сборы под громкое сопение и испытание для вестибулярного аппарата в виде поездки в автобусе, опасно кренившемся в стороны на каждом повороте заледенелой дороги до Дерри. Он ничего не рассказал Беверли, но в этом не было необходимости; ему чудилось, будто она поняла – по одной ее улыбке, по одному вздоху и объятию, по тихому я скучала и надеюсь, тебе лучше. И ему было лучше. По крайней мере, он так думал. И, кажется, другие думали так тоже. Так что это превратилось в некоторого рода План. Летом он вернулся в Портленд, сдал необходимые анализы, дождался результатов и успокоил свою паранойю. Сходил в музей. Навестил куратора. Скачал Грайндр снова, провел более тщательный и трезвый подбор вариантов. Проснулся в чужой спальне. Смылся под громкое сопение. Удалил Грайндр. Уехал домой. На все про все – четыре дня. Быстро и рутинно – как очередная пробежка. Или побег. Впрочем, какая разница? Зимой простой алгоритм повторился. И следующим летом тоже. Его история покупок в магазине приложений, должно быть, выглядела весьма красноречиво. Тем не менее, он привык – как и ко всему, в чем есть стабильность и постоянство. Беверли привыкла тоже. Все еще находясь в формальном неведении, она однажды все же спросила, почему Портленд – и Эдди пожал плечами, открестившись нежеланием нарваться на случайных знакомых. Это не было ложью – он точно знал, что родители некоторых учеников работали в местной больнице, и мысль о немом осуждении не казалась привлекательной от слова совсем. Еще хуже обстояло дело с периодичностью и неизбежной сменой партнеров, что для городишки вроде Дерри было сродни позорному клейму. Часть правды, скрытая – опять же, формально – от Бев, заключалась в том, что партнерами были исключительно мужчины. Это не было проблемой для него – свои сексуальные предпочтения Эдди отрефлексировал еще в университетские годы, спасибо большое, – но это было проблемой дыры, в которой он жил, и, потенциально, всех ее обитателей по дефолту. Не беря в расчет то, насколько дикой казалась сама идея о попытке заиметь что-то хорошее здесь, где даже воздух отравлен презрением. Но все было нормально. Эдди не искал чего-то хорошего в принципе. У Эдди был План. Эдди был доволен. Бев съехалась с Беном. План оставался в силе. План должен был оставаться в силе. Все было под контролем. Вместо этого случился день рождения Билла, «Сонный Серебряный Доллар» и Ричи. Год выдался диким. Глупо было ожидать другого, стартовав с нарушения всех пунктов Плана. Эдди не собирался паниковать больше обычного – и он не паниковал, потому что у него не было на это времени. Лето началось со свадьбы Бена и Беверли, перетекло в поминки Плана после сдачи анализов в клинике Дерри и продолжилось на ферме, переданной под его ответственность Майком, отправившимся колесить по Флориде. Ферма – это грязь, шум и коллекция не самых приятных запахов, приправленная тяжелым физическим трудом; ферма – это вызов, и Эдди решил спалить хату, раз уж его сарай успешно осыпался пеплом. Не буквально, конечно. Майк бы его прибил. В целом, это был новый интересный опыт, позволивший ему лучше узнать Хэнлона и самого себя – и опыт этот отнял у него почти два месяца, милосердно оставив пару недель на подготовку к работе. Эдди не паниковал. Эдди был уверен, что сможет наверстать все зимой. Эдди не знал, что в декабре чертов Торренс слетит с катушек, угробит целое крыло школы и лишит почти всех бывших коллег каникул. Первая половина января прошла под эгидой внеочередных собраний, планерок и перепланировок с неофициальным дежурством в доме Денбро в целях сохранения степени помутнения его рассудка на уровне адекватной обеспокоенности ситуацией. Но у Эдди все еще было следующее лето. У него все еще был План. Он все еще был уверен. Он прибыл в Портленд. Сходил в музей – просто так, без ожидания результатов анализов ввиду отсутствия необходимости. Попялился на комод из красного дерева. Вернулся в номер. Скачал Грайндр. Создал анкету. Полистал чужие. Включил телевизор. Нашел музыкальный канал. Уставился на Энн Уилсон, клянущуюся в том, что все, чего она хочет – заняться с ним любовью. – Что за нахер?.. – он заблокировал телефон и швырнул его на кровать, сложился пополам, зажал лицо между коленями. Зажмурился. Открыл глаза, когда перед ними начали мелькать вполне конкретные визуальные ассоциации к звукоряду. Приглушил телевизор. Выключил его. Начал считать вдохи и выдохи – по две с половиной секунды. Я-не-лгал-себе-сегодня… Он не знает, сколько просидел так в тот вечер. Не помнит, сколько раз спел эту песню – свою песню – от начала до конца. Не вспоминает, сколько раз ее перебивали Heart. Это не имеет значения сейчас и не имело тогда. Он помнит, однако, что едва ли чувствовал себя настолько далеким от потенциального сексуального возбуждения когда-либо прежде. Помнит, как удалял анкету, игнорируя пару новых непрочитанных диалогов. Помнит, как сносил к чертям Грайндр. Как досрочно выписывался из мотеля, заказывал билет на утренний рейс до Дерри, шатался по полупустым ночным улицам в сомнительных попытках проветриться, проваливался в дремоту на заднем ряду грейхаунда и выныривал из нее снова, слизывая с зубов налет заевшей мелодии. Помнит, как старался понять, где именно свернул не туда, когда потерял контроль, как все исправить. Помнит, как надеялся разобраться с этим в ближайшее не занятое непрошенными мыслями время. Но время не наступило, лето закончилось, Ричи переехал в Дерри, и вопреки его собственной воле это каким-то образом имело значение. Так какую часть из всего этого желает услышать Бев? – Приемлемое количество месяцев назад, – мямлит Эдди, предварительно набив рот овощами. Сигнальный флажок: я не могу разговаривать прямо сейчас, не выноси мозг, заранее благодарю за понимание и приятного аппетита. Марш невпечатленно фыркает и качает ногой. – Так я и думала. – О, так ты думала! – Эдди взмахивает вилкой и почти отправляет нанизанный на нее кусок помидора в свободный полет. – Весьма польщен заботой о моей интимной жизни!.. Она смеется. Эта чертовка прикрывает рот ладонью и смеется, сотрясаясь всем телом и щурясь на солнце. Эдди ненавидит это так сильно. – Об этом я и говорю, – Бев подмигивает ему и закрывает пустой контейнер. – Ты очень напряжен. – Я очень прошу тебя перестать. – Я перестану – но перестанешь ли ты раздражаться по поводу и без? – она склоняет голову, заправляет волосы за ухо и рассеянно прокручивает обручальное кольцо на пальце. – Я имею в виду не себя даже. Ты очевидно ладишь с Ричи – и вы хорошая команда, если верить твоим рассказам и тому, что вижу я. Нет причин строить из себя недотрогу… – Я не… строю никого, блядский боже, – Эдди стонет и прячет лицо, мысленно планируя обеды в каморке старины Холлорана на месяц вперед. – Это… просто я, ладно? Ты ведь в курсе – больше, чем кто-либо вообще. И я не ненавижу Ричи – типа, никаких планов по поджогу его офиса, или сраных кукол-вуду, или что ты там уже успела нафантазировать. Это все… херня это все, Бев. Мне просто нужно время. Это не ложь. Он знает это – и знает, что Марш знает тоже, потому что ее улыбка смягчается, когда она касается его запястья и тянет на себя, соединяя их ладони. – У тебя есть все время в мире, милый. Но ты… склонен слишком много думать. Я только надеюсь, что ты не станешь… сопротивляться и спорить с самим собой. Капиш? Она снова делает это. Снова слышит больше, чем он говорит, снова понимает больше, чем понимает он, снова играючи балансирует над не-лезь-не-в-свое-дело-пропастью, и каменная крошка его самообладания сыпется из-под ее стоп. Эдди принимает это – всегда принимал. Это часть их дружбы. Часть Бев. И он любит ее, какой бы засранкой она не была. – Да, – не совсем правда, – я постараюсь, – теплее, – но только если ты воздержишься от нотаций, – ложь. Иногда он думает, что все его здравомыслие держится на ее нотациях. Но она знает и об этом. – По рукам, – Беверли щурится и вытягивает мизинец, вскидывая брови, когда он закатывает глаза. – Ну же! Мы должны скрепить уговор как взрослые люди!.. – Да ради всего святого, – бормочет Эдди, цепляя ее палец своим и опуская локоть на стол. – Может, еще и поборемся? – Боюсь, для этого больше подойдет кое-кто другой. – Ненавижу тебя. Она смеется, быстро целует его в щеку и поднимается из-за стола – яркая, теплая, обезоруживающе прекрасная, как и четыре года назад. Первая глава его новой сумасшедшей закручивающейся в спираль жизни из плоти и крови. – Неправда. Бев останавливается в проходе и улыбается. Эта улыбка – сигнальный флажок: все обязательно будет хорошо. Верь мне. И Эдди верит. И голос Фрэнка призрачно звучит на периферии его памяти. И что-то внутри сладко сжимается от невнятного предчувствия. Это нормально, думает он, собираясь следом. С этим можно работать.