The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Выс-с-соковато зд-здесь… Билл медленно вздыхает – и так же медленно выпускает воздух из легких, надувая щеки. Отросшая челка лезет ему в глаза; он рассеянно фыркает и проводит пыльной ладонью по лбу, заправляет слипшиеся от пота пряди за ухо. Ветер крепчает. По оголенным предплечьям Эдди ползут мурашки. – Да-а, – тянет Майк, потирая затылок. Он открывает рот, чтобы добавить что-то еще, да так и замирает с оттопыренной нижней губой. Намагниченный взгляд темных глаз прилипает к водной глади. У Эдди язык зудит от желания ляпнуть что-нибудь эдакое, вроде эй, Майки, ты похож на овощ, или чувак, поделись купоном на лоботомию, или что, неужели твой старик начал тестировать свой пистолет для овец на тебе? Он прикусывает его – свой чертов язык, – поджимает губы до боли, сглатывает едкую царапающую горло злость. Ее так много в последнее время – больше, чем когда-либо, больше, чем может вместить его все никак не догоняющее сраный пубертат тело; он думает, что весь состоит из злости, и пока Билл украшает себя нечаянными шрамами, пытаясь избавиться от первых жидких намеков на усы, а Хэнлон тайком целуется с девчонками в пикапе Лероя на задней парковке молла, Эдди давится ею – прогорклой, пахучей, липкой, как топленый парафин. Он давится ею за ужином, завтраком, где-то между – пока чистит зубы, пока слушает Сонины комментарии к какой-то мыльной опере, пока корпит над домашкой и плавится от духоты и вони в набитом подростками кабинете биологии; он давится, и давится, и давится, пока ее не становится слишком много, пока она не начинает мешать дышать; тогда он сплевывает ее и тут же бежит дальше, не останавливаясь, не оглядываясь назад, не позволяя себе погрязнуть в отвращении и стыде. Билл и Майк терпят. Билл и Майк смеются – вроде как, с ним, а не над, – говорят, что ему палец в рот не клади, и все такое. Эдди смеется тоже. Лучше смеяться, чем выдать собственный ужас от полного непонимания того, откуда это берется, как это контролировать, что с ним происходит, когда оно закончится и кто кого поглотит в итоге. Билл выходит из транса, зябко одергивая рукава реглана. – Ну что? Еще р-разок? – хмыкает он, вдыхая поглубже перед тем, как харкнуть вниз. Выигрывает Майк – он всегда выигрывает, и Эдди искренне считает, что тот жульничает, хоть и не совсем понимает, как. Сам он радуется уже тому, что на этот раз хотя бы не испачкал слюнями кроссовки. Они смотрят за мутную зеленую поверхность, взрезаемую косой рябью, потому что это одна из трех вещей, на которые можно смотреть бесконечно. По крайней мере, в менее ветреные дни. – Может… пойдем? – Хэнлон неуверенно переминается с ноги на ногу, по-прежнему пялясь на воду, но Эдди знает, что обращается он к нему. В конце концов, это была его идея. Это всегда его идея – яркая и манящая, присыпанная сахарной пудрой надежды на то, что сегодня у него получится. Сегодня он сделает это. Сегодня он… – Погнали ко мне, – Билл шмыгает носом и пинает камешек, наблюдая за ним до самого его предсмертного плюх. – Родит-т-телей нет дома. Эдди кажется, что они давно бы решились на это без него. Они все вначале боялись до усрачки, но четыре лета тоскливых взглядов в бездну перемололи страх Майка и Билла в скуку. Его же страх остался с ним – вот он, звенит мелочью в карманах, трется о купюры чертовой злобы. Простите, мисс, сколько стоит билет до Куда-Нибудь-Подальше-Отсюда? Он отступает назад, минует заграждение и подбирает велосипед. Оборачивается напоследок к табличке с равнодушным Прыгать и нырять запрещено. Смаргивает пелену перед глазами, щурится в спину полупрозрачного Фрэнка, который оглядывается и безлико улыбается ему за мгновение до того, как шагнуть с уступа. – Эдди? Билл улыбается ему тоже. Его глаза сверкают почти как раньше – почти как до. Кожа Эдди горит под бледными тонкими пальцами. Сильвер подмигивает хромированным боком, готовый нестись в бой. – Мы вернемся с-с-сюда завтра. Об-бещаю. Они и правда вернутся. Эдди знает. Они будут возвращаться, пока солнце не перестанет калить небо зноем – а затем наступит новое лето, и следующее за ним; они будут возвращаться, пока отелесненный историями матери Каспбрак-старший не похлопает его по мокрому плечу, или пока сахарная пудра надежды не растает в горячих объятиях взращенной ею же трусости. Абсолютного фаворита для бесконечного созерцания. – Поехали. В доме Денбро они тратят уйму времени на поиск фильма, который еще не успели посмотреть. Майк морщится, вертя в руках кассету с «Бриолином», потому что это какое-то девчачье дерьмо, давайте лучше опять врубим «Рокки», серьезно, и Билл смеется, пока возится с кабелями видика, а Эдди помалкивает, кусает губы, обнимает колени и старается не выдать себя. Оливия Ньютон-Джон дарит ему пластиковую улыбку с картонной обложки. Он корчит лицо в ответ. – Этот Дэнни – та еще к-к-козлина, – ворчит Билл, шлепая Хэнлона по руке, когда тот тянется к его пачке чипсов. – Ну не знаю, чувак, – тот хмыкает и прибегает к стратегическому отступлению, оставляя руку на спинке дивана за Эдди. – Он кажется крутым парнем. – Кожаная к-куртка не делает тебя к-крутым, если ты ведешь с-себя к-как мудак. Разве тебе не жалко Сэнди? – Она только что пела ему серенаду. Она в порядке, – Майк фыркает и поддевает ногу Эдди своей, – что скажешь, бро? Эдди не знает, что сказать. Он пялится в экран, напряженно ожидая одну конкретную сцену – ту же, что ожидал предыдущие два раза, когда смотрел этот фильм с матерью. И еще один, когда та была на работе, а он валялся дома с ангиной – грязный, потный, укрытый двумя одеялами и очередной волной кризиса самоопределения. Но Сэнди идеальная. Приторно, до тошноты идеальная. И она нравится всем парням – а значит, должна нравиться и ему. Вроде как. Так ведь? – Она ничего, – пищит он, и Билл кряхтит у него под боком, сдаваясь и швыряя всю упаковку в ржущего Хэнлона. – Она к-к-классная. Такой п-придурок, как Дэнни, т-точно ее не дост-стоин. – Ну конечно, – Майк фыркает, и крошки чипсов летят у него изо рта. Эдди брезгливо отряхивает плечо и пихает его в бок. – А ты, типа, т-так не счит-т-таешь? – Я никак не считаю, Билли. Я тут ради тачек. Так оно и идет. Майк в конце концов полностью погружается в сюжет и начинает ворчать, стоит кому-то из ти-бёрдов захлопнуть дверцу машины слишком грубо; Эдди только закатывает глаза и вслух замечает, что этим консервным банкам хуже уже не будет – и тогда Хэнлон гневно сопит в его сторону; и все это весело и забавно, пока Каспбрак не оборачивается на середине фильма к внезапно затихнувшему и переставшему жевать Биллу. Его лицо напоминает лицо человека, на которого снизошло откровение; оно напоминает лицо Фрэнчи, наблюдающей за поющим Ангелом с влюбленным благоговением во взгляде; и даже этот чертов взгляд – даже он тут, запутавшийся в паутине светлой радужки, проблескивающий сквозь отросшую челку. – Что? – вздрагивает Билл, получая тычок в бедро. – Я ч-ч-что-то проп-п-пустил? Он смотрит на Эдди, и оно все еще там, в его взгляде, инертное и затухающее, но все-таки. У Эдди отчего-то ноет в груди – неприятно, тягуче, кисло-сине и отболевше, как порой ноет давно сросшийся перелом на смену погоды. Он рассеянно трет предплечье. Он думает, что отдал бы многое за такой взгляд еще пару лет назад. Он думает, что, возможно, все еще готов отдать за него что-то. Он думает, что ему нужно в ванную. – Сделай погромче. В конце концов, ему плевать на Сэнди и всю эту драму с Дэнни. Персонажи давно приелись, набили оскомину своей гипертрофированной монохромностью, как какие-нибудь надоедливые стабильно названивающие по праздникам троюродные родственнички. И тем не менее, как бы Эдди не хотел верить в собственную ложь о том, что гонки интересуют его больше всего, он знает, что это ложь. Знает и убеждается, когда дыхание перехватывает с первыми аккордами исповеди Риццо. Она единственная не вписывается в эту слащавую картину, единственная не стесняется в нее не вписываться; она – оголенный нерв: злость, сарказм, гордость и уязвимость за лукавой усмешкой в обрамлении коротких каштановых кудрей; она могла бы выбросить жизнь на ветер ради мечты, которая никогда не сбудется. – Я бы прокатил ее в своей тачке, – мечтательно тянет Майк, и Каспбрак понимает, что в его словах нет никакого подтекста, но все равно пихает острым локтем под ребра. – Будто она бы села в ржавый пикап Лероя. – Не обижай мой пикап. Он еще тебя переживет. Эдди не спорит. Он только думает, что, может быть, Риццо хотела бы большего. Может быть, Риццо хотела бы того, чего на самом деле заслуживает. Я могла бы сделать и кое-что похуже, поет она, обхватывая тетради так же, как Эдди обхватывает диванную подушку. Но плакать перед тобой – худшая из вещей. Он думает, что, может быть, Риццо не обязательно плакать.

***

Вещь, которую Эдди узнаёт о Ричи: он умеет быть действительно убедительным, если чего-то хочет. Отвратительно, до зубного скрежета, обезоруживающе убедительным. – Не понимаю, в чем проблема, – Тозиер дергает коленом и опускает веки после очередного глотка кофе. Пальцы оплетают стенки гостевой кружки. Эдди с усилием переводит взгляд к прищуренным глазам. – Ты мог бы хотя бы прослушать ее, или как там все устроено в вашей школе софистов. – Я уже говорил, – Каспбрак вздыхает и возвращается к монитору. Беззвучно стонет. Яростно щелкает мышкой, помечая письмо Сдайте анализ на ВИЧ. Будьте уверены в… от портлендской клиники как спам. Давно пора перестать проверять личную почту с рабочего компьютера. – Команда набрана. Их и так семеро. Больше половины придется отправить в запас к январю, и я понятия не имею, кого именно… – Так много звезд? – хмыкает Ричи, подталкивая его ботинок своим. – Или так мало? Эдди невольно косится на раскрытый ежедневник перед клавиатурой. На скромный плюсик около фамилии Гордона. На еще более скромный карандашный рядом с Аброй. На десяток вопросительных знаков у Линды. На нечитабельные и не везде цензурные пометки под остальными. Господи, он в дерьме. – Не твое дело, – он закрывает блокнот и отодвигает его на противоположный от Ричи конец стола. – У каждого из них есть потенциал, нуждающийся в развитии. У меня на это всего два месяца, а ты предлагаешь взять восьмого?.. – Я предлагаю дать ей шанс, – Ричи поддевает очки кончиком пальца и хмыкает в чашку, не отводя взгляда. – Кто знает, вдруг вопросиков в твоем списке станет поменьше, м-м? Он скалится на неудачный пинок по лодыжке и со скрипом чешет щетинистую щеку. Этот звук странно успокаивает. Каспбрак даже не может злиться на него, потому что Ричи прав. Зато он может злиться на себя и свои спонтанные реакции – бесплатно, качественно, двадцать четыре на семь. – С чего бы вам заделываться в ее покровители? – подает голос Адриан, высовываясь из-за ноутбука – и из-за спины Ричи. Его ноги неудобно подогнуты под партой. Эдди задается вопросом, в какой узел скрутились бы ноги Тозиера, махнись они местами. Потом задается вопросом, какого хрена он вообще задается такими вопросами. Ричи лениво оборачивается к Меллону, вытягивая шею и демонстрируя Челюсть. Эдди ненавидит это. – Боже, чувак, я и не заметил, как ты вернулся с ланча. Не пугай так стариков с больным сердцем, – произносит он самым спокойным тоном, вновь садясь прямо, чтобы прихлебнуть кофе, и подмигивая Эдди. Эдди закатывает глаза. – Как, кстати, поживает Донателло? – Может, у него и спросите? – Адриан прячется за экраном снова, но Эдди готов поклясться, что видит, как алеет его лицо. Ричи довольно хмыкает и кивает сам себе, прежде чем встать. – Может и спрошу. Он задерживается у листка с Чертовым Чаепитием и оглядывается на Эдди, вскидывая брови. – Плюс два? Серьезно? – Все еще не бьет рекорд прошлого года. – Фантастика, – он отступает к центру кабинета, который кажется слишком тесным для них троих – особенно теперь, с Ричи, возвышающимся во весь рост и слегка проигрывающим в габаритах стеллажу с методической литературой у стены. – Познакомься с ней, Эдс. Не пожалеешь, гарантирую. – Я буквально веду у нее историю с тех пор, как она была фрешменом. – Это нихрена не значит. Ты не знаешь этих детей, пока не сталкиваешься с ними за пределами класса. Эдди сдавливает переносицу пальцами и вздыхает. Ричи снова прав, и это так бесит. – Если она так тебе нравится – взял бы ее в драмкружок. Чего доеб-… почему я? – Потому что она того стоит. И потому что она уже в драмкружке. – И ей мало?! – И ей мало, Спагетти. От тебя зависит, устроит ли она гендерную революцию в попытке попасть еще и в команду по бейсболу. Что за настырный маленький монстр, думает Эдди, неожиданно для самого себя приходя в восторг. – Посмотрим, – он поднимает голову и выжидающе пялится на Тозиера с его идиотской победной улыбкой. – Ничего не забыл? Ричи цокает и лезет в карман. Побитый жизнью Джефферсон опускается в прозрачную банку и сверлит их суровым взором из-под сдвинутых бровей. – Круто, но я имел в виду кружку. – А я еще не допил. Он подмигивает – снова – и покидает кабинет, унося ее с собой. Эдди испытывает смешанные чувства. Силится вспомнить, когда чистое искренне раздражение успело метаморфировать в это, и с отстраненной обреченностью понимает, что не может. Меллон вертит в пальцах ручку и тихо мычит себе под нос. Щурится, стараясь выцепить ровные буквы на клочке бумаги, приклеенном к банке. – Это что, какой-то фонд? – Ага. Фонд пожертвований на психотерапевта, – Эдди разворачивает ее надписью к себе и скрещивает руки на груди. – У нас у всех есть такая. Неужели Дон не рассказывал? Адриан швыряет ручку на стол, сползает по спинке стула и со стоном запрокидывает голову. – Ненавижу это место. Эдди фыркает – а затем вдруг начинает смеяться вместе с Меллоном, закрывшим лицо ладонями. На короткий миг его отпускает. Он рассеянно касается холодного стекла и ловит себя на необъяснимом порыве показать Джефферсону язык. – Добро пожаловать в клуб. Через пару часов Ричи присылает ему письмо с емким пять дней на размышления и прикрепленным фото, на котором он подставляет нож к кружке; Эдди устало трет лоб, но губы растягиваются в предательской улыбке, и он правда, правда ненавидит все это. И он правда думает – черт бы побрал Тозиера и его она настоящий бриллиант радио, серьезно, чувак, ты бы видел, сколько откликов ей приходит во время эфиров; и он начинает прислушиваться к тарахтению приемника над дверью своего кабинета, слишком часто отвлекаясь от проверки тестов на энергичные рассуждения о последних новостях из жизни школы, по большей части сводящихся к кастовым войнам за лучшие места в столовой и прочей херне в духе топ-пять преподавательских прикидов недели по результатам внутреннего анонимного опроса, ведь никому не хочется тусоваться в кабинете мистера Денбро, верно, ребят? – и естественно, Стэн оказывается на первом месте, но то, что Ричи каким-то образом попадает на четвертое, заставляет Эдди громко прыснуть и испугать этим едва перешагнувшего порог Адриана. Дома он даже находит прошлогоднюю пачку исписанной от руки бумаги в одном из выдвижных ящиков рабочего стола; буквы путаются и сталкиваются друг с другом, сворачивают с ровного ряда строки, часть листов украшают высохшие подтеки чего-то темного, помеченные кривоватым извините, это был чай; он помнит, как она говорила, что ей проще выполнять задания так – то ли из-за проблем с концентрацией, то ли из-за барахлящего компьютера; он перечитывает измятые эссе залпом, находя аргументацию грамотной и оригинальной, даже несмотря на частые уходы от темы и весьма спорный подбор примеров (…и то, что в шестидесятых Чудо-женщину превратили в обычного борца с преступностью без суперспособностей, не было актом поддержки феминизма, но стало попыткой издательства навариться – зачеркнуто – извлечь финансовую выгоду из этого движения…); он видит это – то, о чем говорит ему Тозиер, – но еще он видит, как она едва ли не засыпает на его уроках, изредка включаясь во время дискуссий. Он, честное слово, понятия не имеет, что из этого выйдет. И выйдет ли вообще. Но что-то внутри него – что-то настоящее, упрямое, неугомонное и до сих пор громкое, даже спустя годы подчинения составленным кем-то другим стандартам и планам – хочет попробовать. Хочет дать этот чертов шанс. Эдди моргает, оглушенный звонком, и опускает взгляд на оставленный на столе ежедневник. Дата в углу страницы оповещает его о последнем четверге октября. Под ней – крупное, взвешенное и выверенное Бетти Рипсом. Она предпочитает «Бет», Спагетти. Или «Бэтмен». Но это для своих. – Эм… Бет? – он выискивает в галдящей толпе собирающихся студентов темную короткостриженую макушку и улыбается, поймав ответный взгляд. – Не задержишься на минутку? Здесь есть еще один взгляд – он чувствует его плечом, шеей и левой щекой; от него жарко и щекотно, и Эдди оборачивается к открытой двери для того, чтобы увидеть привалившегося к косяку Ричи. Тот усмехается и салютует ему гостевой кружкой. Эдди поджимает губы, прячет ямку в ладони, давит на пульсирующий висок. Прикрывает глаза. – Мистер Каспбрак? Когда он открывает их снова, Ричи нет. Бет переминается с ноги на ногу у первой парты. Она кажется заинтригованной – но не испуганной, и, наверное, именно это окончательно убеждает его в правильности принятого решения. – У меня есть для тебя предложение.

***

– Только посмотри на себя… – Я бы с радостью, но это ты отвернула меня от зеркала, так что… Марш цокает и шлепает его расческой по лбу, тут же возвращаясь к волосам. Эдди покорно замирает в кресле и с бессильным ужасом таращится на очередную щедрую порцию геля, перекочевавшую из банки на его макушку. Это, вроде как, пятая дневная норма. – Тебе реально, реально идет, – напевает Беверли, упрямо игнорирующая недовольное сопение. Ее руки порхают над ним и вокруг него, словно крылья. В нос бьет запах лака. – Думаешь, мне так же пойдет быть лысым? – он охает, вновь зарабатывая шлепок расческой, и закатывает глаза. – Да ладно, ты возишься со мной уже минут двадцать. Здесь жарко! А я в белой футболке!.. – Представь, каково мне, ведь я еще и вижу тебя… Эдди стонет и запрокидывает голову под мягкий смех Бев. Он готов поставить полтинник на то, что его лицо не уступает в своей яркости сраному Гризд Лайтнингу. – Мы закончили, – она игриво хлопает склизкой ладонью по горячей щеке, и Эдди морщится, хватаясь за полотенце. – Но не оглядывайся! Сначала… вот. Бев тянется к кровати и с улыбкой протягивает ему одолженную у Бена кожаную куртку. Потому что – конечно, у Бена есть кожаная куртка. И конечно, он умеет водить байк. Гребаный сверхчеловек. – Надень это, – Марш сует косуху ему в грудь, так что у Эдди, по сути, нет выбора. Он проскальзывает в рукава, ощущая прохладу подклада пылающей кожей. Куртка немного великовата, но это, вроде как, к лучшему. Беверли поправляет манжеты, томно вздыхает и поглаживает его по плечу. – Идеально. – Да ну? – А ты проверь. Подталкиваемый ею, он разворачивается к зеркалу и набирает в грудь воздуха перед тем, как встретиться взглядом с собственным отражением. Эдди знал, что это плохая идея. Их традиции хэллоуинского междусобойчика всего три года – Соня никогда не позволяла ему участвовать в празднике кариеса в детстве, потом он стал слишком стар для подобной чуши, а потом появилась Беверли и хорошенько прошлась граблями по большинству его убеждений. Так что, да; с тех пор, как Билл перестал умирать от неловкости в компании Марш, кануло три дня всех святых, и если предыдущие два раза Эдди отделывался легким испугом в виде марафона классики хоррор-жанра в компании друзей, жертв тыквенного карвинга разной степени инвалидности и пары упаковок пива, то теперь ко всему этому добавляется еще и блядский маскарад. И не то чтобы Бев не пыталась организовать его раньше, но раньше у нее был только Бен – и не было козыря в виде энтузиазма Ричи, сумевшего повлиять на нейтралитет Стэна. Итого – четыре против трех, Эдди в меньшинстве, тонне геля для волос и дерьме до кучи. Великолепно. Он тянется к блестящей в свете лампы волне завитков – это слоновий хобот, милый, и хватит язвить, твой дед наверняка кадрил девчонок в таком виде – и вздрагивает, когда Бев щелкает его по запястью, высовываясь из-за спины. Так странно; он будто смотрит на кого-то другого, на кого-то, кто выглядит действительно горячо и едва ли уступает настоящему Дэнни, мать его, Зуко в пафосе-дерзости-или-на-что-там-еще велись современницы его дедули; и тем не менее – это все еще он. Все еще его поджатые в перевернутой улыбке губы, его изогнутые в неверии брови, его потерянный взгляд. Его бесконечная, необузданная злость, подстегиваемая самим фактом существования этого диссонанса. – Тебе не нравится? – тихо уточняет Беверли, выходя вперед. Она смотрит в лицо – ему, не отражению, – и у Эдди спирает за ребрами. Дыши, думает он, нервно отбивая две с половиной секунды по обтянутому джинсами бедру. – Нравится, – выходит сипло и как-то чужеродно. Эдди кашляет и осторожно вытирает рот, разглаживает рябь на подбородке, упирается кулаком в ямку между ключицами. – Правда нравится. Это не ложь – он-не-лгал-себе-сегодня, – но это и не то, что имеет в виду Бев. Он знает. Они оба знают. – Но ты не пойдешь так, да? Что-то смещается – в изломе бровей, во взгляде, внутри него и в воздухе спальни Сони; что-то выщелкивает и не встает на место, хлипко болтается на петлях, хлопает открытой форточкой, сотрясает звоном стекла. Эдди смотрит на себя снова – на запертого в теле Дэнни Зуко себя, на то, во что он превратился, чем никогда не был и чем должен, но не может стать, потому что это все – его и не его одновременно; потому что пойти так – то же, что сесть за руль новы Фрэнка. Он опускает взгляд на Беверли, все еще касающуюся его плеча. Она улыбается – болезненно-тепло, безнадежно-ободряюще. Улыбка-утешение, улыбка-обещание; сигнальный флажок: я принимаю даже то, чего не понимаю, ведь это ты. – Прости, – шепчет Эдди. Громче не получаются. Слова булькают в трахее и умирают где-то на корне языка. – Я же говорил, что… Я не… Бев качает головой и гладит его по руке снова. – Все в порядке. Мы хотя бы попробовали, да? Она уходит, когда до вечеринки остается чуть меньше полутора часов. В ванной Эдди в последний раз оценивает оставленный ею скульптурный шедевр, осторожно щупая завитки и морщась от хруста залаченных волос. – Надеюсь, мне не придется идти Пикаром, – бормочет он перед тем, как вздохнуть и включить душ. Во второй раз он почти не использует гель – потому что хватит с него, ради бога, и вообще, это выходной, самое время для щепотки бунтарства. Так что в какой-то момент Эдди обнаруживает себя замершим перед кладовкой. Редкие капли воды щекочут виски; он морщит нос и взъерошивает влажную челку, после чего решительно открывает дверь и дергает за шнурок лампочки. Найти чистую рубашку оказывается простейшей из задач – в конце концов, он проводит в гараже предостаточно времени для того, чтобы организовать отдельный рейл для рабочей одежды и благополучно забыть, что из нее исконно принадлежало именно ему. И тем не менее, он возится довольно долго – слишком долго, – выбирая между зеленоватой, горчичной и синей клеткой и очевидно оттягивая неизбежное. Оно, зачехленное в целлофан и обвешанное бирками от моли, беззвучно гудит с вешалок у самой стены, оттуда, куда едва проникает скупой свет. Оно манит его, притягивает взгляд, гипнотизирует; оно обжигает кончики пальцев и шепчет: ты не посмеешь. Эдди замирает в нерешительности, уставившись на припрятанную на полке за чехлами обувную коробку. Достает ее, стирает пальцем полоску пыли с крышки. В последний раз он вспоминал о ней в начале лета – боже, целую вечность назад. Там, под крышкой, все так же, как было – так же, как он и оставил. Несколько кассет со сборниками Фрэнка. Зажигалка. Завернутое в носовой платок обручальное кольцо. Он ощупывает его контур сквозь тонкую ткань и прикрывает глаза, воскрешая в памяти картинки отполированного до блеска металла. Зубная паста хорошо справляется со следами машинного масла – Эдди вычитал это на каком-то форуме для автолюбителей. Он думает, что если бы Фрэнк знал, он не стал бы снимать его перед свиданиями с шевроле. Он думает, что тогда этого кольца здесь вообще бы не было. Но оно здесь. И Эдди здесь тоже. Он возвращает коробку на место – и потревоженное неизбежное огрызается тихим шелестом пленки. – Нахрен тебя, – шипит он в ответ, вспарывая жужжащую тишину каморки звуком расстегиваемой молнии. Все заканчивается там же, где и начинается – в спальне Сони, перед ее большим зеркалом, отражающим заходящее осеннее солнце, прозрачный тюль, изножье кровати и замершего рядом Эдди. Он пялится на своего двойника – оскал расстегнутого ворота рубахи с высунутым языком горловины футболки, потертая джинсовка, дутая ярко-красная безрукавка; слои, слои, слои, а под ними он – такой же потерянный и чужой, как час назад. Ты очень похож на своего отца, Медвежонок. И, может быть, Эдди хотел бы верить этому голосу. Может, так он чувствовал бы себя достойным этого отражения. Может, так он был бы ближе к нему – ближе к тем миражам из детства с сильными руками, по локоть погруженными в капот, с пальцами, оплетающими руль, с зычным смехом, прокатывающимся по салону, с самыми важными и самыми туманными наставлениями; может, так он был бы ближе к человеку, о котором думает слишком часто, несмотря на то, что совершенно не помнит его лицо. Похож ли я, мама? Безликий Фрэнк улыбается и шагает с уступа в бездну. Эдди перед зеркалом моргает, щипает себя за переносицу и шагает к двери. Распаренное тело зудит от тяжести чужой одежды. У него нет на это времени. Зато есть костюм, черт бы его побрал. Он застегивает рубашку наглухо и покидает дом, избегая зеркал.

***

Наверное, думает Эдди, сжимая в руке полупустой стакан с чем-то, что двадцать минут назад намешал Бен, все же следовало найти пару минут на то, чтобы переодеться. – Ладно вам, прижнавайтещь, – Билл облокачивается о стойку, переводит испытующий взгляд с Эдди на Ричи и обратно. – Вы в шговоре, да? Тозиер испускает мученический вздох, но Эдди видит, как дергаются уголки его губ. – Я же сказал, – Ричи жмет плечами и приваливается к столу, – никакого сговора. Я, вообще-то, Рик Санчез. Ну конечно, ты блядский Рик Санчез, думает Эдди, давясь спертым воздухом и расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Влажные пальцы со скрипом проезжаются по стеклу. А я Мария Магдалина. – Если бы ты был Риком, ты бы уже давно вылетел отсюда за свои от-… Ричи прикрывает глаза и медленно рыгает в кулак, вызывая стоны остальных. Сгорбившийся у тумбы Бен пихает его в бедро, и Ричи пихается в ответ, со смехом ероша торчащие во все стороны выбеленные волосы. Судя по оставленной у плиты пачке муки и тому, как Бев яростно взвизгивает, дергая его за запястье, Эдди был не единственной жертвой ее стилистического гения. – Мерзость, – тянет Майк, подрагивая от сдерживаемого хохота. – Хорошая попытка, док. У Рика, кстати, не было этого. Хэнлон оттягивает защитные очки на лбу Тозиера – не сильно, но Эдди слышит хлопок резинки даже с противоположного конца кухни. Неведомый коктейль Бена проносится по пищеводу теплой волной. Ричи кривится и обиженно потирает бровь. – Что ж, хреново быть им. – Где ты вообще достал халат? – интересуется Стэн, поправляя воротник-волан свободной белой сорочки. Она выглядит как что-то, что вполне могло занимать законное место в шкафу Беверли. С другой стороны, кто знает. Это же Стэнли – главный трендсеттер по мнению учеников Дерри-мать-его-Хай. – Взял погонять у Одры, – Ричи лезет в холодильник за выпивкой и оглядывается на приложившегося к бутылке Билла. – Ты ее не пригласил? Денбро давится пивом. Его испуганные глаза едва не вываливаются из орбит. – Ш-ч-ш-ч-ш чего бы мне ее приглашачь? – он выразительно и – как ему кажется – незаметно зыркает на Стэна, с преувеличенным интересом изучающего трубочку в своем стакане. – То ешчь – ешли ты – если вы вще хотели ее в-видечь, надо было шк-шкажачь, и… – Она собирает сладости с племянниками, – вмешивается Бев, подмигивая заметно расслабившемуся Биллу. – Как и в прошлом году. И в позапрошлом. И в поза-… – Мы поняли, поняли, – Ричи торопливо опускает очки и решительно хватается за шнур от чайника. Сходство с Эмметом Брауном становится невыносимым. Эдди залпом осушает остатки пойла. – Чего мы не поняли, так это где ты забыла свой костюм, Молли. – Я попрошу! – она поправляет рукава красной водолазки и проводит ладонями по подолу светлой прямой юбки. – Сегодня у меня иное имя… – И-и-и Кровавая Мэри для миссис Уивер, – Бен ставит бокал на стол и быстро целует ее в щеку перед тем, как ссутулиться и опустить голову. В каске и комбинезоне он превращается в сплошной оранжевый блок, и Марш, смеясь, прислоняется головой к его плечу. – Пф-ф, формальности. Роза пахнет розой, а я не в классе, чтобы вспоминать об этом дерьме, – бубнит Ричи, возвращая очки на лоб. Вокруг глаз теперь красуются круглые вмятины. Эдди впечатывает зудящие подушечки пальцев в нагревшееся стекло стакана. – И вообще – тыква? Серьезно, Биг-Бен? Хэнском рассеянно чешет затылок, сдвигая каску набок. – Ну, я думал о костюме Чужого, но вышло бы довольно накладно… – Беру свои слова назад. Я бы точно не выдержал тебя в латексе. – Как, по-твоему, выглядит чужой? – фыркает Эдди, не глядя опрокидывая в себя только что налитую Стэном стопку текилы. Тот вздергивает брови и молча наполняет рюмку снова. Ричи наваливается на столешницу, подаваясь вперед. – Смотря о какой версии «Чужого» мы говорим… – О той, что крутили в кинотеатрах, придурок… – Что насчет домашних кинотеатров?.. – Хорошо, что мы взяли больше бутылок, чем планировали, – вздыхает Урис, направляясь к холодильнику. – Подвинься. Весь пол в муке из-за тебя… – Звучит как проблема Билла, – скалится Ричи, разворачиваясь к Стэну. Эдди слегка отшатывается, словно натянутая пружина отскакивает в лицо. Передает пустой стакан Бену и трет взмокшую шею под протяжный стон Денбро. – Напомниче, почему я пожвал ваш к щебе? – Потому что дети со своими корзинками обходят твой дом стороной, а значит, никто не растрезвонит всей школе о пьяном учительском шабаше. Конец цитаты, – Бев высовывается из-за спины Бена и закусывает коктейль апельсином. Урис морщится, но оставляет комментарии при себе. – И оно того стоило, Стэнли. Ты вообще не одет!.. – Я одет, – невозмутимо отзывается Урис, возвращаясь с добавкой текилы. Он берет яблоко из миски на стойке, кладет на макушку и разводит руками. – Hypotheses non fingo. Ричи выкашливает в кулак нечто среднее между всхрапом и недожеванным нерд. Билл отвешивает ему подзатыльник, тут же чихая из-за образовавшегося белого облака. – Здоровья усопшим, – Тозиер прыскает и вставляет съехавшие пластмассовые клыки Денбро на место. – Какой-то ветхий прикид для Каллена. Билл обиженно хмурится и одергивает полы камзола. Потому что – естественно, он воспользовался привилегиями свободного доступа к костюмерной драмкружка. Возможно, думает Эдди, рассеянно потягивая новую порцию Кровавой Мэри, только поэтому он его и не распускает. – Это потому что я ебучий Д-д-дракула, гений. – Значит, какой-то стремный Дракула, – Ричи жмет плечами и треплет задохнувшегося от негодования Денбро по щеке. – И вообще – серьезно? Где твоя фантазия? Где твои навыки писателя-фантаста… – Неудавшегощя пишателя-фанташта, – хмыкает Билл, опустошая ближайший шот. Губы Стэна вытягиваются в нитку, но тот молча наливает еще. – Какие навыки – такой и Дракула. – Или, – Майк поправляет шляпу, эффектно взмахивает полами явно тесноватого и коротковатого кожаного плаща, обхватывает закрепленные на поясе пластмассовые муляжи револьверов, – Билл не хотел динамить меня с идеей парных костюмов. – Благородно, – кивает Ричи, поднимая ладони в примирительном жесте. – По крайней мере, у них хватает духа признать, что их костюмы парные, – Стэн расслабленно прикрывает глаза и припадает к соломинке. Эдди громко опускает стакан на стол. Смотрит на усмехающегося Уриса. Очень надеется, что источает разочарование. Стэнли только поводит плечом и снова перебирает волны воротника. Непробиваемый засранец. Эдди восхищается этим. – Потому что они парные только у них. Ладно – не только, – Эдди машет оторопело выпрямившемуся Бену и косится на Ричи, который скрещивает руки на груди и закусывает самодовольную улыбку. Он ненавидит это. – И Билл – у тебя классный прикид. Мне нравится. – Наконеч-то человек шо вкушом! – Денбро кланяется и чуть не теряет клыки снова. – Вж-вжаимно, друг. Хотя до Майка мне, конечно, далеко. – Да, что-то я не припомню, чтобы дресс-код тусовки обязал ее участников выглядеть горячо, – гнусавит Ричи, пытаясь отобрать у Хэнлона шляпу и отшатываясь от дула пистолета. – Бен вон постарался! – Спасибо, чувак. – Окей, я не сказал, что ты преуспел, мистер Секси Трудовик. И мы запросто могли бы проапгрейдить твой образ… – он игнорирует испуганную гримасу Бена и нарочито медленно наклоняется к Майку, – …просто кое-кто решил сыграть грязно… – Тебе бы роль Ван Хельсинга подошла больше, – смеется тот, трепля Тозиера по волосам. – С такими-то бакенбардами… Ричи ахает и жеманно приглаживает виски. – Премного благодарен, но не думаю, что величайший истребитель вампиров должен напоминать мешок с картошкой. – О, давайте не начинать этот спор, – Бев обходит стол, мягко касается его лопатки и щурится из-за стакана в сторону Каспбрака. Не к добру. – И просто чтобы вы знали – Эдди был в шаге от того, чтобы уделать всех вас. – Правда? – оживляется Ричи. – Неправда, – одновременно с ним заявляет Эдди, припечатывая ладонь к тумбе позади себя. – И у тебя нет доказательств. – Нет… кроме, разве что, тех фото… – Ты не посмеешь… – Эй, какого черта? – Ричи всплескивает руками, почти задевая бутылку. Билл отодвигает ее на безопасное расстояние и неловко скалит слишком большие накладные зубы. – Да, я бы пошмотрел. Я окружен предателями, потерянно думает Эдди, выхватывая у Бена водку и доливая в свой едва початый стакан. – А я бы вытащил эту хрень из твоего рта. – Я думал, тебе нравитщя мой к-коштюм!.. – Костюм замечательный, – Стэн с обеспокоенной гримасой тянется к плечу Билла, замирая на полпути и пространно жестикулируя в воздухе. – Но это, наверное, не слишком… удобно. – Нет… то ешчь, да… – Билл трясет головой и выплевывает клыки в ладонь перед тем, как с наслаждением размять челюсть и улыбнуться Урису. – Херня п-полная. – Что ж, может, нам повезет в следующем году, – вставляет Бен, возвращая Эдди улыбку и всеобщее внимание, и Эдди думает: да ради всего святого, ты-то куда? – Только если ты в следующем году раскошелишься на латекс. – Ага! – Ричи хлопает в ладоши и победно вскидывает кулак. – Говорил же! – Заткнись нахрен… – Или мы все могли бы нарядиться во что-то тематическое? – предлагает Майк, примирительно хлопая Каспбрака по спине. – Не знаю, как персонажи «Гарри Поттера»?.. Бен мычит и задумчиво щипает себя за подбородок. – Или члены семейки Аддамс? – Тоже неплохо! Другие варианты? – Хэнлон надевает на Эдди свою шляпу, и тот шутливо цокает, касаясь широких полей. – Экипаж «Энтерпрайза»?.. – Имперцы против Республиканцев!.. В повиснувшей тишине становится слышно отчетливое о нет Билла и ну, понеслась Стэна. Эдди медленно вздыхает. Хрустит пальцами. Кренится вперед. – Кто в здравом уме и не с дулом у виска вообще напялит на себя эти дебильные халаты? – Это робы, чувак, – Ричи щурится и упирается локтями в столешницу. – И это точно лучше поварских кителей… – Стоило догадаться, что ты из этих… – Что, подашь на меня в суд дрочеров на СтарТрек?.. – Ребят… – неловко тянет Бен, бросая предупредительные взгляды на Марш. Та только качает головой, прикрывает рот и наблюдает за ними из угла у мойки. – Да все нормально, – Эдди отмахивается, закатывает манжеты джинсовки и поправляет шляпу. – Чего вообще можно ожидать от человеческой версии Чубакки… – С чего ты взял, что я человек? – скалится Ричи, подтверждая свои слова отвратительно правдоподобным ревом. Эдди правда, правда ненавидит это. – Зато у тебя в бумажнике, поди, хранится снимок Спока? Иначе откуда твой мастер по бровям может знать… – Ну вс-вс-все, дост-статочно! – Билл вымученно хмурится и безуспешно пытается проглотить смех, пока Беверли откровенно фыркает и давится Кровавой Мэри. Эдди смаргивает пелену, внезапно обнаруживая себя едва ли не сидящим на столе. Майк, все еще касающийся его плеча, сотрясается от беззвучного хохота. Стэн разливает текилу по пустым рюмкам и кусает щеку, посматривая на застывшего между озабоченностью и растерянностью Бена. Это все так бесит. Это – и то, как его собственные губы дергаются помимо воли. – Мы не закончили, – говорит он просто чтобы что-то сказать. Ричи утвердительно кивает и улыбается – всем лицом, так, как делает это действительно редко. Улыбка – сигнальный флажок, который Эдди еще не научился интерпретировать, но которому уже не может сопротивляться. Улыбка – складки. Улыбка – круги на воде. – Как пожелаешь, Спагетти. Всегда рад обосрать… – А вот я был бы рад выпить. Я очень, очень желаю выпить. Спасибо, что спросили, – Стэн невозмутимо поднимает стопку в воздух и озирается по сторонам. – Кто со мной? Они все пьют. И Эдди уже достаточно захмелел для того, чтобы ощутить себя нормально; и он думает, что ему действительно весело – и шумно – и немного жарко; и он смеется, и препирается с Майком, и расстегивает рубашку еще на пару пуговиц. Опять же – потому что ему жарко, а не потому что Ричи опустошает свой шот без рук, позволяя рюмке со звоном шлепнуться на столешницу. И не потому что он смотрит на него, вытирая каплю с подбородка тыльной стороной запястья. – Понятия не имею, о каких фото говорила Бев, – хрипит Тозиер куда-то в его висок между марш-бросками Бена к камере со включенным таймером. Эдди втиснут между Ричи и Хэнлоном, потому что Беверли расставляет их согласно парному сочетанию костюмов, а в нем оказывается на две рюмки больше допустимого для поддержания аргументированного спора объема выпивки. Так что – вот и он, и его плечо, прижатое к плечу Ричи, и его норовящие слипнуться веки, и атакованная горячим дыханием ушная раковина, и атакованная крупными градинами мурашек спина. – Но ты выглядишь вполне… сносно. – Пошел ты, – фыркает он, заезжая локтем под скрытые тканью халата ребра – точнехонько за секунду до очередной вспышки. Ричи охает, но смеется, прячет тихое сам пошел в волосах на макушке Эдди; его губы влажные и яркие, на коже у переносицы все еще виднеются вмятины от только что поднятых круглых очков, тени от ресниц веером складываются в морщинки у уголков глаз. Эдди атакован. Повсеместно. – У тебя там… – он рассеянно машет рукой у лба, не решаясь притронутся к запутавшейся в белесых вихрах резинке, – линзы? – Не, – Ричи мотает головой и криво улыбается, отворачиваясь к камере, – я нихера не вижу. Он лезет в нагрудный карман за обычным очками и натягивает их перед тем, как подмигнуть Эдди. У Эдди зудят пальцы. Он думает, что из-за злости. Они всегда зудят, когда он злится. Он всегда злится рядом с Ричи. И Ричи предпочитает «Звездные Войны». Катастрофа. Ему нужно выпить еще.

***

– Что происходит? – шепчет Бен – зациклено и тем тише, чем большие масштабы принимает разворачивающаяся перед ними драма. – Понятия не имею, – мычит Майк, вытягивая руку по спинке дивана и стуча Бев по плечу. – Ты записываешь? – А то! – Марш коварно усмехается и направляет телефон на Билла. Тот, раскрасневшийся и возмущенный, остервенело комкает стикер и смазывает кривоватое скачущее Глинда в нечитаемое нечто. – Цыц! Ни черта ж не слышно… – Погоди… – Это не… – Погоди, погоди! Погоди! Ты-… – Это моя люб-бимая… – Погоди!!! Ее сестра была ведьмой, – Эдди проводит языком по губам и сгибается едва ли не вдвое, нависая над сидящим в кресле Денбро, – так? – Не-е-ет, – скулит Бен – неверяще и глухо из-за шлема в виде стащенной с крыльца скалящейся тыквы. Бев, смеясь, шикает в его сторону и выставляет масштаб покрупнее. – А кем была ее сестра? Принцессой, – распаляется Эдди, совершая рубящее движение ладонью. – Злая Ведьма Востока, бро!.. Растрепанная челка колышется в такт яростным кивкам. Стэн отрывается от бутылки пива и задумчиво хмурится, закидывая ногу на ногу. – Он… занимался карате? Майк хмыкает и забрасывает в рот оливку из миски. – Он его изобрел. – Они не были сестрами, – причитает Бен, зарабатывая пинок по щиколотке и от Хэнлона, и от Бев, которая хохочет уже в открытую, глядя на взмыленного, но тем не менее улыбающегося Денбро. – Может, он имеет в виду мюзикл, а не первоисточник? – предполагает Стэн, и Хэнском со страдальческим вздохом запрокидывает голову. Тыква зловеще щерится в потолок. – Они нигде не сестры, Стэнли!.. И Глинда не была принцессой… Эдди решительно направляется к проходу в коридор. Билл хватает вилку со своей тарелки и, пошатываясь, поднимается с места. – Я его п-п-прирежу… – Вилкой? – Майк давится оливкой и кашляет в кулак. Стэн участливо стучит ему по спине. – Могу принести нож с кухни, – флегматично предлагает он. – …А ты, типа, заявляешь мне в лицо о том, что я неправ? – Эдди разворачивается и разводит руками, наступая на Билла снова. – Я что, неправ?! – Это моя любимая книга… – На ней была корона, и она спустилась с неба в гребаном пузыре, Билл! У Каспбрака – горящие глаза и блестящий лоб, расстегнутая до середины груди рубашка, закатанные рукава джинсовой куртки и оголенные предплечья с переплетениями вен. От него разит несокрушимой уверенностью. Он источает бешенство. Бев присвистывает сквозь смех. Телефон дрожит в ее ладони. – Чертовы гуманитарии… – выдает она одновременно со Стэном, и Бен возмущенно сопит из недр тыквы. – Ты буквально преподаешь искусства!.. – Я высший класс, дорогой. Она жмет плечами. Урис утвердительно кивает и поправляет воротник. Билл стискивает переносицу и возвращается к креслу, прихватывая новую бутылку со стола. – Я не с-с-собираюсь с тобой сп-спорить… – Повзрослей, бро, – фыркает Эдди, переступая порог комнаты и оглядываясь через плечо. – Я не б-б-буду с тобой спо-… – Повзрослей! – П-п-просветись, приятель!!! Бен роняет голову на руки и тихо замогильно стонет, очевидно, пытаясь собрать по крупицам то, что осталось от его уязвленного чувства прекрасного. Беверли заканчивает съемку, убирает телефон, шатко выдыхает и промокает нижние ресницы пальцами. – Уф-ф-ф, это было… – Нечто, – заканчивает Майк, кряхтя и отставляя пиво на пол. – После такого мне нужна помощь терапевта… – Надеюсь, Эдди в порядке, – Стэн задумчиво щурится и косится на Марш. Та кивает, поглаживая Бена по тыкве. – Он будет. Ему просто нужно немного времени… чтобы остыть. – И подтянуть матчасть, – Билл утомленно трет лоб и усмехается сам себе. – Оратор х-х-херов… – Возможно, я мог бы помочь с последним, – оживляется вдруг Хэнском, и Бев звонко щелкает по кожуре над его ухом. – Какие вы все-таки ханжи, – она вдруг смотрит правее – на ноги, разделяющие ее и Бена, и выше, выше, выше, к лицу, сияющему пятнисто-розовым на фоне белизны халата. – А ты чего притих, Ричи? Ричи осоловело моргает, все еще глядя в проход – туда, где пару мгновений назад исчезла спина Эдди. И сам он. С его несокрушимой уверенностью и бешенством. С его горящими глазами и оплетенными венами предплечьями. Взъерошенный, яркий, ослепительный, завораживающе недоступный. – Потерял дар речи, – бормочет он, забирая рюмку у не особо сопротивляющегося Бена, – как и подобает истинному адепту литературы. Он думает, что ложь никогда не давалась ему так легко. Язык немеет от текилы, но ожидаемого послабления не наступает. И это ожидаемо тоже. Ему нужно выпить еще.

***

Эдди нравится дом Билла. Всегда нравился. Он был живым – не в пресловутом понимании уюта или ухоженности, не из-за мелочей вроде семейных фото на стенах и до сих пор сохранившейся коллекции видеокассет. То есть – не только из-за этого. Он был живым настолько же, насколько бывают люди, в чьем багаже есть место и приятным воспоминаниям, и горю – пронзительному, отчаянному, дающему метастазы и пускающему корни, но не побеждающему саму жизнь. Это то, что отличает дом Денбро от дома Каспбраков, застывшего во времени с момента смерти Фрэнка, пропитавшегося болью, страхом, приторной отдушкой искалеченной, исковерканной, вывернутой наизнанку любви. Нет. Дом Денбро не пережил свое горе, но научился жить с ним – во многом благодаря Биллу. Однако несмотря на и вопреки всему этому, больше всего Эдди любит конкретную комнату – ту, что, казалось бы, не за что любить, учитывая ее обыденность. И тем не менее. Дело в том, в ванной Билла крутая раковина. Белая и, вроде как, чугунная – не то чтобы он когда-то реально спрашивал, но похоже на то. Тумба из бурого дерева, в которую она вмонтирована, навевает ассоциации с Нарнией и подобной ересью, хотя, пожалуй, главная характеристика, привлекающая и поражающая Эдди – глубина. Он готов поспорить, что мог бы погрузить в нее руку минимум по локоть. Он не пробовал. Но делал кое-что другое – давно, еще в школе, неоднократно, будучи уверенным, что это уж точно в последний раз. И – вау. Где он теперь. Он наблюдает за струей, бьющей в затыкающую слив пробку, и думает о том, как докатился до этого снова. Прокручивает в голове последние часы – рваная перемотка, пропущенные сцены, скачки по стоп-кадрам. На одном из них Тозиер затаскивает в дом с крыльца один из Джек-фонарей и с коварным оскалом уговаривает Бена заменить каску на кое-что посексуальнее; Бен ворчит, что кое-у-кого проблемы, но не спорит и загорается идеей явно больше, чем хочет показать. На другом Билл носится по кухне, пытаясь спасти ее от неминуемой гибели, когда Ричи и Майку удается втянуть Стэна в оливкобой, и тот оказывается на удивление метким стрелком, чего не скажешь о зачинщиках погрома; Денбро пыхтит и оттирает маслянистые пятна от стен, пока не получает снаряд в затылок и не сдается с умоляющим может все-таки п-п-переместимся в гостиную и не будем т-т-торчать здесь как гребаные п-п-подростки? На еще одном они выбирают хоррор – опять же, пытаются его выбрать, терпя поражение ввиду несовместимости предпочтений; Бену становится жарко, и именно в этот момент он понимает, что застрял в своем шлеме; Майк без особого рвения помогает Хэнскому освободить голову, Ричи предлагает подождать, пока тыква сгниет и отвалится сама, за что получает подушкой в лицо, и в итоге все решают оставить всё как есть – по крайней мере, на время. Потом Бев озаряет; она роется в сумке в поиске стикеров – я преподаватель искусств, естественно, я ношу с собой стикеры, – и последующие стоп-кадры смешиваются в пеструю кучу. Вот Стэн с аккуратным Галилей на лбу – и каким-то образом ему хватает короткого вертится! Марш для разгадывания надписи и еще примерно восьми минут на импровизированную лекцию о том, почему эта фраза не имеет никакого отношения к Галилео; вот Майк, выглядывающий из-под бумажки с размашистым МАЗ КАНАТА, и растерянно причитающий Бен – потому что Бен нормальный человек, а не фанатик худшей из космических франшиз, – и хохочущий над его смятением Ричи; вот он сам – Эдди – щурящийся, чтобы разобрать дурацкий хэнлоновский почерк, напрягающий память с целью выскрести хоть какие-то ошметки лекций о роли худллита в политологии и того древнего фильма из детства. Вот злость, тихо рычавшая из-за чехлов в каморке, скалившаяся во время спора с Тозиером, сорвавшаяся с цепи из-за дебильной Глинды, или из-за Билла, или из-за него, из-за него самого, всегда только из-за него. Потом – кухня, больше текилы, больше свежего воздуха из открытого окна, больше шума с включением музыки и приходом остальных за добавкой, больше давления, больше воюющего с тыквой Бена, больше пьяно повисшего на Ричи и смазано целующего его в шею Билла, больше текилы, больше тупого стыда, больше злости. Эдди закручивает кран и упирается ладонями в бортик раковины. Умывается и считает вдохи и выдохи – по две с половиной секунды – с я-не-лгал-себе-и-прочим-дерьмом; но проблема в том, что он лгал, и он зол, и он заебался, и ничего не работает. Он поджимает губы и сгибается пополам. Вода ледяная и колючая; она заливается в уши, и Эдди скрипит зубами, подавляет порыв отпрянуть – а затем открывает рот, жмурится и отпускает себя. Издаваемый им звук больше напоминает короткий стон – возможно, это и есть стон, и дело не в сраной воде с ее проводимостью и прочими чудо-свойствами. Гнев достигает точки кипения, переплавляет его изнутри, выжигает все на своем пути; у него будто нет сил – ни на крик, ни на борьбу, ни на рефлексию, спасибо, сыт по горло. Он сцепляет челюсти и заставляет себя остаться так – еще, и еще немного, и еще чуть-чуть, пока хватает воздуха, пока кожа не начинает ощущаться чужой, тяжелой, стискивающий кости черепа, пока глазные яблоки не наливаются свинцовым онемением, пока колени не подводят его, прошибаемые резкой судорогой. Рука действительно намокает почти по локоть – достается даже манжете джинсовки. Он выдергивает пробку и выпрямляется, отплевывается; вода струится с челки по лбу, но он едва ли чувствует это, кутаясь в блаженное оцепенение. Оно оглушает, обнимает за плечи, обещает, что все в порядке – и Эдди верит, наощупь сдергивая полотенце и вжимаясь носом в махровую ткань. Он не слышит урчание сливной трубы, не слышит никаких голосов, не слышит даже собственного дыхания. Не слышит скрип и тихий кашель. Поэтому, пытаясь разглядеть сквозь черные мерцающие точки отражение в зеркале, подскакивает и роняет полотенце в опустевшую раковину. Там, за его спиной, у двери, высится тень. – Какого хера ты тут забыл? Ричи моргает и вскидывает ладони в защитном жесте. – Тише, чувак! Мне захотелось пописать. Люди иногда так делают. Не знаю, может, ты слышал. – Но здесь занято. – Ну, дверь-то не заперта. Эдди устало приваливается к раковине. Конечно, он не заперся – одна из привычек, умерших еще в зародыше не без помощи Сони, но хрена с два он будет думать об этом сейчас. Он все еще пьян и опустошен – и это хорошо, потому что так он хотя бы не злится. – В этом доме, типа, три ванные. – Ага, но две другие на втором этаже. А мне, вроде как, невтерпеж. Пиздеж, думает он, вешая полотенце на крючок и украдкой подсматривая за Ричи. Тот держится статично – слишком статично для того, кому невтерпеж, по мнению Эдди. – Как долго ты тут? – выдает Тозиер быстрее, чем он успевает что-то сказать. Эдди фыркает и закатывает глаза. – А то ты не в курсе… – Пардон, но я не особо слежу за тем, сколько мои друзья торчат в уборной. Было бы крипово. Эдди отвлекается на это друзья, десны ноют от потребности ляпнуть что-нибудь эдакое, но он прикусывает язык и останавливает себя. Это странно – страннее, чем первоначальный рефлекс; он стискивает пальцами переносицу и усиленно отгоняет непрошенные мысли. – Я все равно собирался выходить, – невпопад врет он, отдирая себя от тумбы и тут же опираясь о стену. Его ведет – то ли от онемения, то ли от текилы, то ли от тусклого света, выхватывающего сине-желтые локомотивы на рубашке Ричи. – Ты в порядке? – Тозиер дергает рукой и запускает ее в волосы. Эдди слышит едва уловимый скрежет ногтей о кожу. – Нормально. Перепил, кажется. – Вау, шок-контент, – ухмыляется Ричи, и Эдди хочется возмутиться, потому что какого черта, это третий раз, когда мы пьем в одной компании, и во второй все было отлично, а в первый ты и сам был не лучше, но тот вдруг облокачивается о косяк и склоняет голову к плечу. – Я, скорее, о том, что ты, типа… мокрый. Лаборантский халат натягивается на необъятных Плечах. Эдди задается вопросом, не трещит ли ткань по швам. Эдди задается вопросом, выглядел ли он так весь вечер. – Умывался, – он сипит и прочищает горло, вздергивая подбородок и встречаясь с заинтригованным прищуром. Ричи недоверчиво хмыкает и поддевает очки костяшкой пальца. – Что, по макушку?.. – А тебя ебет? – язвит Эдди, борясь со слипающимися веками. Стена под ладонью холодная. И она так близко к его накаляющемуся лицу… – Это они тебя заслали, да? – Никто меня не засылал. Я же ска-… – Ага, да, ну, что-то непохоже, что ты сейчас лопнешь, знаешь? – он невнятно жестикулирует и переносит вес на ближайшую к опоре ногу. – Так что можешь вернуться и передать, что я выйду через минутку. Или две. Как будто кому-то не насрать. – Очевидно, раз я здесь. Ричи замолкает – затыкается даже, оглушающе резко, до звенящей в ушах тишины. Его Челюсть напрягается. Эдди тяжело стоять. – Я имею в виду, – Тозиер кашляет в кулак и поправляет очки снова, – никому не насрать… – Это двойное отрицание… – Да ради бога, Спагетти, я пытаюсь… – он шумно выдыхает сквозь зубы и наваливается на стену тоже. – Они переживают за тебя. И – нет, никто меня не посылал, но это и не нужно. Я, вроде, не слепой, и пусть эти ребята не вводят тебя в заблуждение. Он щелкает по оправе – и Эдди неожиданно для себя усмехается, тут же срываясь в стон. – Блять, ну и сцену я там устроил… Зато все знатно повеселились. – Ты же понимаешь, что они смеялись не над тобой? – Ричи вскидывает бровь и отводит взгляд. – Такая драма-квин, как ты, вполне может лишить меня работы в сраном театральном кружке. То есть, ты… смешной. Реально. В хорошем смысле. Его стопа в ботинке подпрыгивает на месте – вверх-вниз, вверх-вниз. Эдди заторможено поднимает взор к взрезанному поперечной складкой лбу. – Тогда почему ты не смеялся со всеми? Стопа замирает – как, кажется, и весь Ричи. Эдди видит только, как трепещут ресницы – единственное движение, сигнальный флажок, после которого он хватается за дверную ручку, будто за спасательный круг, и выпрямляется, пялясь куда-то выше и левее его головы. – Ладно. Я умываю руки. Ты, видимо, очень прикипел к этой стене. Буду ждать приглашения на свадьбу, и все тако-… Тело Эдди соображает быстрее, чем он сам; словно со стороны, он видит, как его пальцы оплетают бледное запястье, останавливая, заземляя, переключая мир на длинную выдержку, создавая новый стоп-кадр, где между ними меньше фута, статический импульс и дребезжащая тишина, разбавляемая басами доносящейся из-за приоткрытой на дюйм двери песни. Никому не двигаться! Здесь кровь на полу… Ричи наконец смотрит на него – в него – и Эдди едва ли может уцепиться за что-то конкретное. Так много, слишком много всего: черно-белые вихры, звездная пыль муки у линии роста волос, напряженные ноздри, короткая щетина, обтянувшая вздутые желваки, капля томатного сока в уголке рта, глаза – глаза, яркие, темные, испуганные и пугающие, умоляющие, жадные. – Эдди… Просьба, предупреждение, сигнальный флажок. Эдди проводит языком по пересохшим губам, выравнивает дыхание в такт стуку крови в ушах. …И я не могу найти свое сердце. – Ты… все еще можешь послать меня подальше. Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого, думает он – так громко, что едва ли различает хриплый вздох напротив. Его рука ложится на отворот халата. Ричи выглядит так, будто собирается сказать что-то. Ричи не говорит ничего. Пожалуйста, верни его обратно, ведь оно не твое. Эдди пошатывается, приподнимаясь на мыски, и этого мгновения вполне достаточно, чтобы откатить все назад. Но Ричи все еще здесь; широкая грудь под ладонью вздымается тяжело и неровно, как если бы он уже прыгнул в то, что только должно произойти; и Эдди здесь тоже, и его слегка штормит в лучшем смысле этого слова, а в голове приятно пусто и тихо, так что к черту это все. Он закрывает глаза, сминая жесткую ткань в кулак. На один миг все сливается в одно – звук столкновения их губ, щелчок закрывающейся двери, неловкий скрип подошвы о кафельную плитку пола, шумный выдох через нос – Эдди не разбирает, чей; этот миг оглушает его так же, как оглушила вода в раковине. И он чувствует себя так. Словно он все еще под водой. Словно они не целовались раньше. Словно они целовались сотни раз. Поцелуй горчит и жалит рецепторы, как слишком крепкий чай. Первое, что он в конце концов слышит – задушенный, отчаянный стон Ричи; и Ричи наваливается, вынуждает прижаться лопатками к стене, заключает его пылающее лицо в ладони, целует глубже, глубже, глубже. Никому не двигаться, никому не двигаться… Ричи движется. Одна ладонь срывается вниз, исчезает; Эдди протестующе пыхтит, потому что она такая же, как он и запомнил, но лучше – большая, сухая и горячая, очень нужная ему прямо сейчас; но следом раздается тихий клик запираемого замка, и он невольно беззвучно смеется прямо в рот Тозиера, а тот смеется в ответ. – Я думал, тебе надо было отлить, – бормочет Эдди, когда рука возвращается на место. Подушечка пальца, пробегающая по его скуле, явно не способствует формированию чего-то внятно-вербального. Ричи щурится, цыкает, добирается до мочки уха. Сигнальный флажок. Круги на воде. – Я думал, ты собирался выйти через минутку. Ну ты и мудила, думает Эдди. В груди печет. На вкус как изжога, желание и предвкушение с щепоткой злости. С этим можно работать. – Ну ты и мудила, – фыркает он, притягивая его обратно. Ему хорошо; он забыл, как это бывает; он забыл, как это было с Ричи – или только сделал вид, что забыл. Ричи выправляет рубашку из его джинсов; большая ладонь забирается под нее, натыкается на футболку – он разочарованно шипит, и у Каспбрака почему-то простреливает в коленях, – справляется и с ней, ложится на поясницу, и – да; Эдди стоически терпит, но бесстыдно плавится где-то под всеми этими слоями, цепляется за Плечи, на которые пялился последние два месяца, скользит языком по кромке нёба; Ричи стонет снова, и Эдди вспоминает, как это было на самом деле: хорошо, но мало. – Поверить не могу, что ты реально влез в халат Одры, – влажный теплый рот припадает к шее, и он задыхается от неожиданности. Бутафорские круглые очки неприятно вдавливаются в горло; Тозиер стягивает их, случайно шлепает его резинкой, тут же сцеловывает боль. Предплечья покрываются гусиной кожей. Ричи хмыкает куда-то ему в ключицу, и Эдди приходится зажмуриться, чтобы не толкнуться вперед. – Справедливости ради – это не совсем ее халат… – уроненный шепот пробирает целиком, длинные руки оплетают, удерживая, пригвождая. – Просто… один из лабораторных. Но если хочешь – можем поговорить об Одре еще… Эдди рычит и отталкивает его – Ричи смеется и отступает, пока не упирается в ванну и не приземляется по инерции на бортик, с трудом удерживая равновесие. – Хочу, чтобы ты заткнулся нахрен, – Эдди устраивается между его ног, смыкает руки на загривке, выравнивает и выпрямляется сам, заставляя задрать голову. – Это выполнимо? У Ричи – ошалелый взгляд поверх сползших очков и розовый росчерк рта. Лицо розовое тоже, с испариной на лбу и под носом. Шевелюра в беспорядке – а ладони Эдди в свалявшейся хлопьями муке – и это хорошо. С этим правда, правда можно работать. – Попробуй, – хрипит он, и это такое омерзительное клише, но Эдди все равно пробует. Новое положение нравится ему больше. Ванна достаточно высокая, чтобы не приходилось сгибаться в три погибели – зато теперь он может целовать Ричи так, как действительно хочет, и тот, кажется, совсем не против. Подбородок Эдди горит от его щетины; их зубы сталкиваются, и он слегка прихватывает нижнюю губу, чувствуя, как большие ладони сжимаются на бедрах. Тихое черт тает на языке, одна рука скользит под футболку. Ричи притягивает его, подается ближе; стоп-кадры сменяют друг друга с бешеной скоростью, схлопываются в стопку, прессуются в монолит, склеиваются со старой лентой, где тоже – торопливые поцелуи, и музыка, и стены в кафельную клетку; он горит, горит изнутри и снаружи, и это все – это все слишком. Эдди отрывается с влажным звуком и зависает, завороженно наблюдая за тем, как тяжелое рваное дыхание оседает на линзах очков. – Мы… мы не будем заниматься этим у Билла. Ричи обреченно стонет и упирается лбом в его грудь. Эдди ведёт, и он рефлекторно запускает пальцы в лохматые волосы. Это… непривычно. Но хорошо тоже. – Блять, – мычит Тозиер, продолжая широко и лениво оглаживать его спину. Это… отвлекает. – Не думаю, что смогу вернуться к остальным… вот так. Он усмехается, будто Эдди должен понять. Эдди понимает. Собственный член упирается в ширинку джинсов до того болезненно, что он сжимает челюсти, боясь взвыть. И эти гребаные большие горячие ладони на пояснице не помогают, и вообще, они же просто целовались, что за черт? Он и сам не уверен, что в состоянии продолжить вечеринку. Он, если честно, балансирует на тонкой грани между позорным побегом в родные неживые стены и преступлением против своих же принципов. Потому что – ну. Ладони. Плечи. Ричи. – Давай свалим, – говорит вдруг тот, вскидывая лицо и быстро поддевая очки перед тем, как вернуть руку на его бедро. – Пойдем ко мне. Прямо сейчас. Что скажешь? Эдди медлит, пытается вернуть зрению фокус, моргает с усилием – и Ричи, должно быть, принимает это за сомнение. Он встает и не позволяет ему отстраниться, сутулится, снова привлекает за шею, целует – до шелеста ткани о ткань, до гудящих губ, до отнимающихся пальцев ног. Поцелуй-предложение, поцелуй-мольба, поцелуй-обещание. Сигнальный флажок. У Эдди плывет перед глазами. От сигнальных флажков, ладоней, плеч, Ричи. Спотыкаясь, они выскальзывают из ванной, стараясь не скрипеть дверью. Гул голосов из гостиной смешивается с музыкой, и Эдди следует за Ричи, крадущимся по коридору к прихожей. Он запрещает себе думать обо всех как-зачем-почему, о тошнотворном стоит ли и вездесущем а что дальше. Сверлит взглядом широкую спину в белом халате, отворачиваясь лишь единожды, когда они минуют арку гостиной. Там смеющаяся Беверли, вытянувшаяся на диване и перекинувшая ноги через спасенного от тыквы взмыленного Бена, а еще Майк, сидящий на полу перед ними с этой самой тыквой в обнимку, и какая-то оживленная дискуссия между всеми тремя, то и дело обрывающаяся громкими возгласами, тычками и смехом. Там Билл и Стэн, занявшие подоконник и отключившиеся от всего, кроме друг друга, с их низко склоненными головами и соприкасающимися коленями. Там их друзья, увлеченные настоящим и не обращающие внимания на скрытые полумраком фигуры. Эдди останавливается, врезаясь в плечо Ричи. Тот смотрит на него почти так же, как пару минут назад, но не совсем. Яснее. Осмысленнее. Обеспокоенно и почти робко. – Не передумал? – усмехается он, поправляя очки и зачесывая пятерней топорщащиеся вихры. Эдди знает, что в этом вопросе лишь доля шутки. Эдди кажется, что Ричи храбрится. Эдди смотрит в ответ. На Ричи. Его временное личное настоящее. Он открывает рот – и вздрагивает вместе с ним из-за разрезающей воздух трели дверного звонка. – Не-е-ет, – стонет сразу несколько голосов из гостиной. Они все понимают, кто это. Неизбежное, неотвратимое и ожидаемое. Воистину, им повезло продержаться так долго – почти до… блядский боже, еще даже десяти нет, а Эдди уже в говно. Он не хочет, чтобы его видели сейчас. Не хочет, чтобы его видели таким – распаленным, голодным, без пяти минут дезертиром. Не хочет, чтобы его видели сбегающим с Ричи, потому что тогда он точно струсит. Наверное, Ричи думает о том же. Или понимает что-то по взгляду. В любом случае, до того, как кто-либо успевает выйти в коридор, он кашляет в кулак и кричит: – Я открою! Эдди ныряет глубже в тень, вжимается в стену, наблюдает за тем, как Тозиер поправляет рубашку и халат. Большая теплая ладонь ложиться на ручку двери, и за мгновение до того, как все еще розоватая кожа расцвечивается рыжими пятнами света от фонарей с крыльца, его губы растягиваются в улыбке. – Кошелек или жизнь! Ричи охает и смеется, присаживаясь на корточки. Эдди не видит его лица – не в этом положении и не с занятой позиции, – зато перед ним предстает крошечный динозавр, чуть ли не вибрирующий от предвкушения на пороге дома Денбро. То есть – очевидно, это не настоящий динозавр, но ему едва удается различить маленькие руки в когтистых перчатках с пластмассовой тыквой-корзинкой и белокурую головку в прорези под огромной качающейся плюшевой мордой тираннозавра. Ничего общего с диножамами из ежесезонных электронных каталогов товаров для дома и семьи, на рассылку которых он случайно подписался при покупке ортопедического матраса в Портленде лет семь назад. Натуральный – во всем, кроме размера, – анатомически корректный тираннозавр. Судя по оторопело-восхищенному вздоху Тозиера, тот тоже весьма впечатлен. – Шикарный костюм, – шепчет он, – я таких лет сто не видел! Девочка хихикает и подтягивает корзинку к груди. Стук конфет о дно перекликается со смехом. Ее улыбке не достает зубов, но хищный оскал маски – шляпы? – компенсирует их с лихвой. – Спасибо! Мы делали его с сестрой! – она косолапо вертится вокруг своей оси, демонстрируя болтающийся по земле хвост. Ричи хватается за грудь, чем заставляет ее рассмеяться вновь. Эдди касается груди тоже, но едва ли осознает это. – И где же твоя сестра? – Сидит с братом, – девочка расстроенно опускает голову и почти клюет Ричи в макушку неустойчивой плюшевой пастью. – Он заболел, а мама на работе. Больше некому. – Но тебя ведь не отпустили гулять одну в такой поздний час, верно? – Тозиер слегка подается вперед – наверное, чтобы высмотреть на улице кого-то из взрослых. – А, нет! Я тут с сестрой Энни – это моя подруга. Они с моей сестрой учатся в одном классе, но не дружат. А мы дружим. Так что вот. – Так чего же Энни не с тобой? – резонно уточняет он, и малышка машет куда-то в направлении забора, пока Эдди пытается не запутаться в сестрах и подругах. – Она там, но Сара не пускает. Говорит, им обеим влетит, если хозяин узнает Энни, – она замирает и поднимает на Ричи испуганные глаза. – А мне влетит? Тот тихонько хмыкает и сгибается сильнее, пока их лица не оказываются на одном уровне. – Нет, но им бы точно влетело. Так и передай. Девочка прыскает, и ее личико вдруг озаряется; она оглядывается через плечо и снова смотрит на Ричи – осматривает даже, с ног до макушки, задумчиво хмурясь и потряхивая корзинкой. – А вы случайно не мистер… То-зе-мир? Эдди фыркает и тут же буквально вминает себя в стену. Ричи коротко дергается, но остается на месте, кашляя в кулак. – Откуда ты такого знаешь? Ты ведь ходишь в начальную школу, да? – Ага! Но мы с Энни позавчера играли у нее дома, и я слышала, как Сара говорила по телефону с кем-то из класса. Про какого-то мистера То-зе-ми-ра, который много шутит и улыбается. И носит ми-и-и-илые очки. И про то, что он высокий и большо-о-о-ой, – девочка разводит руками над головой и привстает на цыпочки. – Я таких не видела раньше. А вы похожи. Потом на ее щеках выступают ямочки от сдерживаемой улыбки. Она снижает голос до шепота, прикрывает рот ладошкой и шепеляво добавляет: – Мне кажется, она на него запала. Каспбрак закусывает губы, чтобы не засмеяться, но плечи Ричи почему-то напрягаются. Он сгибается еще ниже – будто это вообще возможно, – словно пытается полностью скрыться от взгляда случайных прохожих за крошечным плюшевым динозавром на пороге. – Дерьмо, – бормочет он, тут же шипя и хватая воздух перед собой в кулак. Ричи делает вид, что выбрасывает его куда-то далеко, и малышка коротко смеется. – То есть – как хорошо, что я все-таки не он. – А кто же тогда? – девочка недоверчиво хмурится и растерянно опускает пластмассовую тыкву. – Хозяин дома, конечно. В костюме мистера То-зе-ми-ра. Малышка звонко хохочет и гремит конфетами. Ричи смеется вместе с ней – немного натянуто, но вполне искренне. Однако они оба дергаются на доносящийся с улицы раздраженный крик: – Элли, завязывай! Мы замерзли, – и еще, через паузу, – мама не учила тебя не разговаривать с незнакомцами? Девочка – Элли – виновато поджимает губы, и весь ее костюм будто сдувается. Ричи медлит перед тем, как легонько боднуть плюшевую морду тираннозавра кулаком и хлопнуть себя по коленям. – Что ж, Элли… Счастливого Хэллоуина! И в этом месте я, наверное, должен дать тебе немного конфет… Он беспомощно озирается, но Эдди оказывается быстрее. И ближе к тумбе с заготовленной Биллом миской сладостей. Ну, потому что это Билл со своей манией контроля и «планами Б». В этом они похожи больше, чем хотелось бы. Их пальцы соприкасаются, когда Тозиер обхватывает посудину и случайно накрывает ладонь Эдди. Все еще теплые, они заставляют его вздрогнуть; он смотрит на Ричи, и Ричи смотрит в ответ. На его губах до сих пор играют отзвуки смеха, взгляд рассеян, но Эдди видит достаточно. Он сливается с тенью вновь и выравнивает дыхание, сжимая покалывающие пальцы в кулак. – Держи, – довольно гудит Ричи, опуская горсть конфет в корзинку. Подумав мгновение, вываливает туда все остальное – и Элли восхищенно охает, сутулясь от тяжести ноши. – Награда за смелость. Скажи Саре, чтобы она помогла тебе донести это, иначе хозяин дома будет очень недоволен. – Спасибо, – шепчет она, поднимая на него горящие глаза, – мистер… – Сегодня – То-зе-мир. Можешь звать меня так, – он пожимает крохотную ладошку, распрямляется с хрустом в коленях, берется за дверную ручку. – И еще… передай своей сестре мой восторг по поводу твоего костюма. Это просто бомба. – Хорошо, – Элли сбегает с крыльца, разворачивается – мягкий хвост шуршит по траве и веером разметывает редкие свежевыпавшие листья. – Спасибо, мистер То-зе-мир! – Беги, Рекси! Он смеется в ответ на высокий звонкий рык и смотрит ей вслед, пока она не добирается до забора, где ее ожидают две скрытые от света фигуры. Затем затворяет дверь. Возвращает пустую миску на тумбу. Косится на Эдди. Неловко трет шею. Мешкает. Между ним и Ричи-из-пять-минут-назад так мало общего, что это сбивает с толку. И необъяснимо очаровывает. – Так… хм, – он поддевает очки и кривовато улыбается, устанавливая зрительный контакт. – На чем мы оста-… Эдди отлепляет себя от стены – на самом деле, почти отталкивает; поцелуй выходит грубее, чем он ожидал, но Ричи в любом случае не жалуется. Его плечи ощутимо расслабляются, поддаются ладоням Каспбрака; он с готовностью привлекает его за талию, беззвучно и жарко выдыхает в рот. – Это… – Ричи моргает, смеется на выдохе и щурится – лукаво и совершенно по-идиотски одновременно, – это все новозеландский акцент, да? – Для Алана Гранта ты слишком хорош с детьми, – бормочет Эдди, чувствуя жар, ползущий по шее. Выходит почти обвинительно. Это нелепо. Но все равно лучше истины. – Да? Ну, может, ты забыл, но я, типа, учитель, – Ричи фыркает и запрокидывает голову, по инерции прижимая Эдди ближе. Тот тянется вперед, находит его губы, скользит пальцами по загривку, думает: заткнись, – но не знает, к кому обращается. – Почему ты вообще сказал ей, что ты Билл? – бормочет он, соскальзывая к короткой щетине под подбородком. Ричи охает и усиливает хватку. – Хотел прикрыть его – черт… – конспираторскую задницу с ее патологической боязнью слухов… – И соврал ребенку? Коварно. – О боже мой, это… вынужденная мера, – он отстраняется и наступает, пока Эдди вновь не оказывает у стены. – Я этим не горжусь. – Странно, что ты не развернул ее на пороге, – Эдди кусает губы, пытаясь сдержать стон, когда Ричи вклинивает бедро между его ног и вопросительно мычит за ухом. – Дерьмо… выглядишь как человек, который боится детей… – Я пиздецки боюсь детей, Эдс. Но бояться и ненавидеть – разные вещи. А то я, блять, не в курсе, думает Эдди, потираясь в ответ настолько сердито, насколько это в принципе возможно. – Это все ее костюм, да? – Может быть. Плюс – она милая… – И поэтому ты отдал ей все конфеты. – У всего есть цена. Даже у моего альтруизма. Остальные визитеры останутся на совести Билли. Они целуются, неловко сталкиваясь носами. Эдди думает, что говорить о детях в контексте происходящего как минимум странно. Он думает, что само происходящее, вообще-то, тоже не нормально, но эта мысль быстро растворяется где-то между их языками. – Мы не можем уйти одновременно. Ричи стонет и утыкается лицом в основание шеи Каспбрака. Эдди успевает почувствовать влажную улыбку пылающей кожей до того, как он разгибается. Чего Эдди не успевает, так это приготовиться к очередному крику. – Эй Билл? – Что ты делаешь?! – шипит он, хватая Тозиера за руку. Тот подмигивает и смеется куда-то в его висок. – Запрыгиваю в первый вагон. – Ч-что? – доносится из гостиной, и Ричи выпрямляется снова, оборачиваясь к проходу. – Я сваливаю. Спасибо за тусовку, было круто и все такое, но уже поздно. Мне нужно выгулять собаку. – Но у тебя нет собаки!.. – Это собака соседа. – А где сам сосед? – подключается Майк, и Ричи закатывает глаза. – Я что, попал на заседание блядского клуба зануд? – бормочет он, охая, когда Эдди пинает его по голени. – Соседа нет. Я убил его и спрятал тело. Потом узнал о собаке. Теперь она на моей ответственности. – Ч-ч-что? – Всем пока, увидимся в понедельник! Ричи скалится в темноту и смотрит на Эдди перед тем, как наклониться для еще одного поцелуя – короткого, но яркого, до белых клякс в черном хаосе за закрытыми веками. – Твоя очередь, Спагетти, – шепчет он в губы, после чего неуклюже пятится и выскальзывает наружу, оставляя после себя тающий в темноте прихожей шорох, привкус томатного сока и осколок улыбки, отсеченный входной дверью. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: Ричи правда умеет быть убедительным, и иногда ему даже не нужно ничего для этого делать. Возможно, дело в Эдди – разобранном, раскуроченном изнутри, до позорного заведенном и пьяном. Возможно. Эдди, в общем-то плевать. Он, в общем-то, готов работать и с этим. Он выжидает пару мгновений, опасаясь и трусливо надеясь, что кто-то из их друзей выйдет в коридор, предложит ему выпить, спросит, что он делает в темноте, один, с выправленной из штанов рубашкой. Ничего не происходит. Где-то в гостиной звенит смех Беверли; на фоне едва слышное уже действительно поздно Стэна прерывается отчаянным не уходи Билла; там же сталкиваются рюмки, тихо тикают настенные часы, одна песня сменяется другой. Эдди шумно вздыхает, приводит себя в порядок, отскребается от узорчатых обоев и юркает в кухню. Ему нужен стакан воды. И план. Где-то между первым и вторым его находит Бен. Он замирает в проеме от неожиданности, зыркает бегло, с беспокойством, и отставляет пустые бутылки на стол. – Ты где пропадал, приятель? Мы тебя потеряли. Ну конечно, думает Эдди, едва не фыркая в стакан. – Нужно было прилечь, – он дергает плечами и косится в окно. – Перебрал чутка. – Понимаю, – Хэнском равняется с ним у холодильника и достает банки с пивом. Эдди начинает тошнить. – Слушай, я тут… у меня есть друг… В общем, он большой фанат «Злой». Мы ходили вместе на постановку, когда я был проездом в Нью-Йорке, и это… реально нечто!.. – Прости, но я нихрена не врубаюсь, к чему ты клонишь, – жалобно тянет Эдди, стискивая переносицу. Бен усмехается и запихивает ношу под мышку. – Да, это – извини, просто – нужна была предыстория и… – он чешет в затылке и решительно вздыхает, кивая самому себе. – Короче, он сделал… он раздобыл бутлег. Во время одного из посещений. Качество видео так себе, зато звук отличный. Я смотрел пару раз, так что ручаюсь. И я… мог бы дать тебе посмотреть. Если ты хочешь – ну, знаешь – разобраться во всех этих сестрах, ведьмах и… Эдди стонет и упирается руками в тумбу. – Серьезно, Бен? – Я имею в виду – да! Ты многое упускаешь, поверь – и тебе точно понра-… – Бен, это пиратство, ты в курсе? Лицо Хэнскома вспыхивает, и Эдди мстительно впивается зубами в щеку. Выкуси, думает он, – а потом Бен виновато поджимает губы, и Эдди честно, честно ненавидит это так сильно. – Ладно. Плевать. Приноси свой диск, или что там, – Каспбрак отворачивается, чтобы не видеть сияющую физиономию друга. Либо он отличный манипулятор, либо… Ну. Просто Бен. – Умерь свой пыл, бро. У меня от твоей улыбки мигрень начинается. – Ты в порядке? – спохватывается тот, и – ну нет, это еще хуже. – У Билла, наверное, есть тайленол. Я спрошу… – Не надо, – Эдди стискивает челюсти и выпрямляется, глядя поверх его плеча. – Но мне что-то… и правда нехорошо. Пойду-ка я домой, наверное. Передашь остальным?.. Он шагает в сторону коридора, и Бен шагает за ним. От него так и разит беспокойством. Эдди чувствует себя кретином. – Тебе нужно что-то? Вызвать такси или… – Да тут недалеко, ты же знаешь. Лучше проветрюсь по дороге, – он буквально ощущает входную дверь за своей спиной и пытается улыбнуться как можно менее фальшиво и как можно более болезненно одновременно. – Уверен? Потому что… Это невыносимо. – Уверен, Бен. Спасибо. Пока. Удачно повеселиться. Эдди выдыхает только со щелчком замка, оставляющим потерянного Бена по ту сторону вечеринки. Ночной холод мгновенно сгребает в объятия, и он растирает кожу рук, пока семенит до калитки. Из темноты через дорогу выныривает фигура в белом халате, лениво прислонившаяся к столбу. – Ты быстро, – хмыкает фигура, шагая в пятно света. – Я почти ничего не отморозил. – Я крайне рад, – Эдди останавливается, осоловело таращится на вычерченные желтым ореолом вихры, впитывает тишину пустынной улицы. – Куда теперь? Ричи улыбается и протягивает ему ладонь. Она сухая и теплая. Это приятно. – Тут недалеко. Пара кварталов. Он не врет – хотя и не упоминает о том, что за парой кварталов следует путь через парк с частично перегоревшими фонарями. Но это нормально. С эти можно работать. В конце концов, они справляются, спотыкаясь, хохоча и хватаясь друг за друга, чтобы удержать равновесие, и Эдди даже не успевает толком протрезветь; свежие стоп-кадры наслаиваются на старые, и он позволяет себе потерять контроль, позволяет времени нести его в случайно выбранное ответвление будущего, неумолимо перетекающего в настоящее, у которого волосы в муке и смех в нос, а еще Плечи, и Челюсть, и вкус водки с томатным соком. Он пробует его на первом лестничном пролете многоквартирника на углу Главной и Канальной, затем на втором, дальше и выше – снова и снова, – и не может насытиться, и глотает хриплый смех Ричи, не попадающего ключом в замочную скважину. С дюжинной попытки они распахивают дверь и вваливаются в крошечную прихожую темной квартирки, тут же спотыкаются о какую-то коробку, фыркают и пьяно хихикают, стягивая обувь на ходу. – Ну так… чем займемся? – Ричи хмыкает и приваливается к стене, откровенно забавляясь тому, как Эдди мучается с непослушным узлом. – Выпьем чаю? Или, может, посмотрим фильм?.. Каспбрак одолевает шнурки и целое мгновение борется с порывом запустить кроссовкой в Ричи. Вместо этого он шагает к нему, опускает ладони на отвороты халата, ловит блуждающий расфокусированный взгляд, проводит языком по губам. – Или снимем рубашки и поцелуемся, придурок. Так они и делают. Ну, или почти так. В какой-то момент, пятясь и наталкиваясь на углы и дверные косяки, они добираются до спальни, и Тозиер падает на кровать, и Эдди по инерции падает сверху; он упирается ладонями в одеяло – естественно, этот идиот не использует покрывало – и приподнимается для того, чтобы узреть совершенно безумную улыбку. – Оседлай меня, Макфлай, – бормочет Ричи, и Эдди от души щелкает его по уху, вызывая сдавленное шипение. – Стоило того!.. – Ты мерзкий. – Повторяешься. И что это говорит о тебе, раз ты все еще здесь? – Ничего, что я бы уже не знал. К хорошо и мало добавляется жарко – мучительно, нестерпимо, по-мазохистски сладко, до горящей кожи на лопатках под большими ладонями, до испарины на лбу, до дребезжащего марева перед внутренним взором. Он тянет Ричи на себя, садит их обоих, распахивает измятый халат, пока такие же заплетающиеся пальцы избавляют его самого от оков жилета и воюют со скользкими пуговицами; все происходит так безбожно медленно и так до смешного неловко, потому что желание коснуться сильнее, потому что совершенно сраженный мутный взгляд из-за толстых стекол бьет под дых – туда, где злость, и боль, и то, чему у него нет названия, в самую его суть, его дефект, червоточину, ахиллесову пяту, блядское сухожилие под надколенником; но рефлекс не срабатывает, он не бьет и не бежит – лишь замирает, такой же ошеломленный и переполненный, и целует подставленные губы, слегка оттягивая вихры на затылке. – Окей, какого хера, – выдыхает Ричи, стаскивая с него футболку. Пялится на грудь – и Эдди пялится тоже, непроизвольно напрягаясь и цепляясь за сине-желтые локомотивы. Он чувствует румянец, зарождающийся там, поднимающийся выше – по ключицам, шее, щекам. – Что… – он кряхтит от резкой смены позиций; Тозиер нависает над ним, разглядывает открыто и бесцеремонно – и Эдди дергает за лацканы рубашки, – …ты делаешь? – Что ты делаешь в должности историка с таким телом? – бормочет Ричи – то ли возмущенно, то ли восхищенно – он, если честно, не понимает. Не тогда, когда большая теплая ладонь скользит по его торсу вниз, и все самообладание уходит на то, чтобы сдержать стон. – Чертов Горячий Профессор, мечта порнорежиссера… – Это называется здоровый образ жизни, мудила, но вряд ли об этом снимают порно, так что откуда тебе знать? – он рывком притягивает Ричи ближе – так, что их носы соприкасаются. – Закрой рот и займись делом. – Не думаю, что это совместимые вещи, мистер Кей, – ухмыляется Ричи в его губы – и целует до того, как Эдди успевает взвыть, огрызнуться или от души врезать по самодовольной физиономии; целует так, что тот теряет все мысли, кроме одной – слишком много одежды, – а затем вдруг отстраняется и озадаченно хмурится, поддевая очки костяшкой пальца. – Что насчет щеток? – Щеток? – слабо повторяет Эдди, смаргивая пелену жара. – Ну, мы, наверное, должны почистить зубы или типа то-… – Я, блять, тебя ненавижу. – Разумеется. Ричи хохочет – и сдавленно мычит, когда Эдди толкается языком в его рот, глубоко и почти яростно, то ли пытаясь заткнуть, то ли потому что нуждается в этом больше, чем готов признать. Локомотивы стремительно несутся в направлении пола, за ними отправляются с боем и пыхтением побежденные штаны, и Эдди наконец видит тело Ричи. Такое непохожее на его собственное – широкое и не обделенное растительностью, более мягкое в области живота, потвёрже в груди и разлете плеч, с длинными крепкими конечностями, – и такое пугающе желанное, что его прошивает сквозной судорогой чуть ниже поясницы. Это и правда пугает – то, насколько они кликают, синхронизируются, когда Ричи прижимается теснее, когда проезжается своими бедрами по его – раз, другой, сильнее, – когда физически ощущает обоюдное возбуждение, хриплым стоном тающее между их распахнутыми губами, когда оглаживает округлые колени и едва успевает сформировать вопрос в голове, но Ричи уже тянется к прикроватной коробке – правильно, кому нужны эти сраные тумбочки, – и роется там, чертыхаясь и прерываясь на быстрые влажные поцелуи. Рядом на простыню приземляется тюбик смазки и презерватив. Что-то вспыхивает в памяти Эдди – старый стоп-кадр, с горячим горько-арахисовым шепотом и дерьмовой дребезжащей на фоне песней. – Я думал, ты приехал работать, а не на вечеринку свингеров, – мямлит он – бессвязно и совершенно невпопад. Ричи усмехается и трется носом о его висок. Горячие ладони путешествуют вниз, к кромке брифов, и раскаленная кожа отзывается ярким покалыванием предвкушения. – Если вечеринка не идет к Мухаммеду, может, Мухаммеду пора заняться ее организацией… – он ойкает, получая неловкий тычок в живот, но продолжает улыбаться – по-засрански так, лукаво и криво. Эдди ненавидит это. Эдди очень, очень хочет с этим поработать. – Отложи до воскресенья. А сейчас заткнись и трахни меня. Он испытывает короткий всплеск злорадства, потому что лицо Ричи вытягивается и как-то заостряется – от продольных складок на лбу до напряженной линии рта. Тот садится на пятки, и их бедра соприкасаются под новым углом; у Эдди закатываются глаза; он отрывает руку от одеяла и тянется к-… – Ты уверен? Каспбрак рычит и глухо шлепает ладонью по собственной щеке. Она едва теплая. Кровь в его организме явно заинтересована другим органом, и – о, он тоже. – Нет, блять, передумал. Давай смотреть ебучий фильм, – Эдди разлепляет веки и не может понять, шутит Ричи или нет. Судя по смятению последнего, эта мысль так же обоюдна, как и все остальное. – Господи боже, ты явно не был таким болтливым в прошлый раз. – Ну, – скрипит Ричи, почесывая в затылке и несмело подаваясь вперед, – в прошлый раз твой член в моем рту не особо способствовал поддержанию беседы… Его выдох обрывается на середине, когда Эдди приподнимается на локте и медленно, с нажатием проводит по напряженному члену через ткань боксеров, задерживается на головке, слегка массирует ее, ныряет пальцами под резинку – и замирает в дразнящем полудюйме. Рот наполняется слюной от желания попробовать на вкус жар, полыхающий прямо перед ним, прямо для него и из-за него, но Эдди слишком распален, слишком голоден, слишком нетерпелив. Он закусывает щеку, гипнотизирует дорожку темных волос, щекочущую костяшки, с усилием сглатывает. Затем садится полностью, складывает пальцы свободной руки в горсть и клюет Ричи в макушку – за неимением корзины для броска, черт бы ее побрал. – И это будет стоить тебе блядский доллар, но не смей отдавать мне его сегодня, потому что я не херова Джулия Робертс. – Но ты первый начал. – Это… другое. Разбитый смешок тает в грубом поцелуе, неожиданно смягчающемся за мгновение до конца. Эдди трясет головой и решительно переворачивается на живот. Он кипит изнутри и снаружи; он раздражен до невозможности – но не зол; раздражен так, как бывает раздражен только по Ричи-причине – свежая ссадина, солнечный ожог, атака москитов; он думает, что все равно прикончит его – однажды – когда-нибудь – не раньше, чем… Ричи стягивает брифы с его бедер, задевая чувствительную плоть, и он крупно вздрагивает, прогибается в спине, бормочет ругательства в подушку, пока колени безбожно разъезжаются в стороны. Ягодицы обдает прохладой спальни, и Эдди суетится, пытается найти удобное положение; что-то шуршит рядом и сзади, и он почти оборачивается, но внезапное влажное прикосновение губ между вторым и третьим шейными позвонками обескураживает его, пришпиливает, вынуждает замереть и распахнуть глаза, цепляясь ресницами за наволочку. Он слышит, как щелкает крышка лубриканта – и через секунду спину опаляет жар тела Ричи. – Расслабься, – шелестит тот, и Эдди размышляет над тем, чтобы лягнуть его прямо сейчас – а потом Ричи скользит губами по его ушной раковине, и он не может размышлять ни о чем в принципе. – Пожалуйста, Эдди… Как будто у него есть выбор, когда его просят об этом так. Как будто у него есть выбор, когда его вообще просят об этом. Как будто он знает, как вести в себя в подобных ситуациях. Как будто… как будто это вообще имеет значение, блядский боже, потому что он ожидает чего угодно, но точно не большой горячей смазанной ладони вокруг своего члена. Эдди вскидывается, упирается предплечьем в подушку, утыкается горящим лицом в сгиб локтя и позволяет себе сдавленно простонать, несдержанно толкаясь в плотное кольцо пальцев. Ричи дышит куда-то ему в шею, и черт бы побрал его гребаную шею за то, что она реагирует даже на это. Мурашки нестройно штурмуют позвоночник – броуновское движение, не иначе, подгоняемое сбивчивыми вздохами и неразборчивым бормотанием, путающимся в волосах на загривке. – Твою мать, – хрипит Ричи, а потом выворачивает кисть – так, что Эдди подбрасывает на простынях, так, что его дурацкие колени разъезжаются окончательно, а новый стон выходит не таким тихим, как он бы того желал, – Эдди, ты… – Пожалуйста, – почти рычит он; это невозможно, с его последнего раза прошло херова туча месяцев, и тогда его члена касались эти же руки, и этого много, так много, что он не выдерживает. – Ричи. – Чего ты хочешь? Скажи, Эдди, я… – Быстрее, – он стыдливо жмурится, притормаживая и стараясь заставить свои бедра не дрожать. – Такой нетерпеливый, – усмехается Ричи, и Эдди все же заряжает пяткой по его голени – слабо и практически в молоко, но какая, нахрен, разница? – Бип, блять, бип, засранец. – Мило. Он не успевает ответить – что-нибудь резкое и остроумное, типа засунь свое мило себе в задницу, козлина, – на самом деле, он не успевает даже подумать об ответе; чувствует только, как смазанный палец скользит меж его ягодиц, тормозит там, слегка надавливая на вход, кружа, предупреждая, а потом все проваливается в черноту; каждое движение приносит облегчение – и отдает снопом искр; он морщится – лишь отчасти с непривычки, куда больше смущенный возбуждением, достигающим опасно близкого к предельному уровня от не самых хитрых манипуляций. Боже, мысленно скулит Эдди, беззвучно постанывая в увлажнившееся от слюны предплечье. Неужели я настолько жалок? Неужели мне нужно так мало? Там есть еще одно неужели – в этих осторожных пытливых пальцах, в срывающихся выдохах в лопатку, в теплом теле, оборачивающем его с ног до головы, в крепкой руке, поддерживающей чуть пониже ребер, – но он не собирается о нем думать. Не сейчас. Не когда он так пьян, так трезв, так открыт и уязвим перед ним и перед самим собой. В какой-то момент ему кажется, что он не может вспомнить, как оказался в этой кровати, кем он был до всего этого; наверняка проходит не так много времени, но все его существо будто сжимается в одну точку, остро реагирует на каждое прикосновение, вспыхивает и пульсирует, стоит Ричи задеть простату. Эдди всхлипывает, все еще цепляясь за остатки самообладания и пытаясь не насаживаться на пальцы с тем отчаянием, которое переполняет его и грозится разрушить до основания. – Какого черта, – бормочет Тозиер – не громче шепота, нечетко, скорее, себе, чем Эдди, – ты так блядски горяч, это нечестно… – Клянусь, если ты не сделаешь что-нибудь прямо сейчас, один из нас умрет, – Эдди напрягается – сжимается вокруг фаланг, и Ричи охает в его плечо. – Я… да, хорошо, ладно… Он отстраняется, быстро тычется губами куда-то в спину на разочарованный вздох, шуршит оберткой от презерватива. Эдди использует передышку чтобы собрать себя заново, но выходит откровенно паршиво – особенно когда Ричи мягко проводит ладонью по его бедру, побуждая оторвать колени от простыни. – Так удобнее, – он подсовывает под него свободную подушку и замирает, пока Эдди занимает новую позицию и ерзает в поисках устойчивости. – Ты там скончался? – бубнит тот, ощущая себя выставленным напоказ в ожидании второго пришествия. – Пока нет, – Эдди рвано вздыхает, едва заметно подается навстречу приставленной ко входу головке члена и напрягает челюсть, комкая наволочку в кулак. – Скажи, если слишком быстро или… – Да ёб твою мать, Ричи, я не хрустальный! Честное слово, еще хоть… Дерьмо, думает он – а может, говорит вслух, – что ж, он не уверен, как не уверен ни в чем, кроме того факта, что Ричи наконец движется, и о боже. Он действительно забыл, каково это. Он действительно только сейчас понял, что это немного отличается от того, что связало их той январской ночью. Старая пленка кончилась, засвистела холостыми оборотами бобины; стоп-кадры обретают четкость, он трезвеет и – они занимаются сексом. Полный пиздец. Но насколько же хороший. – Блять, – выдает Ричи, когда их бедра соприкасаются. Большие горячие ладони подрагивают на теле Эдди; он чуть-чуть жалеет о том, что не видит лица Ричи; эта мысль пугает, а еще возбуждает, и это уже чересчур. – Не останавливайся, – все, на что его хватает перед тем, как язык перестает подчиняться и растекается по кромке зубов отяжелевшим пластом плоти. Он и сам не знает, просит или требует. Но Ричи повинуется, и – что ж. Мир вертится за закрытыми веками под неторопливые глубокие толчки и гул его собственных сдавленных стонов. Эдди сгибает голову, дышит в замкнутое пространство между локтями, почти отключается – то ли от кислородного голодания, то ли от перенасыщения происходящим. Потому что это и правда слишком; это – лишенное ритма и темпа, хаотичное и неловкое в своей новизне нечто, такое сильное, настоящее и потрясающее, выворачивающее наизнанку и лишающее рассудка. Смутно знакомое и непохожее ни на что. Другое. Странное. Не по-плохому, но… – Это будет… быстро, – бормочет Ричи в его загривок, складываясь пополам и тут же случайно попадая по простате под другим углом. – Черт… я… у меня давно никого не было. Эдди отвечает ему невнятным гудением и движением бедер, заставляющем его покраснеть и возбудиться еще сильнее – как будто это вообще возможно, господи боже. Ричи стонет тоже, скребется щетинистым подбородком о плечо, обхватывает своей огромной рукой поперек груди, толкается – исступленно, но с прежней осторожностью, раздражающей и сводящей с ума. – Да, и у меня, – Эдди задыхается и, повинуясь инстинкту, поворачивает лицо в сторону. Целоваться в таком положении не представляется возможным, но на краткий миг он видит взлохмаченную макушку и трепещущие ресницы, и член болезненно дергается, требуя внимания. – Ричи… Тот мычит, утыкается носом в позвонки, оборачивает вокруг него пальцы до того, как Эдди успевает закончить мысль, и – ладно. Кажется, они сработались. Где-то там, за всеми этими шумными вздохами и неровными шлепками, маячит что-то темное, что-то, отравляющее процесс, что-то, от чего он жмурится и мотает головой, стремясь стряхнуть, стремясь остаться в моменте, в этой постели, с Ричи, с его руками, и запахом, и губами. Это тяжело – но парадоксально становится легче, стоит Ричи выскользнуть из него полностью, оставляя с зияющей пустотой в заднице и мыслях. – Ну и куда ты, нахрен, собрался? – возмущенно сипит Эдди, охая и внезапно оказываясь перевернутым на бок. – Прости, я просто… – Ричи пыхтит, мягко толкает, побуждает лечь на спину – а затем нависает сверху и пялится мимо лица, – ты не против? Ричи – красный и блестящий от влаги, растрепанный до невозможности, с яркими губами и ошалелым взглядом – нерешительно подталкивает подушку под его поясницу. Эдди приподнимает бедра, помогая, и почему-то чувствует себя таким же оробевшим и заведенным до чертиков одновременно. – Ладно, – мямлит он и разводит ноги, давая ему больше места. Ричи медленно входит вновь – и это нечто совсем иное, даже несмотря на то, что ощущается почти так же. Слегка непривычно поначалу, очень хорошо и мало после; разница в том, что теперь Эдди может избавиться от этого мало. Теперь он может обхватить его бедра ногами, и вцепиться в широкие плечи, и прижаться крепче, и податься навстречу, и почувствовать щекочущие мокрые волоски на груди. Может поймать его выдох ртом, и задеть щеку кончиком носа, и уткнуться в висок, и воровато попробовать соленую кожу на вкус. Может сместить руки на шею, на затылок, запутать пальцы в напитавшихся потом кудрях, оттянуть слегка по заветам старых стоп-кадров, увидеть, как закатываются глаза и напрягается челюсть. А еще он может потянуться вперед и снять скатившиеся по переносице очки. Может мазнуть взором по смягчившейся, оплавившейся линии бровей. Может поймать расфокусированный взгляд – темный, нечитаемый из-за мутной поволоки и полуопущенных век. Может найти там проблеск ясности – и может проигнорировать его – и забыть о нем, когда Ричи поцелует его так, что легкие начнут казаться бесполезным рудиментом. – Эдди, – тянет Ричи – умоляюще, потерянно и почти болезненно, перемещая одну ладонь с его ягодицы на член. Он больше ничего не добавляет, но это и не нужно; Эдди улавливает крупную дрожь, сотрясающую тело над ним, и обхватывает Ричи за спину, притягивая к себе. Тот зарывается лицом в его шею, двигает кистью – быстро, размашисто, в идеальном унисоне с рваным ритмом толчков, – и Эдди разваливается, вдавливается темечком в подушку, прогибается и хватает ртом воздух. Он скрипит зубами от мучительной близости разрядки, а Ричи вдруг замирает, застигнутый оргазмом, и беззвучно стонет; ладонь не движется тоже, и это невыносимо, но еще – хорошо, потому что держать Ричи вот так оказывается неожиданно приятно; потому что Ричи смаргивает ступор и надрачивает ему снова – сильнее и быстрее, будто компенсируя угасающие остаточные фрикции. Эдди перетряхивает, и потолок спальни вспыхивает белым пламенем перед глазами, осыпается меловой крошкой с грифельной доски, тает в выбеленных вихрах и на губах изнуренно щурящегося Тозиера. – Я сейчас вырублюсь, – словно по секрету делится Ричи после, грузно падая рядом и восстанавливая дыхание. Эдди мычит, не пытаясь открыть глаза. – Только попробуй сделать это до того, как принесешь мне влажное полотенце. Я схожу за ним сам и отлуплю тебя до полусмерти. – Очаровательно. – …и я отлуплю тебя в любом случае, если будешь храпеть. – Эдс… Ричи прыскает и невесомо целует его в плечо – или Эдди только так кажется; он слышит, как тот шумно выбирается из кровати и топает к выходу, слышит шум воды где-то дальше по коридору и внезапно осознает свое тело – перевороченное и перемолотое, с разжиженными наполнившими кожаный мешок мышцами, тяжелое, неподъемное, теплое. Его настоящее. Его действительность на сегодня. Это приятно. Это хорошо. К черту остальное – он поработает над ним позже.

***

Что-то не так. Это первая мысль, вторгающаяся в разум, все еще шатко бредущий по бордюру сна. Что-то не так – в запахе, щекочущем ноздри, в слишком мягком матрасе, в повторяющемся тихом звуке где-то над ухом. Что-то не так, барабанит за ребрами – сильнее и отчетливее, до тошноты, до пульсирующей боли в висках, до мертвенной хватки поперек горла. – Эдс… Эдди распахивает глаза и резко садится, цепляясь за грудь и глотая ртом воздух. В спальне темно и душно, и – конечно – это не его спальня. И – конечно – он не один. Рядом, на пару футов правее, посапывает уткнувшийся лицом в подушку Ричи. Эдди тянется к нему зачем-то, но мир внезапно чернеет, и он зажимает голову между коленями, стискивает край одеяла, жмурится, считает про себя, пытается дышать глубже, даже несмотря на то, что легкие раздуваются до предела, до хриплого свиста, до фантомного скрежета натянутой плевры. Две с половиной секунды. Выдох. Две с половиной секунды. Я-не-лгал-себе-сегодня… Гул в черепной коробке нарастает, вытесняет все остальное, конечности кажутся ватными; Эдди заставляет себя выползти из постели и доплестись до ванной, шаря ладонью по стене в поисках опоры и наугад заглядывая в каждый дверной проем. Он не включает лампу, наощупь находит кран, дергается от шума воды, подставляет руки под холодную струю. Считать становится легче, дышать тоже. Две с половиной секунды. Ледяной поцелуй с легким привкусом хлорки. – Дерьмо, – бормочет он, распрямляясь и находя свое отражение в дверце навесного шкафчика. Где-то дальше по коридору, за ним, наверное, на кухне, в окно бьет ржавый свет фонаря у канала; он вычерчивает контур его силуэта с торчащими во все стороны завитками волос, мерцающими в темноте глазами и подрагивающими плечами. – Дерьмо. Эдди вываливается в проход и замирает, скрипя зубами, когда мигрень с новой силой ввинчивается в лобную долю над правой бровью. Во рту до сих пор мерзко и сухо; он думает, что кофе это исправит; он вспоминает, что не у себя дома, и приглушенно стонет снова. Ему нужно сделать что-то. Ему нужно уйти, как можно скорее, прямо сейчас, но перед этим – сделать что-то. Он крадется в спальню, чтобы забрать одежду. Подбирает ее с пола, настойчиво избегая смотреть куда-то кроме – куда-то кроме, – потому что тревога возвращается, узловатыми пальцами скручивает желудок, скребётся когтями по пищеводу, стоит только повернуться в сторону источника невнятного сопения. По крайней мере, Ричи все еще спит. Это хорошо. Это самый рабочий вариант. Проверенная схема. Блядский План Два Ноль. На часах в гостиной – которая, по всей видимости, используется вместо кабинета – пол пятого. Каспбрак, уже одетый и подогреваемый давно оформившимся рефлексом, перекатывается с пятки на носок, озираясь в поиске… да чего угодно. Чего-нибудь, что даст подсказку, что поможет сбежать-не-сбегая, что отсрочит сожаление, уменьшит угрызения совести, черт возьми, какого хрена вообще произошло? То тут, то там он замечает укрытые полумраком не распакованные коробки – следы переезда, остывшие за давностью, вызывающие еще больше ненужных вопросов вкупе с общей необжитостью места. То, что ему нужно, находится на столе, придвинутом к стене, но Эдди отвлекается, разглядывая прикрепленную над ним пробковую доску – единственное пятно во всей комнате, явно не обделенное вниманием хозяина. Там пара распечатанных таблиц и заметок, но в основном фотографии. Одна с Ричи и Стэном – старая, потерявшая в цветах и целостности, с едва различимыми детскими фигурками на фоне типичного для американского захолустья домика. Другая – поновее – с Биллом; тот в мантии выпускника гордо демонстрирует в камеру свой диплом, и из-за его плеча высовывается макушка прищурившегося Тозиера, наставляющего рога поверх шапочки с кистью. Большую часть остального пространства занимают фотопортреты – их много, все черно-белые, и Эдди нелепо моргает, узнавая лишь несколько лиц. Байрон, Манн, Верлен, Уайльд, Моэм, Вулф, Янссон – и еще с десяток подобных, выстроенных в ровные ряды, сверлящих его ответными взглядами, полными осуждения и разочарования. Или сегодня снова смена Мистера Мнительности? – шепчет Бев в его голове, и Каспбрак цокает сам себе, хватая со стола стопку клейких листков и ручку. Что он должен написать? Должен ли он вообще писать что-то? Может, проще – безопаснее – всего оставить все как есть? Я-не-лгал-себе-се-… Эдди горбится и быстро нацарапывает первое, что приходит на ум. Чертыхается, зачеркивает. Чертыхается, пишет поверх зачеркнутого опять. Чертыхается в третий раз – для комплекта. Добавляет еще немного; желудок судорожно переворачивается и подскакивает вверх, но он не дает себе струсить – хотя бы в этом; закусывает язык, дергает за полоску бумаги, решительно шагает к кухне, чтобы прилепить ее к холодильнику. Он должен испытать облегчение. Думает, что должен – но не испытывает, а потому спешит на выход, стремясь нагнать его в собственной постели. Не оборачивается и не замедляется – даже у спальни, где ноги подводят его, наливаются свинцом, увязают в коротком ворсе ковра, – тихо проворачивает замок, спотыкается о порог, захлопывает дверь за собой. Он мечтает о том, чтобы смочь уснуть снова. Он думает, что мечтает забыть о случившемся. Он не лжет себе сегодня.

***

По крайней мере его не тошнит. Эдди вертится, взбивает диванную подушку, заранее предвкушая скорый привет от остеохондроза, цокает языком. Поправляет подушку опять. Сверлит взглядом журнальный столик. Он ненавидит все. Ему хреново – по-похмельному, да и чисто по-человечески тоже. Он едва ли проваливается в дремоту, вернувшись задолго до первых рассветных лучей; что-то мешает, назойливо шелестит над ухом, перекатывается в складках простыни, дергает за щиколотку, стоит только шагнуть с берега бодрствования в воды покоя – и он выныривает, выныривает и хватается за грудь, и по привычке считает вдохи, хотя уже знает, что это не то. То осталось в чужой спальне; это больше напоминает искру во взгляде, оставшемся по ту сторону объектива, в клетке стен фотобудки, ту же, что прожигала дыру в его кишках херову тучу месяцев назад; он не собирается думать об этом; он силится провалиться в дремоту снова – лишь для того, чтобы быть вытянутым обратно, раз за разом, пока в полдень его организм не саботирует тщетные попыткам уснуть, объявляя себя совершенно разбитым, но омерзительно бодрым. Тогда он решает заняться чем-то. Чем-нибудь. Плевать. И он правда, правда старается, но вот в чем дело: у Эдди есть враг. Самый честный – и оттого самый злой – а может, наоборот; враг страшный и непобедимый, враг, которого не удается обхитрить и переиграть, так как он всегда на шаг впереди. То есть, буквально. Короче говоря, враг этот – Эдди Из Прошлого, он же Трезвый Эдди, он же Ориджинал Эдди, демо Эдди, бета Эдди, Эдвард Знающий О Том Что Он Не Умеет Пить. Они, вообще-то, обычно дружат. Дружили до этого дня. Но теперь, слоняясь от заранее подготовленного учебного плана на неделю к выглаженной стопке постиранных вещей и смахивая по пути несуществующую пыль с полок, Воскресный Эдди ненавидит и его тоже. Это он оставил его с пустыми руками, он обрек его на мыслительный голод, он вынудил жевать эту безвкусную что-ты-наделал-и-почему-этого-делать-не-следовало-жвачку. И Эдди жует – жует и давится едкой слюной, потому что он так чертовски взбешен. Знает, что этого не должно было случиться. Думает, что хочет забыть. Но не лжет себе, и не забывает, и – вот же дерьмо – кажется, даже не жалеет. Ни заправляясь сыроватым омлетом, ни рассеянно щелкая каналы, ни пялясь на себя в зеркало в ванной – он не испытывает даже толики того стыда, что стекал с его кожи в сливное отверстие вместе с горячими струями после каждых портлендских каникул. Его и так было безбожно мало, а у Эдди спортивный разряд по отрицанию – два и два, элементарная математика, да и в конце концов, он сам создал План, он привык к нему, все было нормально, – и теперь у него нет даже этого. Блеск. Фантастика. Сегодняшнее блюдо дня – кризис переосмысления под фирменным соусом злости. – Отлично, дайте два. Возможно, стыд еще придет. Возможно, он просто пока не отошел от похмельного онемения, или эндорфинового около-коматоза, или черт знает чего. Возможно, он ждет этого больше, чем боится. Днем звонит Бен, и Эдди слегка попускает – если всплеск вины за вчерашнюю ложь можно назвать так; Бен уточняет, дома ли он, и Эдди говорит – да, конечно, говорит – заходи когда удобно, говорит – можем поужинать у меня, приводи Бев, если у вас нет других планов. Но планы у них, разумеется, есть; Бен приходит один и с порога ослепляет улыбкой, отмахиваясь от скомканных извинений и засыпая вопросами о его самочувствии; Бен вежливо отказывается остаться на чай – он правда, правда очень торопится; Бен сует ему увесистый пакет, и позже Эдди обнаруживает в нем самописный диск с аккуратно выведенным Злая, а еще – термос с куриным бульоном, и контейнер с путином, и коробку листового зеленого чая, и упаковку запечатанного аспирина, ведь это же Бен. И, может быть, у Эдди перехватывает дыхание, когда он понимает, что картофель еще не успел остыть; может быть, он серьезно рассматривает мысль о том, чтобы догнать Хэнскома и обнять так, как он того заслуживает, так, как Эдди редко обнимает кого-то – как он уже долго, долго никого не обнимал; может быть, гребаная вина встает поперек горла, и он спрашивает себя, чем заслужил таких людей рядом, традиционно не находясь с ответом. Все это не имеет значения. Все снова заканчивается счетом под старую добрую песню и уведомлением с жизнерадостным все что угодно для тебя, дружище! на заблокированном экране смартфона. И – вот он здесь. В гостиной, на диване, усиленно занятый попытками проникнуться очередной драмой в очередном тупом шоу, с пустым термосом в обнимку и запутавшимся в ногах пледом. И с диском. Сраным диском на журнальном столике. – Ладно. Хрен с тобой, – бормочет он, решительно садясь и с кислым удовлетворением отмечая отсутствие недомогания – последней надежды на альтернативное времяпрепровождение. Но к черту. Хрен с ним. Он сделает это ради Бена. Он напрочь забывает о Бене к середине первого акта. Окей – Эдди все-таки не идиот. Он знает, как работает хороший сторителлинг. Знает, что должен сопереживать героям, что это ожидаемая, провоцируемая реакция, главная цель; знает, что он не особенный, и эта сказка не о нем, но все это – все это в какой-то момент перестает иметь значение, так что он обнимает лишнюю подушку и горько фыркает в нее, пока размазанный Бок криво улыбается такой же размазанной Нессарозе, заверяющей, что они друг друга стоят. Бен не соврал: качество видео – паршивее не придумаешь, но звук вполне ничего, и Эдди привыкает, погружается в действо, поддается ему. Следует за Эльфабой, смеется с ней, боится с ней, злится тоже. И эта злость почему-то приносит облегчение. Как тогда, в детстве, она выплескивается и отступает подобно мучительному приступу икоты – и он вздыхает свободно, и стискивает подушку крепче, и позволяет магическому очарованию Изумрудного города обдурить его за компанию с будущими ведьмами Севера и Запада. Которые, конечно, никакие не сестры. И даже, мать их, не принцессы. Он никогда не фанател от мюзиклов – «Бриолин» не в счет, так, несчастливое исключение, выброс в выборке, греховное удовольствие, то-о-чем-все-знают-но-не-говорят-вслух. В самом деле, в чем смысл всех этих песен и плясок, если можно, типа, нормально поговорить? Эдди не знает. Эдди не понимает. Но – ему будто снова пятнадцать, только на этот раз он растягивается во весь рост на своем диване, и никто не порывается отобрать у него остатки путина; Эльфаба прощается с Глиндой и взмывает в небо, стражники падают на землю и таращатся ввысь в суеверным ужасе, поверх всего этого раскатистый голос провозглашает очевидную истину о том, что каждый заслуживает шанса летать, и Эдди – Эдди будто снова пятнадцать, потому что узел в его груди внезапно ослабевает, совсем немного, но достаточно для внезапно помутившегося зрения и противного свербения в носу. И он – этот узел – сжимается, пульсирует там, внутри, словно живой, весь второй акт; и Эдди хмурится, изредка шмыгая, и болит – весь, целиком, с головы и до пят, наблюдая за тем, как герои переписывают истории и меняются к лучшему. Он отрубается прямо там, на диване, скукожившись и укутавшись в плед по самый подбородок. Ему снятся первые встречи и нужные расставания, полеты на метле и спасенные львы, и еще Фиеро – почему-то более взрослый и обросший, с толстыми очками в пол-лица. Ему снится собственное отражение. У него зеленая кожа и пронзительный взгляд. Оно смотрит на Эдди не мигая. Оно улыбается. Эдди сквозь сон улыбается в ответ.