The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Вот эта мне нравится. Стэн едва ли сдвигается с места – все так же сутулится над ящиком и лишь на секунду прикрывает глаза. Мычит мотив себе под нос – неуловимо, на грани слышимости, – опускает ладонь поверх корешков отсмотренных пластинок, закладкой большого пальца отделяет их от остальных. Вздыхает. Все началось с тусклого света… Эдди сглатывает. Он знает эту песню. – Разве смысл не в этом? Твои же записи. – Большинство, но не все, – Стэн жмет плечами и рассеянно оглаживает картонную обложку. – Часть перешла в наследство от Дюфрейна. Он вообще мало что увез. Точно, думает Эдди, мысленно прыгая в раннее августовское утро. Мимо него по сонной улице ползет старый кадиллак Энди Дюфрейна. Тот улыбается, машет рукой в окно – и взмыленный на исходе четвертой мили пробежки Эдди заторможенно машет в ответ. Позже благодаря Биллу он понимает, что это было прощанием по-английски – никаких пышных проводов, долгих благодарностей, да даже чисто символических шариков и плаката с какой-нибудь всратой надписью в духе счастливой пенсии! Старая табличка на двери кабинета да крохотный белый домик на углу Центральной и Харрис-авеню – вот и все, что от него остается. Ненадолго, правда – с сентября дверь и почтовый ящик у дороги украшает другая фамилия. Новая, чуждая для этого города. И вот он. Стэнли Урис. Свежая жертва душной клоаки, в которой всем все друг о друге известно. Сенсация, сплетня, объект поголовного ажиотажа и потенциальных инсинуаций. Эдди хотел бы думать, что утрирует, вот только не он печатал ту заметку о таинственном новом учителе алгебры в старшей школе Дерри на втором развороте еженедельной газеты, смещая очередного бедолагу-бейсболиста со снеками аж на последнюю страницу. Эдди, конечно, бывает жесток, но не настолько же.. И тем не менее… вот он. Стэнли Урис. Человек, за неполные пять месяцев умудрившийся заработать самый тривиальный набор ярлыков – вежливый сосед, отличный педагог, неконфликтный сотрудник, – и выпавший из раздела хот-топиков ввиду утери актуальности и не без помощи гребаного Торренса, обеспечившего местную редакцию материалом на полгода минимум. Эдди едва ли знает о нем больше, чем остальные – разве что то, что Стэн слишком часто для математика зависает в библиотеке. И слишком часто для кого бы то ни было – в кабинете мисс Мун. Не то чтобы он следил. Просто однажды они разминулись в приемной. А потом снова. Вряд ли эта информация была исключительной – Эдди себя исключительным уж точно не считал. По крайней мере, до недавнего времени. До гребаного Торренса – спасибо еще раз, но теперь без сарказма. – У меня что-то на лице? Эдди моргает и хмурится, фокусируется на прищуре и маленькой усмешке – располагающей и предупреждающей. Стэн покачивает коленом на каждую сильную долю ритмичного боя, осыпающегося на ковер. Знаешь, возможно, на этот раз я подлетел слишком высоко. – Как думаешь… о чем эта песня? Это безопасный путь – путь, выбранный обоими с тех пор, как их связало нечто большее, чем будничные приветствия в стенах школы. Путь окольных вопросов и туманных ответов, устраивающий всех участников. Вроде как. Эдди, вообще-то, не фанат гаданий на кофейной гуще, но почему-то со Стэном он не против попробовать. – Я думаю… – хмыкает Урис, запрокидывая голову и упираясь затылком в диванные сидения. Его плечи расслабляются, грудь вздымается от глубокого вздоха. Он улыбается и сдувает прыгнувшую на лоб кудряшку, прикрывает глаза снова. – Думаю, каждый слышит то, что хочет услышать. Звучит как что-то, что мог бы сказать Билл – и Билл был бы мгновенно осмеянным и обфырканным за подобную пространную высокопарную херню. Однако это Стэн. И – потому что это Стэн, – Эдди выхватывает суть там, где ее нет. Слышит то, что тот не произносит вслух. Проворачивает трюк, который с ним самим то и дело проворачивает Бев, но по-другому. Иначе. На странном метафизическом уровне, пугающем и манящем необходимостью выбирать слова и возможностью говорить о чем угодно. Эдди хмыкает тоже. Кивает. Принимает правила и продолжает путь. Сложно понять, с чего все началось. Пожар кажется самой очевидной отправной точкой, но сейчас, действительно размышляя об этом, он теряется в изобилии знаков, предвещавших происходящее. Может, стартом послужила улыбка Стэна, вынесенная из приемной Риты и переданная ему эстафетной палочкой. Может, проведенный в уютной тишине случайный совместный ланч в ноябре. Кто знает. Точно не Эдди. После зимнего бала изменения становятся осязаемыми. И видимыми – прямо как обуглившиеся опорные балки актового зала, съежившийся вонючими струпьями пластик коридорных покрытий, оплавившиеся перила лестницы. Зрелище не для слабонервных. Эдди с ужасом пытается представить количество нулей в смете на ремонт и число потенциальных жертв, так и оставшихся потенциальными лишь из-за чуда в виде своевременно среагировавшего старины Холлорана, за что ему почет, уважение и, может, премия, если денег хватит. Вот Биллу и пытаться не нужно – если его нервный срыв хоть о чем-то говорит. Ночь сразу после выдалась совсем плохой. Эдди был там – был вместе с Майком в полумраке гостиной Денбро, спорил с ним свистящим шепотом о необходимости вызова врача, тревожно поглядывал на провалившегося в беспокойный сон Билла со сползшим на глаза влажным полотенцем. График дружеских визитов стал идеей Бев – разумеется, – и, чтобы это как можно меньше напоминало сраную миссию по спасению, они разбились по парам. Марш взяла на себя Одру, фильтруя ее комментарии в духе а я сразу поняла, что Джек ебанутый – он же таскался с той гребаной книгой о домах с привидениями даже в сраный туалет; Каспбраку достался Майк – и Стэн, потому что Бен умудрился свалить по неотложным делам из города за пару дней до всего кипиша и должен был вернуться только к Рождеству. Так что Эдди впрягся за него, и, к собственному удивлению, за пару совместных дежурств с Урисом успел узнать его лучше, чем за все время с момента знакомства. Стэнли мастерски управлял настроением Билла, мгновенно фиксировал нарастающую панику, ненавязчиво отвлекал – или позволял преодолеть ее, и Билл покорно, с восхищенной благодарностью соглашался на все, что он мог ему предложить. Эдди был… впечатлен. Эдди желал знать больше. – Вода помогает. Иногда, – пожал плечами Стэн, разливающий чай в три чашки. – Может, дело в давлении, может, в изоляции. Ты как будто… запираешь это в своей голове, а когда оно вскипает – выпускаешь в вакуум. Эдди отвлекся от доходящего на плите рагу – привета от вчерашней вечерней смены в лице Одры и Бев – и покосился на него с чем-то средним между удивлением и пониманием. Потом зыркнул в сторону гостиной – туда, где Билл искал среди видеокассет что-нибудь рождественское и без воспламенений. Потом дальше по коридору – на белую дверь, скрывающую бурую тумбу с глубокой раковиной. – Я… думаю, я знаю, о чем ты, – он повернулся к Стэну снова – и тот деликатно отвел взгляд, кивая и пряча маленькую улыбку в чашке. – Часто практикуешь? Еще один оборот к ванной – словно та каким-то образом могла исчезнуть или сменить свое местоположение как выручай-комната. С его последнего раза прошло больше двадцати лет. Он понятия не имел, как выжил. – Нет. – А хотел бы? Стэн щурился, но смотрел не на него. Он вообще держался так, будто не ждал ответа. Наверное, поэтому Эдди так хотелось его дать. – Не… знаю? Возможно. То есть – это – я имею в виду, как? В висках неуловимо застучало, веки закололо от фантомного ледяного поцелуя; он судорожно вздохнул и сжал ладони в кулаки, наблюдая за Урисом, помешивавшим сахар и кусавшим щеку изнутри. – У тебя есть ванна, верно? – Эдди слабо кивнул, и Стэнли кивнул тоже, так и не оторвав взора от крошечной пенной воронки в центре чашки. – Я называю это полным погружением… – Как насч-сч-счет полного п-погружения в «Г-гринча»? Билл возник в дверях кухни бесшумно и неожиданно. Он вертел в руках две кассеты, хмурясь и вчитываясь в описание. – Есть, к-конечно, еще «К-крепкий орешек», но там… Его передернуло, и Стэн одарил Эдди последним мы-поговорим-об-этом-позже-если-ты-захочешь-и-я-не-передумаю-взглядом перед тем, как взять две чашки и присоединиться к Денбро. – «Гринч» звучит здорово. Не видел его со времен университета. Где ты вообще умудрился достать это?.. – О, – Билл расплылся в несмелой ностальгической улыбке. У Эдди кольнуло в груди. – Ну, еще в Нью-Йорке, когда… И все было неплохо. В Сочельник вернулся Бен, рассыпавшийся в извинениях и требовавший возместить «прогулы», и Каспбрак после долгих уговоров уступил ему часть смен с Майком. К концу каникул Билл оправился – настолько, насколько это возможно в случае Билла с его ворохом неврозов и гипертрофированным чувством вины. Эдди закис, придавленный высвободившимся свободным временем и одиночеством. Он боялся, что упустил что-то очень важное, что-то, что даже не успел толком распробовать. И черт его знает, как долго и с каким успехом он бы боролся с этой хандрой, если бы февральским утром на одном из перерывов Стэн не выловил его в коридоре и не пригласил в гости. – Только у меня кот. Девон-рекс. Они почти не вызывают аллергию – я читал – но лучше быть начеку, – предупредил тогда он, и Эдди пришлось перехватить кружку крепче из-за того, как задрожали его руки, потому что он никогда не рассказывал Стэну об этой части своей жизни, но Стэн все равно каким-то образом догадался. Возможно, все действительно началось раньше – задолго до пожара. Сейчас, действительно размышляя об этом, он понимает, что это не так уж важно. Важен Стэн, опускающий голову на грудь и похлопывающий себя по колену. Важен тусклый свет по-пуритански скромных желтых гирлянд, и голос Брэндона Флауэрса на фоне, и Один-Один-Два-Три-Пять-Восемь-Тринадцать, но я зову его Лео, запрыгивающий в гнездо между сложенными по-турецки ногами Уриса, сворачивающийся в клубок, опускающий морду на скрещенные щиколотки хозяина, щурящий серый глаз на Эдди. Эдди доволен. Эдди может с этим работать. Особенно будучи под антигистаминными. Так, на всякий пожарный. Ха. – Та штука с водой… и ванной, – он прочищает горло и делает вид, что увлекается разглядыванием обложки одного из альбомов Элвиса, будто она хоть чем-то отличаются от других, господи боже, – не уверен, что мне… подходит. Умиротворение на лице Стэна сменяется хмурой озадаченностью, и Эдди думает: о нет, он собирается спросить. Эдди думает: что я должен сказать? Эдди думает: ха, представляешь, на прошлых выходных я залез в воду, приготовился нырнуть, а потом представил, как поскальзываюсь пяткой по дну, или запутываюсь в цепочке от пробки, или – ну, знаешь, – просто случайно вздыхаю слишком рано – и все, спи крепко, Эдвард Каспбрак, безвременно почивший слишком ебанутой смертью даже для такого лузера, как ты, и да упокоит господь твою грешную душу. Так что я сидел там, и сидел, и сидел, и с каждой минутой все глубже проваливался туда, откуда, вообще-то, хотел выкарабкаться – ну не ржака ли, а? А потом вода остыла, Стэнли. Я, блядь, даже не успел помыться, Стэнли! Стэнли не спрашивает. Перебирает пластинки в ящике, пока Эдди перебирает наименее жалкие формулировки, да изредка почесывает Лео за ухом-локатором, если тот перестает урчать. – Хочу показать тебе кое-что, – улыбается он, выуживая из плотной стопки конверт насыщенно-розового цвета. Тянется к спущенному на пол проигрывателю, шипит в ответ на шипение Лео, обрывает Брендона Флауэрса на середине его исповеди о том, что иногда он слышит голоса по ночам. – Что… – начинает Эдди, и тогда шикают уже на него. Так что он затыкается. Молча следит за Урисом, упаковывающим отыгравшую пластинку и находящим полагающееся ей место в стройном ряду. Тонарм опускается ровнехонько на пустую дорожку между треками, игла потрескивает от статики, соскабливает слой невидимой пыли на пути к музыке. Стэнли удовлетворенно хмыкает, разгибается, оставляет одну ладонь на загривке Лео. Прикрывает глаза с первым рассекающим воздух нестройным обрывком интерлюдии. Медленно вздыхает в унисон с записанным на винил чужим вздохом. Выдыхает – так же медленно, так же в унисон. Повторяет снова. Вдох – две с половиной секунды. Выдох – еще две с половиной. Бас, клавишные и голос обрушиваются на Эдди одновременно, мягко, без затакта, вступления, предупреждения, не оставляя возможности спрятаться или отступить. Корешок конверта с Элвисом впивается в средние фаланги пальцев. Я не лгал себе сегодня… Стэнли не меняет положения. Все так же неторопливо поглаживая кота, он продолжает дышать; его ресницы трепещут, грудь вздымается высоко и размеренно. Уголки губ ползут вверх. Эдди хотел бы знать, где он. До встречи, черный шар, Скоро увидимся… Помаши ему на прощание. Это же просто набор слов, думает он – а затем вздрагивает со скрежетом струн электрогитары. Припев врывается в песню ярким контрастом, но Стэн продолжает сидеть – и дышать, – хотя впечатанное в ребристую поверхность дыхание полностью перекрывается дребезжанием дисторшена. Может, его и нет там, этого дыхания – но Стэн-то дышит. Лео на его коленях лениво приоткрывает серый глаз, направляет взгляд на Эдди, смотрит – неотрывно, настойчиво, – а тебе, мол, особое приглашение нужно? Замечательно?.. Эдди не нужно. Эдди послушно схлопывает веки с новым проигрышем, дышит вместе со Стэном – вместе с винилом – вместе с покачивающимся тонармом, и чем дольше он дышит, тем меньше думает, тем слабее хватается за конверт с Элвисом, тем легче ощущает перманентный груз на плечах и там, глубоко за ребрами. – Что скажешь? Стэн отводит иглу в сторону до начала следующей песни. Может, чтобы продлить эффект. Может, она – эта следующая песня – вообще ему не нравится. Эдди, если честно, все равно. Прямо сейчас, перемолотый, укачанный и взболтанный, он едва ли чувствует собственное тело. Едва ли осознает, что произошло, и почему это чувствуется так замечательно. – Это… может мне подойти, – хрипит он, подслеповато щурясь из-за слипшихся ресниц. Свет гирлянд лунной дорожкой расчерчивает борозды винила. Стэнли улыбается, покачивает головой, ерошит короткую шерсть над носом Лео. Лео урчит и ерзает мордой в сгибе колена хозяина. – Его любимая композиция, – Урис косится на Эдди и подмигивает – или ему только кажется. – Действует безотказно. Лео неуловимо посапывает в тишине гостиной. Он едва ли напоминает тот тревожный сгусток энергии, пытавшийся сбить Эдди с ног с момента его прихода и до самого приземления на ковер. Эдди понимает немного больше теперь. И Лео, и Стэна. Последнее особенно радует. – У твоего кота отличный вкус.

***

Вещь, которую Эдди узнает о Ричи: то, как именно он поправляет очки, имеет значение. Иногда он делает это, когда нервничает. Или когда его что-то пугает. Или когда он возбужден. Каждый раз по-разному. Десятки десятков способов поправить очки. Целый язык поправки очков. Очковый нервный тик. Сейчас Ричи поправляет очки и вскидывает брови. Эдди декодирует это как что за херня? – Что за херня? – фыркает Тозиер, откидываясь на спинку стула. Его колено подскакивает – характерный рефлекторный порыв закинуть ноги на стол, не вытравленный, видимо, даже годами педагогической практики. С другой стороны, кто знает, как проходят уроки и что позволено учителям в какой-нибудь средней пафосной Нью-Йоркской школе? Точно не Эдди. – А что такого? – Бен жмет плечами и возвращается к стопке бумаги перед собой. – Я даже нашел оригинальный сценарий! Тут все реплики, а еще тексты песенных номеров и… – Песенных номеров? Приятель, я впрягался вести драмкружок, а не гребаный гли-клаб. Хэнском поджимает губы, поворачивается к Дэнбро, и тот мгновенно вскидывает руки. Даже, мол, не пытайтесь впутать меня в это дерьмо. – Ну… а почему бы и нет? – Беверли ободряюще похлопывает Бена по спине, так что он приосанивается и продолжает. – Я имею в виду, мы… ты мог бы попробовать. По опыту… наблюдателя, большинство студентов, записывающихся в театр, имеют все данные для того, чтобы спеть или станцевать что-то несложное… Эдди давится кофе и зыркает на него исподлобья. – Несложное? Ты уверен, что не перепутал диски?.. – Видишь ли, Бенджи, проблема в том, что не все участники труппы записались в нее… добровольно, – Ричи выразительно опускает лицо и покачивается на стуле. – То есть, никто никого не заставлял, конечно, но это не отменяет того факта, что среди них есть… совсем зеленые кадры… – О, да ради бога, – стонет Эдди, отставляя кружку и скрещивая руки на груди, пока Бен хихикает над дебильным каламбуром, – может, хватит недооценивать детей, о которых ты ничерта не знаешь? Он прикусывает язык – резко и болюче, до щелчка зубов. Ричи смотрит на него – поправляет очки: ты, блять, серьезно? – отводит взгляд – сутулится. Шевелит своей Челюстью из стороны в сторону. Молчит. Это так тупо. Вообще все: то, что это их четвертый обмен репликами с самой хэллоуинской вечеринки – в основном потому что сейчас понедельник, и они едва ли успели пересечься в перерывах между периодами; то, что все четыре раза это не было обменом, потому что Ричи не отвечает, но смотрит, и – какого черта это значит; то, что Эдди внезапно чувствует себя паршиво – еще паршивее, чем обычно, чем вчера и чем утром, когда ко всему прочему добавилась острая ломота в шее. – Вы, конечно, не могли бы быть очевиднее, – бормочет Стэн, и Эдди вздрагивает, оборачиваясь к нему и почти взвизгивая от тянущей боли. Да ну нахер, думает он, и его ладони холодеют, а в груди становится тесно – ровно до того момента, как он замечает, что Урис обращается к Бену. – Паршивые из вас конспираторы. Бен выпучивает глаза, и тогда Эдди вспоминает. Точно. План. Кружки. Дети. Все только о детях. И ради них. – Я просто предложил, – Хэнском вздыхает и устало подпирает щеку кулаком, теребя распечатанный сценарий за потрепанные уголки листов. – Вдруг ребята бы загорелись? – Если что-то и загорится, то только моя задница, – Ричи встряхивает волосами и не менее утомленно упирается локтями в стол. – Эта дичь идет два с половиной часа… – Но в скрипте всего тридцать страниц! И мы… ты мог бы выкинуть часть песен – в этом плане он вполне адаптируем!.. – Даже если мы… я сокращу его на полчаса, останется еще два. Два, Бен! Да я ёбн-… – Так, – встревает Билл – неуверенно и как-то вяло. Отталкивается от стола. Потирает лицо руками, – вы вс-все-таки на собрании … – Ага, и мы тоже, – Одра закатывает глаза и уныло проверяет время. – Долго вам еще? – Нет… – О да… – Слушайте, правда! Планерка кончилась п-пять минут назад, – Билл переводит взор с Бена на Ричи, явно пытаясь считать их немой разговор. – Без понятия, в чем причина твоей вовлеченности в дела театра, Бен, но я склонен с тобой согласится. Думаю, лучше предоставить детям право принять это решение. – Но что думаешь ты? – уточняет Стэн – так тихо, что Эдди кажется, будто слышит только он. Порозовевшие скулы Денбро разубеждают его в этом лучше, чем что-либо другое. – Я… не против. Идея здоровская, – Билл улыбается и рассеянно чешет лоб. – Конечно, я мало что знаю о «Злой», но вот п-первоисточник… – Только не снова, – стонет Эдди. Стыдливый румянец обжигает его шею. Он пытается отвернуться – и шипит от боли. Фантастика. – А я бы посмотрел, – Майк хмыкает и выставляет ладони в ответ на раздраженный взгляд. – Я о спектакле!.. – Поддерживаю, – вставляет Стэн, не обращая внимания на такой же взор в свой адрес. С ним это в принципе не срабатывает. Проклятье. – Всегда можно вернуться к чему-то более… традиционному, но почему бы не попробовать? Это все еще драма. – Этя всё есё дрямя, – Ричи корчится, однако голос не повышает – только таращится на Уриса с неверием и досадой. – Тебе хорошо говорить. У тебя, вон, вообще никаких кружков нет!.. Стэнли вздергивает бровь, но глобально в лице не меняется. Чего не скажешь о Билле, который косится на Ричи с сочувствием. – Я веду дополнительные занятия после уроков. Линейная алгебра, вводная комбинаторика… – Гезундхайт. – …статистика, базовая теория игр. Но если тебе, ну, знаешь, слишком тяжело – готов махнуться… – Ладно, я понял, боже, – стонет Тозиер, щипая себя за переносицу. Он вздыхает, замирает так на какое-то время – с опущенной головой, скрывшийся за спавшими на лоб вихрами и широкой ладонью с крепкими спицами сухожилий. Эдди зачем-то цепляется за кружку обеими руками. – Вам… тебе ведь не обязательно думать об этом… сейчас, – Беверли мягко улыбается, рассматривая обложку сценария перед Беном. Потому что – разумеется, Бен распечатал его со всеми иллюстрациями, земля пухом полудохлому школьному принтеру. – Время еще есть… – Ага, ну, точно не у меня, – кряхтит Бауэрс, со скрипом отодвигая стул и скалясь на цоканье Одры. – Что? Мистер директор четко сказал: планерка уже давно кончилась. Я сваливаю. – Скатертью дорожка, – Филлипс щурится ему вслед и морщится, когда он покидает кабинет, – удачно опохмелиться… Адриан вздыхает и проверяет экран телефона. – На две минуты позже, чем я ожидал, – он придвигается к довольному Дону и закусывает ухмылку. – Видимо, сегодня кофе все-таки с меня. – Вы все… все можете быть своб-бодны. Ричи… никакого давления, но… не руби с плеча. Билл дарит ему многозначительный взгляд – и на секунду Эдди уверен, что Тозиер начинает оборачиваться в его сторону – а потом все тонет в общем шуме и толкотне стремящихся урвать оставшуюся часть перерыва на личные нужды педагогов. У него учащается пульс – барабанит в ушах и печет под кожей; Эдди не знает, что это, и не пытается себя остановить, судорожно сгребая немногочисленные вещи и вылетая за дверь сразу же, как за ней скрывается неуклюже ссутуленная шестифутовая фигура. – Эй! Он не пытается себя остановить – а может, не успевает – разница, в общем-то, небольшая. Ричи замирает посреди коридора, так что ему приходится замереть тоже. Мимо снуют спешащие на занятия студенты и выползающие из учительской коллеги; бесконечные потоки людей, омывающие их застывший в неподвижности клочок земли в пару квадратных ярдов – слепое пятно, тромб, островок безопасности. В какой-то мере это даже забавно – то, насколько небезопасно ощущает себя Эдди. И то, насколько ему не смешно, забавно тоже. – Мы будем пялиться друг на друга до Рождества, или ты все-таки вспомнишь, что хотел сказать? Эдди смаргивает. Ричи звучит оборонительно-наступательно, где-то между и везде одновременно, но чисто визуально кажется тошнотворно невозмутимым. Что-то просто… не сходится. – Ты… – он прочищает горло, шаркает ботинком и уворачивается от особенно решительно настроенной на не-опоздание выпускницы, – э-э… в порядке? Ричи фыркает и закатывает глаза. – Серьезно? – Нет, это ты серьезно? – злость развязывает язык, и Эдди стискивает его меж зубов до спазма, коротко жмурясь и тряся головой. – Я имею в виду… выглядишь паршиво. Это не ложь. Возможно, даже не вся правда. У Ричи – отросшая щетина, и напряженные плечи, и темные круги, выглядывающие из-под толстой оправы очков. На нем обескураживающе однотонная рубашка, застегнутая на все пуговицы, кроме последней. Ничерта не сходится. Ричи поправляет их – эти свои очки – медленно и отвлеченно, словно подводя невидимую черту. Эдди декодирует это как не лезь не в свое дело. – Что ж, звучит как моя проблема, – Ричи скалится и шагает назад. Островок безопасности – мертвая зона – раскалывается надвое кем-то проскальзывающим между ними. – Это все, или у тебя в запасе еще завалялись комплименты? Какого хрена ты творишь, думает Эдди, ощущая зудящее в кончиках пальцев раздражение. Невысказанная фраза вибрирует в деснах, скатывается обратно в глотку, бьет под дых, а оттуда – как в пинболе – прямиком в мозжечок. Какого хрена я творю? – Ты не… избегаешь меня, верно? Он не пытается и не успевает себя остановить; он почти уверен – Ричи не слышит, не с такого расстояния, не на том свистящем выдохе, с которым его невнятное иррациональное беспокойство просачивается наружу. Эдди вообще едва ли осознает, что делает – ничего из происходящего не кажется правильным, не сходится, не встает на место, и он, как проебавшийся сапёр, топчется на мине, пытаясь понять, в каком направлении ему фонтанировать своими кишками. Ричи, видимо, все же слышит. Что-то меняется в его лице – в заломе складок на лбу и острой линии сжатой челюсти – мимолетно и призрачно. А потом застывает вновь. – Из нас двоих я далеко не лучший бегун, Эдди. Он усмехается и рвано помахивает ладонью перед тем как развернуться и окончательно смешаться с толпой. Эдди пялится в его спину, пока та не исчезает за поворотом, и мычит от бессильной ярости. Потому что – ну, их кабинеты рядом. И он по очевидным причинам застрял здесь на неопределенное время. И еще – он так нихера и не понял. И еще – ему почему-то не плевать. Остатки холодной жижи в кружке грустно мигают отраженным люминесцентом. Эдди опрокидывает их в себя, кривится, жмурится снова. Горечь на языке притупляет все остальное – ненадолго, но сейчас достаточно и этого. Он решает не загадывать дальше новой порции кофе.

***

– …так что если он нападет спереди, вы можете сделать так… Бетти – Бет – Бэтмен – настырный маленький монстр, не уступающий в росте самому Каспбраку, – совершает молниеносное движение – наклон назад, выброс ноги, подсечка, – и в следующий момент Горди хрипит на полу, вяло пытается высвободить заломленные за спину руки из крепкой – судя по его стонам – хватки Рипсом и беспомощно зыркает на застывших в изумлении студентов. – …Время, – тихо вставляет Кэрри, обнуляя стрекочущий секундомер и складывая ладони на парте. Эдди моргает – затем снова, еще пару раз. Откуда-то слева раздается восхищенный вздох Абры. С другой стороны Брэдли шепчет Крису на ухо что-то вроде а я думал, дебаты это скучно. И – ну. Это не скучно. Это катастрофа. – Бет… напомни, пожалуйста, – Эдди надавливает на правый висок и поводит челюстью, прожевывает тупую боль, поднимает тяжелые веки, – какой предмет ты выбрала в качестве единственной вещи для выживания на необитаемом острове? – Веревку, мистер Каспбрак. – И твоим последним аргументом было?.. – Ну, это хорошее средство в борьбе с аборигенами. Если они, конечно, есть. И если они настроены агрессивно. Из веревки можно связать лассо и… – Да, это мы уже услышали. Вот только твоя демонстрация не соответствует приводимому доводу. Иными словами, скажи мне, зачем тебе лассо, если ты – по всей видимости – могла бы справиться и голыми руками? Улыбка на лице Бет вздрагивает, уголки губ ползут вниз. Она запоздало убирает колено с поясницы Лашанса, помогает ему сесть, сбивчиво извиняется, когда тот потирает запястья. – Я не… я… – она хмурится и слепо мечется взглядом по полу, будто пытаясь найти оброненную мысль. – Врага все равно пришлось бы связать! – И это хороший аргумент, но ты пришла к нему слишком поздно, – Эдди показывает ей умолкший секундомер – и Бетти кивает, заправляя прядь коротких волос за ухо. Она выглядит расстроенной, но также… смиренной. Как если бы не ожидала другого – от него и от самой себя. – Зато теперь мы все знаем на один прием самообороны больше, – вступается Гордон, присвистывая и хлопая Бет по плечу. – Покажешь мне потом… в теории, ладно? А то я мало что разглядел в полете… – Ну тебя, – она пихает его в ответ, но оттаивает – и Эдди испытывает иррациональное облегчение. – Это все, конечно, здорово, – он прочищает горло и заглядывает в блокнот. Грифель карандаша зависает над фамилией Рипсом – на клетку ниже нового жирного плюса рядом с Лашансом, – но у нас, все-таки, ораторский клуб, а не секция джиу-джитсу. Мы сражаемся, используя силу слов, мы обращаем орудие оппонента в контраргументы, учимся отражать атаку и искать слабые места. Не под чужими коленными чашечками. Понимаешь, о чем я? Бетти смотрит на него – коротко, но веско. Сигнальный флажок: я знаю, что вы пытаетесь сделать, но бывало и хуже. – Да, мистер Каспбрак, – она опускает лицо и косится на Гордона, еще раз тихо уточняя, в порядке ли он. Эдди вновь возвращается к странице – карандаш подрагивает в пальцах, ставит крохотную точку, замирает. – Отлично. Ладно… Абра и Линда, ваша очередь. Под скрип стульев и шарканье чужой обуви он жмурится, дорисовывая закорючку над точкой. Оборачивается к Кэрри – и та, будто по наитию, оборачивается к нему тоже. – Не хочешь пока… пообщаться с Энди? Вы пойдете только после парней, но я думал, тебе будет проще, если… Уайт без лишних слов кивает и пересаживается к однокласснице, так же складывает ладони на парте, наблюдает за готовящимися к дебатам девушками у доски. Все, что она сказала за час, прошедший с начала тренировки – время. Окей, может быть, дважды – сначала для Гордона, так что… Боже, почему все должно быть так сложно? Эдди подавляет порыв опустить голову на стол – только жмурится, барабанит карандашом по переносице и считает до двух с половиной, туда и обратно. Потом вздрагивает, слыша, как кто-то занимает соседнее место. – Думаю, уж с этим я справлюсь, – криво усмехается Бет в ответ на его удивленный взгляд, покачивая секундомером. Циферблат ослепляет его отражением лампы – всего на мгновение, за которое он успевает упустить лукавый блеск в темных глазах. – Минута пошла? Она жмет на кнопку по команде, подается вперед, впечатывается внимательным взором в вещающую Линду. Эдди теряет драгоценные секунды, таращась на ее угловатый профиль, но в конечном итоге силой одергивает себя и возвращается в настоящее. К остальному он вернется… позже. Может быть. Если переживет этот квест в виде разминочного раунда, занимающего до десяти минут согласно его личной методике и сраную вечностью в условиях современных реалий. – …так вот, с помощью зеркала можно развести костер. В целях готовки, ну или там – не знаю – подать сигнал бедствия проплывающим мимо кораблям… или самолетам, – Линда активно жестикулирует и демонстрирует черт знает где добытое зеркальце со всех ракурсов. В купе с мимикой и отточенной улыбкой выглядит до смешного убедительно – и слишком экспрессивно, по мнению Эдди. Но все лучше, чем на первой тренировке, когда она зачем-то пыталась фристайлить в стихах. – Кроме того, раз уж… эм… Бетти?.. заговорила о возможной встрече с местными дикарями, хорошим способом спасения от них – как и от хищников – может стать камуфляж. Ну там, грим из земли и… травы! Зеркало было бы очень сподручным инструментом. Халлек выпрямляется и задирает подбородок, лучезарно улыбаясь слушателям. Преисполненная довольства, она держит позу – достаточно долго для того, чтобы Бет тихо кашлянула в кулак и сверилась с таймером. – У тебя еще пятнадцать секунд. – И я уступаю их своей оппонентке, – присев в полушутливом реверансе, Линда с насмешкой смотрит на Абру. Абра не выглядит впечатленной от слова совсем. – Как говорится, краткость – сестра таланта, да? Стоун фыркает и кривится. Эдди кривится тоже, но прячет это в ладони. Терпение, напоминает он себе, вырисовывая многоточие в строчке с фамилией Линды. – Всё так, но краткость должна быть оправдана, – блокнот уползает под левый локоть – подальше от любопытного взгляда Халлек. – Два аргумента – не густо, но неплохо для третьей недели. Абра, готова? В этот раз должно быть проще. Лучше, чем в первый, когда Абра растерялась при виде новых лиц и начала заикаться сильнее, чем Денбро в худшие годы. Сегодня она действительно готова – он видит это по ее осанке, по тому, как она сдержано кивает и вперивается куда-то в его лоб. Это смущает и напрягает – немного – совсем чуть-чуть, – но если ей так проще, Эдди не против. – Выживание на необитаемом острове становится неизбежностью ввиду отсутствия путей для быстрого спасения. Однако стоит помнить о том, что это не только риски, но и потенциальные возможности для исследования новой обстановки и себя самого в ней. Поэтому я считаю, что идеальным предметом в арсенале гипотетического выживальщика является нож – орудие, инструмент и символ… Он проглатывает ком нервозности и позволяет себе едва различимую расслабленную улыбку. Абра справляется отлично. Как всегда – достойные аргументы, живые примеры, логически выстроенный порядок рассуждений. Подача все еще излишне… концентрирована; проблема, вытекающая из другой проблемы – той, что большими буквами в графе «угрозы» свот-мать-ее-таблицы, – но эй, это уже что-то, и в аудитории вдвое больше людей, чем обычно, а значит, им есть с чем работать. Нечто такое он и собирается внести в графу заметок текущей разминки – и именно в этот момент размеренную речь Абры прерывает утрированный зевок. – Боже – простите – не хотела делать этого вслух, – Линда хлопает глазами и приоткрывает рот от удивления. Переигрывает, по мнению Эдди. – Просто меня внезапно посетила мысль о том, что придумать предмет банальнее просто невозможно. – Что? – Я имею в виду… боже, это же так скучно. Халлек взмахивает светлым хвостом под стук зубов Эдди – щелчок затвора, выстрел кнопки паузы, удар хлыстом по первому постулату клуба, гласящему: уважение к оппоненту превыше всего. Бет подается вперед, Крис и Брэд выразительно переглядываются, напряжение звенит в воздухе, обещая вывести катастрофу на новый уровень; Каспбрак знает, что должен сделать что-то – что-нибудь – что угодно, потому что Абра таращится куда-то в пустое пространство и кажется выбитой из колеи, потерянной, выброшенной на берег рыбой, прямо как в год назад, на ее первом – и последнем – пробном турнире перед педсоставом; он знает, что, наверное, не должен решать эту проблему за нее, но Линда нарушает регламент, и, в общем-то, у него все карты, так что… – Что ты несешь? …он затыкается снова – на этот раз окончательно. Только пялится на Стоун, которая внезапно разъяренно вздыхает, разворачивается к усмехающейся Линде и вытягивается в струну, вибрирующую от негодования. Ладненько, думает он. Надеюсь, хоть у них не дойдет до рукопашки. – Только правду. – Правда в том, что я думаю о самозащите, а не соблазнении туземцев, – Абра скрещивает руки на груди – достаточно резко для того, чтобы Эдди невольно сжался в пружину, готовую вклиниться в стремительно сокращающееся пространство между девушками. – С удовольствием посмотрела бы на то, как ты чистишь какой-нибудь дикий корнеплод с помощью своего зеркала… Линда хмыкает и занимает не менее воинственную стойку. – С удовольствием продемонстрировала бы это, заточив его достаточно для того, чтобы заодно избавиться от особо надоедливых хеклеров… – О боже, боюсь, тогда ты была бы первой на очереди. Даже не знаю, чему удивляться – тому, что тебе в принципе известен этот термин, или тому, что ты не догадалась прихватить на остров пилочку для ногтей… – Я бы справилась и с ней, дорогая… Забытый таймер попискивает в ладони Рипсом, сигналя об окончании отведенной на речь Абры минуты, и та слепо сбрасывает счет. В нем нет смысла – не теперь, в любом случае; они уже перешли к этапу дебатов – если происходящее вообще можно обозвать дебатами, – и теперь Эдди – тот, кто бесцеремонно вышвырнут в море с собственного корабля. По крайней мере, именно так он себя и ощущает, мечась взглядом от одной студентки к другой, как зритель на чемпионате по фехтованию. Только если бы на фехтовальщиках не было масок. И костюмов. И рапиры грозились бы вот-вот отлететь в кого-нибудь на трибуне. – Но есть же тесак, – бормочет вдруг Бет – так тихо, что он поначалу принимает это за слуховую галлюцинацию. Однако она хмурится – и Эдди соскребает осевший на стенки горла голос, выдавливая из себя единственное, на что он, по всей видимости, способен сегодня: – Что? – Ну, я имею в виду – эм – поварской тесак? Нож для разделки мяса? – Рипсом неохотно поводит плечом и задумчиво машет куда-то в сторону перебранки, подбирающейся к предельной отметке на шкале безвредного для человеческого уха уровня децибел. – Это все еще нож, но с широким лезвием, которое вполне себе отражает… будучи чистым. А для костра можно высечь искру камнем. Она даже не ждет ответа – только откидывается на спинку стула, так же, как он, наблюдает за чужой драмой, хмыкает на почему бы тебе не взять на остров вооруженного Александра Маккуина, кривится и шипит на потому что он умер, тупица, но откуда тебе знать, если об этом не написано в учебнике, да? – Цель не в поиске компромисса, но в отстаивании своей точки зрения, – Эдди выдает это на автопилоте, цитируя истину, от которой у самого зубы сводит, и вообще-то, он собирался сказать совсем другое, но его периферийно цепляет очередное идиотка, и – ну, с него хватит. – Так, всё, стоп! Абра и Линда гневно сверкают глазами, задыхаются, как спринтеры, отфыркиваются, сдувая мешающиеся волосы – свои и друг друга. Они отшатываются и смотрят на него – слегка рассеянно, не свирепо, но и не спокойно, где-то между, с медленно проявляющейся на лицах осознанностью. – Я… понятия не имею, что сейчас было, – начинает он, опуская веки и прижимая ладони к столу. Две с половиной секунды, Каспбрак. Хоть кто-то здесь должен оставаться в своем уме, – …но мы в первую очередь учимся уважать соперников вместе с их мнением. И независимо от него тоже. Подобные выражения недопустимы в рамках профессиональной полемики, и… да в конце концов, контраргументы и оскорбления – разные вещи, или мне нужно объяснять еще и это? Девушки переглядываются – с неприязнью, но без прежнего пыла, – после чего отрицательно качают головами. Абра виновато уставляется на носки своих ботинок. Линда недовольно отворачивается к окну, но в ее позе отчетливо отпечатывается смущение. – Прошу вас подумать над своим подходом к формулировке доказательств и провокационных вопросов. И… над поведением. На следующей неделе начнем с вас. Можете садиться. Он устало наваливается на парту, открывает ежедневник, рисует двойную стрелку между Халлек и Стоун. Пишет: плохая идея. Пишет: очень, очень плохая идея. Пишет: разделить? – зачеркивает – пишет: требует работы. Пишет: или предварительного приема транквилизаторов. Место на полях заканчивается. Бет усмехается, привлекая его внимание, пока Линда и Абра расходятся в разные концы аудитории, а Брэдли и Крис готовятся к своему раунду. – Это сложнее, чем кажется, – она сдержанно улыбается на вопросительно вздернутую бровь и ерзает на стуле, очевидно раздумывая над тем, чтобы уступить место таймкипера кому-то другому. – То есть, дебаты. Кажется, я плоха во всем этом. Бет вновь смотрит на переговаривающихся парней – а может, куда-то мимо них, – Эдди не уверен; ускользнувшая ранее мысль внезапно мелькает в достаточной близости к эпицентру хаоса в его голове для того, чтобы быть выловленной и облеченной в слова. В конце концов, тесак реально решает в два раза больше проблем. – Я бы так не сказал, – его губы вытягиваются в нитку, карандаш в пальцах вздрагивает и встает по стойке смирно. – Над стилем защиты доводов, конечно, стоит потрудиться, но они не плохи. Больше… изобретательны. Улыбка Рипсом теплеет; она оглядывается на него – так же коротко, как после демонстрации крутости своего кунг-фу на Гордоне, но с другим сигнальным флажком. Новым. Нечитаемым – пока. Она не говорит спасибо, и он благодарен ей за это. Таймер запускается снова. Брэд заводит шарманку о пользе блядского бумеранга. Эдди открывает ежедневник, нависает над ним, прячет его в зазоре между локтями, как лепреконье золото. Стирает вопросительный знак напротив фамилии Рипсом резинчатым концом карандаша. Ставит плюс – маленький, но вполне очевидный. Возможно, вся эта недо-катастрофа стоила того. Время покажет.

***

– Серьезно?! Типа, вы не всегда были преподавателем истории? Почему бы тебе не залезть на линкедин вместо того, чтобы задавать тупые вопросы, думает Эдди, делая очередной глоток кофе. Он позволяет ему смыть едкое раздражение вместе с налетом злости. Напоминает, что Адриан ни при чем. Это всего лишь праздное любопытство. Остальное – его проблемы. – Нет. Во время написания докторской я работал с младшими классами. – Как так? – Меллон отлипает от своей стопки эссе и поправляет кончиком ручки сползшие очки. – А что насчет первого образования? – Мне позволили пройти практику здесь – на птичьих правах, как и тебе. Потом сказали, что вакансий нет. Зато была в начальной школе. Директор посчитал, что я для нее достаточно компетентен. Вот и вся история. – Значит, вы перевелись сюда, как только освободилось место? Эдди поджимает губы и обводит месиво, как в техасской резне бензопилой красным. Приписывает рядом три вопросительных знака ввиду отсутствия цензурного вербального аналога. Хмурится. Заключает название фильма в кавычки. – Эм-м… нет. Место появилось уже через пару лет. Я проработал там шесть. – Любите детей? В голосе Адриана столько удивления, что Эдди почти давится им и снова тянется к кружке. Невольно вспоминает о Хэллоуине – и вечеринке у Денбро – и Элли – и Ричи – и прикусывает язык. – А ты? – он вскидывает бровь, наивно надеясь отделаться от допроса путем перевода стрелок. Меллон пожимает плечами и смотрит поверх его головы – в узкое окно с видом на мусорку. – Как концепт или как часть жизни? – А есть разница? – Спрашиваете, – он фыркает, перелистывает одну из работ, пожевывает щеку перед тем, как вынести вердикт на последней странице и отложить ее к проверенным. – Не знаю даже. Все зависит от воспитания. Бывают настоящие засранцы, хотя обычно это лишь говорит о том, что их родители вообще конченые… в смысле, и того хуже. Но в целом… дети забавные. И смышленые – особенно в наши дни. Намного умнее, чем принято считать. Эдди болезненно щурится, оттягивает уголок глаза, вглядываясь в кучный почерк на испещренном прилипнувшими друг к другу строками листе. – То есть это «да»? – То есть… все сложно, – Адриан вздыхает и откидывается на спинку стула, опуская веки. – В плане… семьи. Ну, вы понимаете. – Не совсем?.. – О боже… я говорю о том… да к чему все это, в конце концов? Не то чтобы я хотел детей прямо сейчас, но может быть однажды, будучи в крепких партнерских отношениях с кем-то, кто тоже будет этого хотеть. Где-то, где это не встретит ярого гомофобного отклика. Он все еще спокоен и все еще не смотрит на Эдди – даже когда тот отрывает взгляд от бумаги и пристально изучает расслабленное утомленное лицо. Эдди, конечно, не идиот – и не слепой, – да и дело далеко не в самом открытии; просто он не привык к тому, чтобы кто-то признавался в подобном так открыто. Без предисловий. Как бы между прочим. И уж тем более в Дерри. Это… почти несправедливо. Возмутительно несправедливо. Болезненно воодушевляюще – как пинок под зад с ехидным я могу, а тебе слабо? – Тогда ты выбрал не тот город, приятель. Меллон уставляется в потолок. Хмыкает. Поворачивает голову в его сторону. – Думаете? – Дума-… парень, я здесь живу. – Ну так я тоже. И пока что мистер Бауэрс – единственный, кто хоть как-то подтверждает тезис о невыносимой интолерантности местного сообщества. Его мистер звучит как ругательство. Эдди задается вопросом, рассказывает ли он так же кому-то о мистере Каспбраке. Эдди решает, что не очень хочет знать ответ. – Хочешь поспорить с моим опытом длиною в жизнь? – Нет, но… неужели обязательно руководствоваться им во всём? – Адриан осторожно выпрямляется, подбирает ноги, подглядывает за Эдди из-за монитора. – Я имею в виду… время ведь идет. Город меняется. Одни люди уезжают, другие приезжают – совершенно разные и… – Ну все. Хватит. Он говорит это тихо, но Меллон все равно послушно захлопывает рот, и Эдди думает: умный малый. В конце концов, он не собирается слушать наставления от свежеприбывшего сопляка, которому просто повезло пока не нарваться. Не в своей школе. Не в своем кабинете. И не в свой перерыв. Умный малый упрямо поджимает губы и явно остается при своем мнении. Но пока его мнение заперто в клетке зубов, Эдди может с этим работать. Блаженная тишина укутывает плечи, чуть поддавливает на шейные позвонки молчаливым осуждением с противоположного конца кабинета. Он успешно игнорирует его, как игнорирует убавленный до минимума бойкий щебет Бет из приемника. Что-то там об очередном конфузе на уроке биологии. Какая ересь. Эдди стискивает челюсть, подчеркивает ошибку в слове Калумб. Может быть, жмет на ручку слишком сильно и почти рвет бумагу. Никто ничего не докажет. И вообще, какого черта, думает он, с беззвучным стоном переворачивая страницу. Ты набираешь это дерьмо на компьютере. Он буквально делает всю ебучую работу за тебя. Неужели так сложно… – Так… хм… Да твою же мать. – Почему вы все-таки… устроились учителем истории? Если вам так нравилось в начальной школе… Эдди вздыхает и долго жует щеку, прежде чем ответить. Взвешивает «за» и «против». Зыркает на Адриана – бегло, но пристально. Моргает, по непонятной самому себе причине останавливаясь на «за». – В том году весной случилась эпидемия ветряной оспы. Полкласса заразилось, прежде чем их успели посадить на карантин, ну и… я тоже. – Вы… не болели в детстве? – Да уж представь. И прививки у меня тоже не было, – Эдди кривится и прикрывает глаза; смутно, как сквозь вату, улавливает голос из далекого прошлого: Медвежонок, ничего не случится, если ты пересидишь дома, пока твои одноклассники не поправятся, и больница в это время года – рассадник вирусов, и я всегда смогу о тебе позаботиться, и неужели ты не понимаешь, как я переживаю?.. – Короче, я слег на три недели – по сути, до самых каникул, а потом моя… эм-м… На оплавленной лихорадкой пленке посвежее Соня рыдает в изножье кровати, с трудом поднимается раз в четверть часа, чтобы сменить компресс на его лбу, и безостановочно твердит о том, что ему нельзя возвращаться к этим детям, боже мой, черт знает, чем они наградят тебя в следующий раз, и когда тебе так плохо, мне еще хуже, и ты совсем, совсем обо мне не думаешь, и я же говорила, что эта школа сведет тебя в могилу, и – – …потом я решил не продлевать контракт. Да и прежний директор уже несколько лет как звал меня сюда, так что… вот. Звезды сошлись. Я здесь. Конец. Он чувствует на себе взгляд – пытливый и настойчивый, – но не поддается. Только сутулится сильнее, ставит пропущенную оксфордскую запятую, переосмысливает выбор профессии и три последних декады в целом. Так. Рядовые мелочи. – Как-то это… грустно. Общаетесь с кем-то из бывших учеников? – Ага, голубиной почтой, – Эдди закатывает глаза и косится на Меллона, умудрившегося развалиться на крошечной поверхности парты. – Забыл поторопить шестилеток с регистрацией в фэйсбуке, так что… – Да понял я, понял, – Адриан делает вид, что вновь утыкается в эссе, но Эдди видит, что он все еще подсматривает, и вот же засранец. – Я просто думал, что, ну, может, они сами вышли на связь… позже. – Ну, они не вышли. Невелика потеря. Это ложь. На самом деле он так не думает. На самом деле он помнит почти каждого ребенка, потому что ему действительно, действительно нравилось с ними работать. И тогда он был уверен, что нравится им тоже. Однако его первые младшеклассники уже должны были закончить университеты; счастливчикам, не сумевшим переехать раньше, довелось попасть на второй круг ада в виде курса истории и социологии в старшей школе под его же началом. И, видимо, они не остались под впечатлением. Или остались, но не под тем. Или забыли про него как про часть этой двенадцатилетней пытки. Не то чтобы он их не понимал. Эдди знает, что Беверли иногда получает сообщения от бывших студентов. Несколько раз ее даже приглашали на скромные выставки юных дарований. С другой стороны, Бев никогда не носила звание главной сучки Дерри. Не думать об этом кажется лучшей альтернативой. – А ты? Кто-нибудь из твоих связывался с тобой? Адриан кивает – как бы вскользь, не отрываясь от проверяемых работ. Ничего, мол, такого. Нечем, мол, хвастаться. – Иногда кто-то пишет. В основном с вопросами о достойных колледжах на восточном побережье – будто я, блин, учился во всех и сразу, ага? – он цокает и поддевает очки кончиком ручки. Без подтекста. Не так, как это делает… – Иногда… нет, это глупо. – Что? Адриан мнется пару мгновений. Кривится, бросая на него нечитаемый взгляд, будто тоже взвешивает что-то. Усмехается. – Ну… некоторые из них присылают исторические мемы. – Исторические… что? – О мой бог, вы же не серьезно?.. – Прошу прощения? Дверь кабинета приоткрывается, являя слегка смущенного Дона. Тот сдержанно улыбается Эдди, кивает в знак приветствия, разворачивается к Адриану. Его улыбка теплеет. Эдди почти закатывает глаза. – Мы, вроде, договаривались сходить за кофе. Но если ты занят – можем перенести и… – О! Нет! Я полностью свободен, – Меллон подскакивает, садится на перемычку парты и изящно перемахивает ногами через стол. Эдди прикладывает немыслимые усилия, чтобы не фыркнуть вслух. – Мистер Кей, увидимся на уроке!.. – Я думал, ты зашивался с проверкой работ… – Вообще-то я уже полчаса как закончил. Устроил дубль два, – Адриан указывает на сложенную стопку и зачесывает челку вверх. – Можете перепроверить. Не скучайте!.. – Вот еще, – бормочет Эдди в закрывшуюся дверь. Естественно, он собирается перепроверить его часть. Естественно, он не собирается скучать – какая бредятина. Естественно, ему не нужно напоминать ни о чем из этого. Чуть позже он понимает: это не было напоминанием. Это было предостережением. Чуть позже, когда болтовня Бет наконец сходит на нет и сменяется музыкой, у него не остается иных раздражителей, способных отвлечь от того кошмара, который студенты либо не перечитывали после написания, либо сочли приемлемым эквивалентом нормального эссе. Ошибочно. Потому что это оказывается хуже, чем просто кошмарно. Потому что это оказывается чем угодно кроме заметки об экскурсии в портлендский музей на полторы-две тысячи слов, и я вас умоляю, тот факт, что вы все были в одном месте, не дает карт-бланш на совместное творчество. Потому что к третьей работе он успевает привыкнуть к неминуемому упоминанию прóклятого комода, но сраный комод – меньшее из зол. Каждый текст – как чистый поток сознания, без намека на формат, структуру или последовательность изложения. В среднем относительно сносном на три-четыре страницы приходится как минимум одна отсылка к какой-нибудь из частей франшизы «Пилы», и – честно, лучше бы они списывали друг у друга, чем так лихо выдавали это. Эдди не знает, что страдает больше – его ментальное здоровье или чаша терпения, но урон реален и физически ощутим, если судить по тому, как головная боль методично ввинчивается в правый висок, наливая веко тяжестью. Он вынужден сделать паузу. От кофе тошнит, от вида на мусорку тоже. Все, что остается – откинуться в кресле, уставиться в потолок и поинтересоваться у покрытой облупившейся известкой вселенной, чем он заслужил все это. То, что он предвидел два месяца назад, на той самой чертовой планерке – или даже раньше, августовским утром, впервые переступив порог школы после каникул. То, чего он ждал и подспудно боялся, как можно бояться только неизбежного, медленно, но верно раскатывающего бензиновую пленку по всему, что тебе дорого. Драма в клубе дебатов. Полный пиздец в эссе по истории. Ричи в жизни Эдди. Его жизнь, вообще-то, не была нормальной – по крайней мере, не в общепринятом понимании. Но она была нормой для него. Он привык к этой норме, сросся с ней, заложил в фундамент своего бытия и, в принципе, не особо страдал. Теперь же у него не осталось даже ее. Он ничего не понимал и не контролировал, ни на что не влиял, захлебывался, сносимый гребаным течением. Чувствовал себя осиротевшим и брошенным на пепелище, где когда-то стоял дом. Не нормальный, зато его. И ему бы бежать подальше, раз уж бороться не выходит. Ему бы спасать остатки рассудка и уносить ноги от ползущей с горизонта грозовой тучи, готовой разорваться несдерживаемой злобой. Ему бы рвать когти, пока он застыл в переходном состоянии между старой законсервированной версией себя и новой – той, что обязательно будет жалеть, ненавидеть и купаться в собственной желчи. Ему бы бежать. Но в довесок ко всему – по иронии известчатой вселенной – кажется, бежит именно Ричи. Сегодня среда, и они не пересекались с того самого нелепого разговора после собрания в начале недели. Точнее – они пересекаются, но каждый раз, стоит взгляду Эдди уцепиться за вихрастую макушку, та уносится в противоположном направлении. И это нормально. Было бы нормально еще два месяца назад – до Портленда, до чертовой банки, до Плана, до отвратительных шуток, вставляемых по поводу и без. Сейчас же… что ж. Шутки не шутятся. План все еще в силе, насколько ему известно. Банка благополучно задвинута в угол стола и забыта за ненадобностью. Портленд канул в прошлое, чтобы восстать из мертвых в виде отвратительных эссе. Все прекрасно. Ничего не изменилось. Эдди упирается подбородком в грудь и выдвигает стопой нижний ящик стола. Смотрит на гостевую кружку, вернувшуюся на место в понедельник при самых таинственных обстоятельствах – целую, невредимую и без следов использования не по назначению. Вздыхает. Ему бы радоваться, раз уж не нужно даже бежать. Ему бы расслабиться и помахать миновавшему неизбежному ручкой. Так почему же он не чувствует себя счастливым? – …А это была одна из моих любимых групп I Hate Kate с песней “I'm In Love With A Sociopath”, – искаженный радиоприемником голос Бет заставляет его вздрогнуть и выпрямиться, тут же ойкнув от боли во все еще мстящей за воскресный сон на диване шее. – Для справки – я не ненавижу никакую Кейт, и вообще – Кейт, если ты это слышишь – все Кейт, которые сейчас здесь, – хорошего вам дня! И хорошего дня мне… и мистеру Денбро, который, надеюсь, не застал последнюю композицию. Она смеется и едва различимо шелестит чем-то по ту сторону микрофона. Эдди фыркает и толкает ящик ногой – и еще раз – и еще, – однако тот продолжает выкатываться назад. Наконец он рычит и сгибается, закрывает его рукой, зачем-то удерживает на месте. Считает до двух с половиной – туда и обратно. Садится ровно и горестно стонет, глядя на стопку оставшихся сочинений. Он может быть не счастлив, но у него все еще есть работа. Как и большую часть его сознательной жизни. Все прекрасно. Ничего не изменилось. Ящик выдвигается вновь. Эдди смотрит на гостевую кружку и прикрывает глаза, когда правое веко простреливает тик. Иногда он действительно скучает по дому. Не нормальному – зато его.

***

Радио в кабинете мистера Денбро молчит – не всегда, но в последние дни преимущественно. Он уверен, что очередной стресс-фактор только ускорит его и без того стремительно приближающуюся кончину, а у него еще осталась пара незавершенных дел. Например. – Тяжелый день? Билл, подпирающий голову рукой, устало выдыхает в основание ладони и бросает тщетные попытки разобрать очередной запрос на новый инвентарь для пилатеса – во-первых, он что, реально входит в курс физкультуры? во-вторых – что не так со старым?.. – написанный отвратительным почерком Генри – …в-третьих, какого хрена Бауэрс не отправил его по почте? Косится на оставленные у монитора очки. Вздыхает снова. – Неделя, – бормочет он, через силу заставляя себя улыбнуться. – Впрочем, ничего нового. Стэн задумчиво хмыкает и щурится, подсматривает за ним из-под копны кудрей, качает ногой. Полная его противоположность – весь такой собранный, спокойный, отстраненный. Ну, это если не вглядываться. Билл начал вглядываться еще год назад. У Билла привычно тянет где-то внутри. – Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной? Если хочешь, конечно. Стэн улыбается – невесомо, призрачно, одними уголками губ да глазами, – и эта улыбка почти развязывает ему язык. Почти заставляет поддаться искушению и затянуть в болото того, кто пытается вытащить его за волосы. И Билл знает – знает, что может. Но в кои-то веки не хочет так поступать. Не со Стэном. Мысленно он возвращается ко вторнику и ланчу с Одрой, который должен был подкрепить их шаткое перемирие, но в итоге закончился недоеденной картофельной запеканкой – спасибо Филлипс и ее замечаниям из разряда какой же ты все-таки тормоз и я думала, это эксклюзивный Денбро-режим, настроенный только на обладательниц вагин. Вечер он встретил голодным, злым, все еще отвратительно смущенным и бесконечное число раз пожалевшим о том, что догадался сболтнуть ей о новом порекомендованном Стэном сорте чая и его забавных химических, блять, свойствах. Потом была среда. Среда ознаменовалась ворвавшимся в его кабинет на последнем перерыве Эдди – растрепанном, разъяренном и измученном. Эдди швырнул на его стол пачку каких-то листов, бросил: я же, сука, говорил! – и был таков. Билл ничерта не понял – по крайней мере, пока не начал читать. Бумаги оказались сочинениями о поездке в музей, но о музее там была лишь пара слов во вступлении; зато присутствовало красочное описание некого комода – то есть, действительно красочное, с художественными вставками в жанре мистика-слеш-хоррор-слеш-детектив, достойными отдельного выпуска BuzzFeed Unsolved. Билл к своему стыду невероятно проникся и увлекся чтивом до конца дня, но посыл был понят и принят – а значит, он, как директор, обязан был что-то предпринять. И он попытался. Ну, как попытался – столкнулся с Ричи в четверг в кафетерии, завел традиционную беседу ни о чем, поинтересовался качеством студенческих эссе по литературе, намекнул на недовольство некоторых преподавателей. Ричи фыркнул и закатил глаза. Понял, наверное. Ну, как понял – заявил, что из-за происходящего во внеклассных клубах под руководством некоторых преподавателей его театральная труппа трещит по швам ввиду назревающего конфликта между участниками. Вставил весьма красочную шутку про геморрой, отбившую слабый намек на аппетит. Улыбнулся, хлопнул по плечу, пожелал хорошего дня и свалил. Билл бы тоже хотел свалить – куда-нибудь подальше от чужих болячек, сливающихся в одну большую персонально для него укомплектованную головную боль. И – будто остального мало – у него есть Стэн. То есть, конечно, не у него. Но с ним. Ну, то есть, не прямо с ним, но – здесь. Каждый день на протяжении недели – и предыдущей – и той, что перед ней – находящий время для того, чтобы заскочить на чашку чая. Ну, как чая – Билл-то давится контрабандным пойлом из кофемашины Эдди, уверенный, что без него рухнет замертво под собственный стол, устроив неприятный сюрприз уборщице. Правда, после жалобы на эссе ему приходится поставить проверенную схему на паузу и стратегически выждать время, необходимое Каспбраку, чтобы остыть. Так что теперь он пьет воду. Стэнли – из солидарности – тоже. Стэнли сидит напротив него – весь такой участливый, открытый, располагающий к себе, – пьет воду и почти просит побыть жилеткой для его жалкого нытья. И разве Билл может? Он бегло сверяется с настенными часами и жмурится. Перерыв заканчивается, и Стэну совсем необязательно знать, что это лучшая часть его дня – однако он заслуживает честности, и Билл поддается эгоистичному желанию сдвинуть намертво заржавевший заслон. Немного. Ради Уриса. – Это… ничего серьезного, – он жмет плечами и устало почесывает бровь. – Просто… некоторые наши коллеги доставляют с-слишком много проблем. Стэн улыбается – понимающе и как будто благодарно. – Хм… если это те, о ком я думаю, всем было бы легче, наладь они коммуникацию между собой. – А я о чем! – Билл всплескивает руками и чуть не опрокидывает стакан, чертыхаясь себе под нос и отодвигая его подальше от бумаг. – Хоть восп-спитательную беседу проводи… – Так почему бы и нет? Он это серьезно – Денбро видит по взгляду. Стэн вообще почти всегда пугающе серьезен. Это одна из многих вещей, приводящих Денбро в восторг. – Ну… это, вроде как, не мое дело?.. – тянет Билл, украдкой отмечая то, как Урис поджимает губы и рассеянно хмурится своим мыслям. – Как скажешь. Что ж, у нас всегда есть запасной вариант. – Это какой же? – Закрыть их вместе в какой-нибудь кладовке. Стэн вновь серьезен – и Билл, застигнутый приступом иррационального восхищения, давится смешком, потирая переносицу. – Радик-кально. – Зато действенно. – А ты проверял? Вместо ответа Стэнли лишь загадочно усмехается и поднимается с места, ненадолго замирая у стула. На его лице вновь мелькает это туманное выражение – из тех, после которых он обычно говорит вещи, выбивающие из колеи своей откровенностью. – Если надумаешь проверить сам – сообщи. С радостью составлю компанию в качестве со-экспериментатора. И – кто знает – может, проблемных коллег станет меньше. Он разворачивается к двери. Билл, как зачарованный, пялится на обнаженную полоску кожи на его шее – ровно над идеально отглаженным воротником рубашки – и не находит в себе сил на сопротивление внезапному импульсу. – Иногда мне бы хотелось, чтобы проблемы доставлял кое-кто другой, – Стэн оглядывается, и Билл решительно выпрямляется, надеясь, что краснеет не так сильно, как ему кажется. – По крайней мере, решать их было бы… п-приятно. Какое-то время они смотрят друг на друга – так, как смотрят довольно часто в компании их друзей, но никогда наедине. Этот взгляд требует продолжения – и черт бы его побрал, потому что Билл хочет и боится его в равной степени. – О, – наконец, отзывается Стэн, улыбаясь – по-настоящему, с теплом, резонирующем где-то в желудке Билла, – я могу быть проблемным. Все, что тебе нужно – попросить. – Хорошо. Тогда обсудим этот вопрос… скажем, в субботу вечером? В «Нефрите»? – У них что, особое меню для любителей проблем? – Я разное слышал. Но хотел бы… п-проверить сам. У Билла в голове – пусто и звонко, около-предобморочно так, дурманяще. Стэн улыбается шире – и это работает, как и всегда, потому что это Стэн. – Мне подходит. Он не подмигивает – и слава богу, Билл бы точно свихнулся нахер, – но напоследок проводит ладонью по дверному косяку, прежде чем выскользнуть в коридор. Денбро обдает волной жара; пальцы покалывает, щеки горят от фантомного прикосновения. Он выжидает немного – пару мгновений, не больше, – затем растекается по столу и стонет в деревянный массив, срываясь на беззвучный смех, шипящий на языке и искрящийся за опущенными веками. Однажды эта школа доведет его до ручки. Так или иначе. И, возможно, эта мысль больше ему не претит.

***

Кабинету школьного психолога посчастливилось расположиться с солнечной стороны здания. Вроде как. По крайней мере, это единственное, что может объяснить круглогодичное ясное небо за окном. Эдди, в свою очередь, не Бен, чтобы докапываться то деталей планировки. Его и так все устраивает. Жаловаться и правда не на что. Здесь тепло и тихо, минимум отвлекающей атрибутики. Стены приятного зеленого оттенка – скорее всего, тоже неспроста, но ему, в общем-то, плевать. Никаких псевдо-медитативных маятников – спасибо большое. На столе вообще едва ли есть что-то, кроме подставки с флаерами – Черствый Ли Я? и Когда Лучшее Время, Чтобы Замолчать, и Мир Не Вертится Вокруг Тебя, и Итак, Ты Выглядишь Паршиво, и Ты Не Будешь Вечно Одиноким… Наверное! Эдди почти уверен, что вместо них должно быть что-то более… нормальное – о средствах контрацепции, проблемах в семье, опасности наркотической зависимости или ранней беременности, но, опять же – кто он такой, чтобы судить о нормальности? В целом, помещение выглядит так же, как он его и представлял, впервые постучавшись в дверь с лаконичным Рита Мун пять лет назад. И даже чертовы листовки – кастомизированы они или нет – не заставили его прекратить свои визиты. Так что – он здесь. Увязший в паузе после угасшего ритуального открывающего смол-тока, достаточно раскисший в на удивление мягком для скромного бюджета их заведения кресле, чтобы пропустить момент, предваряющий Тот Самый вопрос. – Как поживает ваша злость? Он прикрывает глаза и усмехается. Догадывается, что Рита улыбается тоже. – Цветет и пахнет. Это что-то вроде очередной традиции – но только между ними двумя. Внутренняя шутка. Отмашка. Сигнальный флажок: ну давай, заводи свою шарманку. Так что он заводит. Ну. Или пытается. Рита смотрит на него – внимательно, но без давления. Как охотник с фоторужьем. – Что изменилось? – Разве что-то должно было измениться? – Эдди передергивает плечами и колупает торчащую из мягкого подлокотника нитку. – Я имею в виду… мы встречаемся на протяжении нескольких лет. И все… остается по-прежнему. Плюс-минус. Вы же знаете. – Знаю, – кивает мисс Мун, чуть кивая головой в сторону. – А еще я знаю, что что-то привело вас сюда на неделю раньше. Эдди хмурится. Вообще-то его визиты не привязаны к конкретной дате – он просто приходит раз в месяц, когда в его расписании выдается окно, отсиживает сорок минут в этом отвратительно вредном для позвоночника кресле и возвращается к своей никчемной жизни. Никаких сроков и договоренностей. За исключением… Он косится на календарь и стонет сквозь зубы. Ну конечно. Ноябрь. И как он мог забыть. – Значит, в этот раз без поздравлений с днем рождения? – Рита ставит напротив него кружку чая. Эдди не помнит, чтобы она его делала. Зато помнит, как несколько раз говорил ей, что предпочитает кофе. Он оплетает теплую керамику неожиданно похолодевшими пальцами и делает глоток. Кривится. Поднимает взгляд на Риту. Кривится снова. – Да уж, пожалуйста. – Договорились, – улыбается она, снимая очки и складывая руки на столе. – Тогда поведайте мне, что вас беспокоит. Поведайте мне, что вы ищете. Если бы он понимал. Если бы он знал – если бы он додумался до этого сам, – вряд ли появился бы в этом кабинете снова. Альтернативы как таковой у него нет, но он в ней и не нуждается: хороших психотерапевтов в Дерри не сыскать, зато хороший психолог ютится в том же здании, на этаж выше и прямо по коридору. Это удобно. Практично даже. И безопасно – все-таки они почти коллеги. Вот и все причины. А может и нет. Может, дело в Рите. В ее глазах – непропорционально больших, почти черных и печальных, скрывающих в себе больше, чем он способен увидеть. В ее седых волосах – скорее платиновых, нежели белых, как у миссис Керш, – пушистых и визуально мягких, логически продолжающих неизменно укрывающую покатые плечи шаль. В том, что она вся – как распущенный и заново смотанный клубок, как моток вязальной пряжи, как начало чего-то большего и как изнаночная сторона самой себя. В том, что она говорит, и как ее слова воздействуют на него. В ее голосе, в ее речи – на вкус такой же, как она; теплой, иногда даже слишком, чуть царапающей кожу, оседающей комом в горле и оставляющей на языке шерстинки, от которых еще долго приходится отплевываться, смеясь и морщась. Эдди любит эту изнанку. По какой-то неведомой ему причине любит ее больше, чем лицевую сторону – какой бы она ни была. Больше, чем многие, многие вещи в своей жизни. Как что-то, что у него когда-то было. Как что-то, чего он никогда не имел. Может, он не ищет ответ. Может, он приходит ради нее. Ради изнанки. Ради панциря теплой шали, непропорционально больших печальных глаз и фантомного зуда на кончике языка. – Меня беспокоит… – он прокашливается, сглатывает предсказуемый спазм, пытается расслабиться. Отсчитывает по две с половиной секунды – туда и обратно. – Меня беспокоят мои походы сюда. То, что мы давно выявили мою главную… проблему, но она – она все еще здесь, и я не знаю, что должен сделать, чтобы избавиться от нее. Не знаю даже, хочу ли избавляться, потому что не уверен, что останется после. И останется ли вообще. Может быть, эта злость вшита в заводские настройки, убери ее – и я развалюсь нах-… на части. Может быть, только она и держит меня на плаву. Может, я должен злиться. Может, есть… причины. Может, я продолжаю встречаться с вами для того, чтобы переубедить вас и самого себя. Ведь иначе… это просто не работает. Ничего не работает. Он останавливается, восстанавливает дыхание, отставляет чай и прижимает влажные ладони к подлокотникам. Он-не-лжет-себе – ни сегодня, ни в любой другой день в этих стенах и в этом кресле, – но каждый чертов раз дается ему так тяжело, словно всё его естество восстает против. Словно сама злость бунтует, цепляется за ребра, шипит и жалит. Я была здесь до тебя и останусь после. Рита медлит тоже. Припадает к своей чашке, щурится сквозь слабую поволоку пара – на него и сквозь. Камни в перстнях на ее пальцах преломляют свет, выстраиваются дополнительными рядами глаз, смотрят, смотрят, смотрят и смотрят, пока Эдди не смаргивает, неловко опуская голову. – Ваши опасения не лишены логики, – неторопливо произносит она, по-прежнему глядя куда-то в пространство. – Более того – вы звучите так, будто действительно долго думали об этом. – Так и есть. – Охотно верю. Вот только загвоздка в том, что вы не думали бы, если бы смирились – с собой, со злостью и с ее властью над вами, – Рита прерывается, чтобы опустить кружку и сложить ладони под подбородком. – И вы наверняка не пришли бы сюда за неделю до своего единственного неизменно регулярного визита, если бы нечто во всем этом не послужило поводом для чего-то… из ряда вон. Ну вот опять, мысленно констатирует Эдди. Все это уже было – вступительное слово, блок о вреде подавления собственных эмоций, постоянная рубрика Не Держи Все В Себе и дальше по накатанной, пока минутная стрелка не упрется в отметку двенадцать и дверь с лаконичным Рита Мун не захлопнется за его спиной. Все это уже было и уже повторялось, и он хочет – он собирается сказать ей об этом, как вдруг замирает, пронзенный осознанием как одним из преломленных перстнем лучей. Он и правда подавлял это так долго, что разучился замечать сбои в системе. Позабыл язык тайных знаков для расшифровки причин и следствий. Отвык от самой идеи возможных выбросов. Все его механизмы работали на автопилоте так долго, что он потерял бдительность – и потерялся сам. В одном из тех коридоров, где дребезжащее гудение люминисцента и удаляющаяся прочь вихрастая макушка. Большие глаза смотрят прямо на него. – Возможно, кое-что… произошло, – он мимолетно жмурится, впивается ногтями в мягкую ткань обивки, вздыхает – рвано и немного болезненно. – Возможно, я слишком погряз в этом и упустил момент, когда… не прямо, но косвенно… мог обидеть одного человека. Рита кивает и улыбается – победно, с гордостью, будто он выиграл в сраную лотерею и пообещал ей некислую долю. Эдди нихрена не понимает – но это хотя бы не ново. – Хороший старт, мистер Каспбрак. Вы помните, на чем мы остановились во время одной из прошлых… встреч? – она дожидается ответного кивка и делает глоток чая, слегка опуская веки. – Отличный сорт. В зависимости от температуры заварки помогает как взбодриться, так и отойти ко сну. Могу поделиться. – Нет, спасибо. – Как угодно. Итак, как мы уже обсуждали, злость – замечательный показатель того, что вы столкнулись со слишком сильным давлением. Что вас заставили зайти по-настоящему далеко – заставили именно извне, даже если порой кажется, что во всем виноваты только вы сами. Это вполне закономерно обоснованная эмоция, нуждающаяся в проработке. Эмоция, достойная вскрытия и исследования. Нас вечно учат, что гнев рождается из агрессии, что он исключительно разрушителен по природе своей. Но это не так. Гневом можно управлять – направлять в нужное вам русло, брать под контроль и превращать в совершенно прекрасные вещи. Всплеск креативности и продуктивности, способность к здоровой конфронтации, честное выражение недовольства ситуацией – все это идет от гнева, грамотно взятого в узду. – Ага, – фыркает Эдди, сползая по спинке ниже, – вот только – сюрприз! – мой гнев вполне себе необузданный и разрушительный. В лучшем случае – только для меня. Мисс Мун терпеливо вздыхает и моргает – каждым глазом поочередно, неспешно, как если бы в ее распоряжении было все время мира. В своем личном уникальном темпе, который раздражает и восхищает в равной мере. – Об этом мы говорили тоже. Я предлагала вам метод третьего лица, но вы отказались… – Потому что это тупо! – Каспбрак всплескивает руками и корчит лицо. – Сегодня Эдди злится на себя за то, что он такой же конченный неудачник, каким был вчера и каким будет завтра… – Вы отказались, потому что вам было некомфортно. И это можно понять. Мы пробовали и другие методы – каждый раз разные, но всегда с одним исходом. И, если мне не изменяет память, мы пришли к причине их негодности. Так ведь? У Эдди – новый спазм в горле. Он коротко кивает и буравит взором свое подпрыгивающее правое колено, дожидаясь заключения по анамнезу, больше напоминающего сентенцию. – Главный камень преткновения в вашем случае – отсутствие мотивации. И «я стараюсь быть лучше» ею не является, это мы тоже уже обсуждали, – Рита вздергивает бровь и вновь берет паузу на чай, затыкая Эдди быстрее, чем это делает запоздалая вспышка стыда. – Ваше искаженное восприятие собственной ценности побуждает вас в первую очередь ориентироваться на близкий круг, а не на себя. Это тоже стоит распаковывать и ковырять отдельно, но пока – пока вы могли бы работать и с этим. От противного. По крайней мере, теперь, когда у вас появился реальный стимул. Каспбрак непонимающе хмурится, зачем-то оглядываясь по сторонам, будто сраный стимул завалился под сраное кресло. – Какой? – Очевидно. Ваша злость – прямо или косвенно – нашла выход из построенной вами же ментальной клетки. И все, что вам осталось – встретиться с ней лицом к лицу. Найти ее сердце и раздавить его – фигурально, разумеется – ради тех, кто вам дорог. У него уходит пара мгновений, чтобы переварить все, отскоблить слой метафор от сути, впитать ее, и когда ему удается, он фыркает еще громче, чем до этого. – Что вообщ-… я не говорил, что он… что этот человек мне дорог, ради бога! Рита склоняет голову к плечу. Наблюдает за ним – за тем, как он причитает и бормочет себе под нос, а еще краснеет без особой причины и логического объяснения. Она улыбается. Черт бы ее побрал. – Здесь та же история. Вы можете думать так и быть свято уверенным в том, о чем говорите. И это имеет место быть. Вот только правда в том, что вы не смирились с этой мыслью. Вам не все равно. И поэтому вы здесь. Очередной кивок на календарь откликается в желудке Эдди. Тот завязывается узлом и тяжелеет, приковывает якорем к креслу, грозящемуся сожрать его с потрохами. Этого не может быть, думает он, слепо уставившись на ровные ряды цифр – на красное окошко в ровном ряду цифр. Его прокол, его фиаско, его алую букву. Не может ведь? – Вы не выглядите довольным, – замечает Рита, кажется, вечность спустя, хотя минутная стрелка едва ли успевает переступить пару делений. – Потому что я не доволен, – бубнит он. Внутренности потихоньку отогреваются – возможно, из-за теплого напитка, или из-за шали на чужих плечах, или из-за взгляда со всеми нужными и ненужными ему ответами. – Зря вы это, – мисс Мун улыбается с тем же теплом, и Эдди не мог бы злиться, даже если бы хотел. Он не хочет. В его случае это деструктивно. – Я, конечно, понятия не имею, что с собой несет это открытие, но… воспринимайте его как подарок. Как первый осязаемый рубеж на пути к финишной черте. Из ее уст все звучит так… приятно. Дерьмо. Он не способен ненавидеть это – но и работать с этим не способен тоже. Он сейчас – мешок с костями и неозвученными вопросами, унизительно уязвимый, неуютно обнаженный перед миром в лице школьного психолога и ее глазастых перстней. – Что там? – Эдди прокашливается вновь, неловко оглаживая керамическую ручку и почему-то снова косясь на календарь. – За чертой? Рита поправляет волосы и надевает очки. Непропорционально огромные глаза становятся еще непропорциональнее и больше. Это странно завораживает. И успокаивает. – А это уже предстоит выяснить лично вам. – Но вы… вы поможете? – Я всегда здесь, – она выныривает из-под стола, потряхивая полупустой жестяной коробочкой в воздухе. – И мой чай тоже. Эдди глухо смеется вместе с ней и окончательно расслабляется – за один шаг минутной стрелки до ее персонального рубежа. Он думает, что терпеть не может этот чай. Он думает, что не может дождаться, когда попробует его снова. Но пока ему нужно поработать над кое-чем другим.

***

– Я, безусловно, польщен тем, что моя кандидатура показалась тебе наиболее привлекательной, но все-таки… какого хрена? Ричи шумно выдыхает, похлопывает засунутыми в карманы куртки руками по животу. Шаркает подошвой по бетону. Поворачивается к Беверли. Затем – снова к выстроенным в шеренги кроватям. – Пять минут назад ты не жаловался. – Я и сейчас не жалуюсь. Просто – ну, не знаю даже – на твоем месте я бы выбрал себя в последнюю очередь. Бев цокает и закатывает глаза, подхватывает его под локоть и тянет в сторону кричащей вывески мебельного отдела. – Это еще почему? – Может, потому что я бесполезен? – фыркает Ричи, покорно переставляя ноги. – В конце концов, для тестирования ложа лучше всего подошел бы тот, с кем ты собралась его эксплуатировать… – Бен разгребает завал из заданий, – Марш замирает и вдруг громко стонет, почти повисает на нем, утыкается лбом в холодную с улицы кожу куртки. – Дерьмо, я и не представляла, как мне не хватает кого-то, с кем можно говорить об этом так открыто. – Общие секреты, – Ричи скалится и поигрывает бровями, заговорщицки понижая голос. – Звучит как отличное начало прекрасной дружбы. – Я думала, мы уже миновали этот этап. – Ах да. Позапрошлый август. Легендарный марафон по барам Лонг-Айленда, также известный как Сокращенная Версия Свадьбы Для Тех Кто Пропустил Весь Движ от миссис Все-Еще-Марш и ее достопочтенного супруга. И как я мог забыть… – Да лучше бы ты реально забыл, – Бев стонет снова – на этот раз болезненно. – Кажется, у меня от одних воспоминаний похмелье… – Но было весело! Сквозь гримасу стыда и отвращения просвечивает неудержимая заразительная улыбка. Ричи видит – Ричи всегда улавливает ее, эту улыбку, потому что он прав, и они оба об этом знают. – Было. До пятого паба. – Бу-у-у, убийца веселья, – смеется он, обнимая Беверли за шею и звонко целуя в макушку. – После была лучшая часть. Не заливай, что не помнишь. М-м? Танцы на стойке в шестом, почти состоявшаяся драка с охранником около восьмого… – Первое правило Барного Марафона: не говорить о Барном Марафоне. И тот мудак был сексистом, – Марш пытается хмуриться, но ее буквально распирает смех. А еще она будто светится, и Ричи не может перестать улыбаться в ответ, несмотря на отвратительную неделю за плечами и перманентную паршивость существования в целом. – Боже, до сих пор удивляюсь, что Бен не подал на развод следующим же утром. – Это потому что тебе повезло отхватить лучшего малого на северном континенте. Если бы тогда все же дошло до драки, Бенни-бой обмахивал бы тебя полотенчиком и опрыскивал холодной водой во время брейков… – Брешешь. Он бы ввязался в нее вместо меня, победил и укатил в ближайший участок. – И ты снова делаешь это. Они останавливаются, дойдя до конца первого ряда. Прямо перед ними – широкая двуспальная кровать из темного дерева с толстенным матрасом до кучи. Наверное, даже кинг-сайз-двуспальная – Ричи уверен, на ней вполне можно было бы улечься и вчетвером, но не то чтобы он реально шарил. Возвращаясь к вопросу о том, что он вообще здесь забыл. Бев убирает руку с его локтя и поворачивается с полувопросительным, полу-веселым взглядом. – Делаю что? Она знает. Эта чертовка все поняла – просто ждет, когда он скажет. Ричи поддевает очки костяшкой пальца, прочищает горло, таращится куда-то в изголовье кинг-сайз-двуспального монстра. – Портишь воздух своим старперским бубнежом. Очень в стиле Эдди. Марш задумчиво мычит, но выглядит крайне довольной. Чтоб её. – Ну, с кем подведешься… – Тогда почему здесь я? – Тебе все причины или официальную? – Я никуда не тороплюсь. – Что ж, – Беверли обходит его и приближается к кровати, наклоняется, давит на матрас кулаком. Хмыкает. – Была бы я Беном – поставила бы полтинник на то, что прямо сейчас он готовит учебную программу на десять тысяч лет вперед. – Типа, он настолько зануда? – Типа, он настолько любит то, чем занимается, – поправляет она, перемещаясь выше и повторяя нехитрые манипуляции с этим кинг-сайз-нечто. – Это во-первых. – По крайней мере, он бы подсказал тебе вариант поэргономичнее. Или полезнее для позвоночника. Или подобную херню. – И это во-вторых. Я планирую освободиться хотя бы до заката. И все же выбрать блядскую кровать, – Бев криво улыбается и заправляет волосы за ухо. – Я, конечно, люблю Эдди до гроба, но с его гипертрофированным энтузиазмом все закончилось бы онлайн-заказом выструганной по индивидуально разработанному дизайну монолитной громадины от какой-нибудь эко-френдли-компании из Канады. – Это плохо? – Это долго. И… – она виновато поджимает губы, озирается, словно убеждаясь, что Каспбрак не караулит за каким-нибудь шкафом, чтобы воспользоваться возможностью уличить ее в предательстве. – Наверняка выглядело бы как дерьмо. Опять же. При всей любви. – Я понял, понял, – усмехается Ричи, вздыхая – неожиданно легко и почти свободно. – Это все? Беверли щурится и шагает назад. – Не совсем. В-третьих, Эдди никогда не согласился бы на это. Она весело вскрикивает, расставляет руки в стороны и отталкивается, прыгая на кровать спиной вперед. В общем-то, скорее падает, учитывая дистанцию для разгона, но ее улыбка настолько широкая, словно даже этой иллюзии полета вполне достаточно. Ричи поджимает губы и качает головой, сдерживая смех. Естественно, она знала, кого с собой брать. Ей, в общем-то, даже не приходится просить его присоединиться. Лишь слегка дернуть бровью – и Тозиер добровольно влетает на вакантное место рядом, чуть задевая ее плечо своим. – Миленько, – заключает он, скалясь в пропасть покрытого паутиной стальных реек потолка, – но мы не в Икее. Ты уверена, что нас за такое не выгонят? – Нет, – она хихикает – тихо, расслабленно, по секрету. – Давай наслаждаться, пока есть возможность. Ричи наслаждается. Пытается – насколько это возможно, учитывая тот факт, что его моментально начинает клонить в сон, спасибо сраной кинг-сайз-дряни, превращающей кости в подвижное желе. Перед глазами плывет, свет вытянутых ламп слегка двоится; он стягивает очки, стискивает переносицу, жмурится до мурашечной рези и вспышек за закрытыми веками. Там, за ними, пульсирующий мрак, который как безжизненный вакуум, как крепкий кофе без всего, как теснота его спальни, как затопивший потемневшую радужку зрачок, как взгляд, как вкус, как прикосновение. И – внезапно – он больше не может держать его в себе. – Знаешь, я думаю… – он давит основаниями ладоней на глазные яблоки, то ли стирая, то ли впечатывая смазанные образы глубже, – …думаю, ты неправа. – М-м? – Насчет последнего. Насчет того, что он отказался бы валяться с тобой… так. Здесь. За закрытыми веками – мрак, который как приглушенный хохот, как шорох простыней, как ты все еще можешь послать меня подальше и как куда ты, нахрен, собрался? – Наверное, – отзывается Бев. Не громче выдоха, не навязчивее мысли. Она молчит какое-то время, но Ричи знает: это не все. Знает: она готовится. Выбирает слова. Обтачивает их, скругляет углы, придает форму, катает, словно нефритовые шары. Он готовится тоже. Даже если от этого нет толку. – Могу я… задать вопрос? То, что ей – Беверли, мать ее, Марш, самой безбашенной, смелой и пробивной женщине из всех известных ему, – нужно разрешение, говорит красноречивее любых слов. И пугает до жути. Ричи хмыкает, в последний раз щипая кожу между бровей и возвращая очки на нос. – Жги. И снова – пауза с просачивающейся сквозь нее кантри-поп-бурдой, типичной для захолустных моллов вроде этого. Давай уже, детка. Врежь мне по яйцам… И я отвезу тебя на ферму, где буду любить под аромат сена и пение петухов… или как там. – Что-то произошло, да? После Хэллоуина. Между… тобой и Эдди. Вы поругались? Ромео, спаси меня, мне так одиноко. Я жду, а ты не приходишь. Неужели это все – лишь в моей голове?.. Насколько было бы проще, если бы он мог сделать то, что получается у него лучше всего. Если бы поступил так, как поступает всегда. Если бы реально хотел этого. Если бы был здесь не с Бев. – Первое правило хэллоуинской вечеринки, Марш. Первое правило. Это, по сути, даже не ответ. Но в то же время гораздо больше, чем только он. И они оба об этом знают. Беверли сползает ниже – достаточно для того, чтобы опустить голову на его плечо. Ерзает, улыбается, накрывает большую ладонь своей крошечной. Жест, с которым огромный кусок обшивки космического корабля вырывает с мясом, и Ричи выбрасывает в безвоздушную бездну. Но это все – лишь в его голове. Здесь, в молле, на кинг-сайз-шаттле, он сжимает ее руку крепче. – Засранец. – С кем поведешься… – Он тоже… переживает. Просто вслух не говорит. Ему и не нужно – у него ведь все на лбу написано. И эта неделя явно далась ему… нелегко. Поверь мне. Эдди может быть резким, даже чересчур, но… это потому что ему не все равно. Все, что он собирался сказать – если и было это все – умирает на языке, не добравшись даже до кромки зубов. В его голове он влетает в гравитационное поле солнца и стремительно падает, сгорая в атмосфере и оставляя яркий росчерк за собой. В груди печет. Бев, должно быть, чувствует и вновь начинает ерзать. – Я должна кое-в-чем признаться, – она находит удобное положение – ровнехонько напротив на износ тарабанящего сердца. – Бен и правда занят, но он бросил бы все, попроси я его о помощи. А дотошность Эдди в таком деле только на пользу. По крайней мере, мы бы действительно искали что-то вместо того, чтобы играть в «пол – это лава». – Ах! То есть ты пытаешься обвинить в нашей общей прокрастинации меня? – Нет, идиот, – смеется Марш, упираясь подбородком чуть пониже его ключицы и заглядывая в лицо. – Я пытаюсь сказать, что хотела, чтобы со мной пошел именно ты. Жар наконец просачивается в щели между ребрами и карабкается выше, обжигая глазные яблоки изнутри. Ричи приходится стиснуть переносицу снова – почти как скрутка на запястье, но гораздо эффективнее. – А если бы я оказался кроватным хейтером? – Тогда я позвала бы тебя куда-то еще. Или напросилась бы в гости. Надеюсь, ты уловил мысль. Она довольно хмыкает и ложиться обратно. Ричи спорит с собой – примерно полсекунды, – прежде чем крепко прижаться губами к ее макушке. На этот раз не в шутку. – И еще одно признание… – О боже мой, – стонет он прямо в огненную копну, заставляя ее фыркнуть и рассмеяться опять, – Ты задумала меня добить? Потому что за эту честь придется побороться с моим уровнем холестерина. – Окей, тогда этот секрет останется со мной… – Ну не-е-ет, – Ричи сгребает не сопротивляющуюся Бев в объятия и хмурится с побежденным выдохом. – Не обрекай меня на смерть от любопытства. – Это вообще возможно? – Предпочту не проверять. Беверли вздыхает тоже – немного устало, но с улыбкой. – Я соврала. Я помню Барный Марафон… во всех подробностях. Ричи коварно щурится, в предвкушении продолжения закусывая щеку и легонько тормоша ее за плечи. – И-и-и?.. – …и ты был прав. Было пиздецки весело. Особенно с пятого паба. – Я, блять, знал! – он вскидывает кулак и довольно мычит что-то ужасно фальшивое, но отдаленно напоминающее заставку «Закона и Порядка». – Знал, что мне не показалось!.. – И я безумно за тебя рада, – Бев лениво пихает его в бок, закатывая глаза. – Как насчет отметить раскрытое дело сменой ипподрома? Кажется, из-за этого я больше не чувствую спину. Она не дожидается ответа и поднимается, поправляя платье и пальто. Разворачивается, протягивает руку, кивает в сторону соседнего ряда, дергает уголком губ. Ричи, вообще-то, не особо настроен шевелиться в принципе. Он, вообще-то, мог бы проваляться вот так еще примерно вечность или даже парочку. Но, в конце концов, он здесь ради Бев. Которая здесь ради него. И если он унизительно стонет из-за пронзительной боли в пояснице, соскребая себя с кинг-сайз-эшафота – что ж. Она над ним почти не смеется. Остальное не смертельно.

***

– Могу я задать вопрос? – Не знаю, – Стэн на мгновение отлипает от бинокля – лишь для того, чтобы смерить его откровенно насмешливым взглядом. – Можешь? Ну разумеется. Эдди подавляет порыв закатить глаза и сосредотачивается на своих руках, зачем-то пересчитывая пальцы. Их по-прежнему десять. Что не может не радовать. – Что тянет людей в Дерри? Я имею в виду… нормальных людей. На этот раз Стэн опускает бинокль на плед, чуть смещается, комкая ткань, и задумчиво смотрит в глаза. Или куда-то мимо. – Почему ты спрашиваешь об этом меня? С моего переезда прошло больше года. Есть кадры и посвежее. – Да, но они… не в счет, – Каспбрак фыркает и дергает коленом. Ноги начинают затекать от холода и неудобного положения. – Я имею в виду – из всех только ты похож на того, кто принял это решение… осознанно. – Приятно слышать, наверное. Но это все равно не делает меня нормальным, – хмыкает Стэнли, слегка щурясь и вновь поднимая голову к кронам деревьев. – Все зависит от этих самых гипотетических людей. Я могу говорить только за себя. Естественно, Эдди интересует сам феномен добровольной миграции в шестую щель восьмого круга ада, но помимо этого – мотивы одного конкретного человека. Естественно, он не может спросить о них прямо ни его, ни Стэна. Естественно, Стэн, этот гениальный говнюк, допёр и так. Эдди, в принципе, другого и не ожидал. Знает ведь, с кем имеет дело. Урис – та еще энигма. Говорит загадками, отвечает на вопросы встречными вопросами или неясными намеками, фанатеет от математики и птиц. То есть, вообще, в целом – даже от сраной Flappy Bird. Эдди видел его рекорд и до сих пор сомневается, хакнул ли тот приложение, или же он реально отбитый на голову. Если Бен в личном ранге Каспбрака уверенно доминирует на позиции сверхчеловека, то Стэнли кажется чем-то… совершенно Иным. – Хорошо, – сдается он, упираясь ладонями в плед позади себя и подставляясь ртутно-серому небу. – Тогда почему ты переехал в Дерри? – Ты ведь и так в курсе, – Стэн поводит плечом и выпрямляется. Вычерчивает всем корпусом мягкую линию, повторяя траекторию полета вспорхнувшей с сосны пташки. – Эндрю Дюфрейн преподавал высшую алгебру в моем университете, до того, как поселился здесь. Мы сблизились еще в те годы, после поддерживали связь. В одной из переписок он упомянул свое желание оставить работу, в шутку предложил занять его место. Я в шутку согласился. Потом он признался, что не шутил. Я признался, что не шутил тоже. Как-то так. Он так спокоен – больше, чем обычно, что звучит абсурдно, но только для тех, кто не составлял ему компанию в этом маленьком воскресном хобби. Оно, наверное, имеет какое-то медитативное воздействие – на Стэна, по крайней мере, – превращает его дежурное бесстрастие в истинное умиротворение. Заставляет улыбаться шире, смеяться чаще, говорить больше. Эдди подобного не испытывает – не от созерцания птиц, во всяком случае. Но присоединяется – иногда, – просто чтобы почаще видеть Стэнли таким. Расслабленным, целостным и открытым, зависшим в моменте абсолютной гармонии с собой и миром. Свободным. Настолько, что Эдди почти завидует. Завидовал бы, если бы не знал той доли правды, которой Стэн успел – и захотел – с ним поделиться. Если бы не знал о другой стороне. – Это понятно, – бормочет он, разгибая ноги и морщась из-за ледяной хватки запоздалой судороги. – Черт… но я о другом. У тебя ведь была жизнь в Атланте. Дом, быт, приятели, все такое. Как ты… отказался от этого? Больше всего, однако, Эдди восхищается тем, что другая сторона Стэна на самом деле не является тайной. Он не прячет ее – просто не показывает всем подряд, но при этом не лжет о ней. Это то, что его определяет – то, что определяет его в глазах Эдди. То, что несмотря на свою псевдо-и-не-псевдо-загадочность Стэн всегда остается обезоруживающе прямолинейным. Каспбрак лишь недавно начал срывать с себя вросшие в эпидермис пластыри всех оттенков лжи – ну, большую часть в виде несуществующих аллергий содрала Бев со своими кулинарными экспериментами и любовью к свежим цветам в доме; ему все еще невыносимо тяжело быть с кем-то настолько убийственно честным, потому что эта честность – как поток ослепляющего света, направленный прямо в лицо и не дающий возможности укрыться. Но он старается. Он, черт возьми, работает над этим. – У меня была жизнь в Атланте, – эхом вторит Урис, отстраняясь от бинокля и дергая уголком губ. Невесело, но и не печально. Как факт, как точка в пространстве, как сигнальный флажок. – Но я ее не любил. Он вытягивает руки над головой – до хруста спины и блаженно прикрывающихся век – и чуть покачивается, прежде чем опустить их обратно. Рукава его пальто задираются, и Эдди видит то, о чем неизменно забывает – или не вспоминает – в перерывах между их встречами в неформальной обстановке благодаря постоянно застегнутым на запястьях манжетам рабочих рубашек Стэна. Белесые, призрачные, будто подсвеченные на поцелованной солнцем коже – следы страха, обитающего на Изнанке. – И знаешь, как говорят? – продолжает он, чуть поворачиваясь и щурясь, будто следующая фраза обещает быть уморительной. – Не видишь смысла жить – заведи питомца. – Я думал, Лео всего лет шесть, – голос Эдди сипит и срывается. Он кашляет и запахивает куртку плотнее, хотя волосы на загривке липнут к разгоряченной шее. – Так и есть. Я долго тянул, – Стэн усмехается и рассеянно теребит шнур от бинокля, сдувая упавшую на лицо челку. – Танцевал от одной точки невозврата к другой. Считал это крайней мерой. – Считал? – …Да. Как выяснилось, там есть и вторая часть, – он делает паузу и тянется к бутылке воды. Эдди не надеется на продолжение – но оно приходит, рассекая звон в ушах и повисая в воздухе над пустошью. – Если питомец не помог – беги. Это похоже на толчок изнутри; желание обнять Стэна оказывается настолько внезапным и всепоглощяющим, что ему приходится вцепиться в полы куртки до вонзающихся в кожу зубчиков молнии. Эдди убеждает себя, что оно того не стоит – он плох в этом, Стэнли вообще сторонится прикосновений, да и обнимались они всего полтора раза – сразу после провала Плана, на закрытой попойке по случаю дня рождения Уриса, когда Эдди накидался в хлам и не вис разве что на фонарном столбе, и снова – там же – для совместного фото. И тем не менее. Разве не так нормальные люди выражают участие?.. Блядский боже, да тебе-то откуда знать. – А сейчас? – тихо уточняет он, наблюдая за Стэном, пока тот наблюдает за птицами, методично подкручивая диоптрическое кольцо. – Что ты чувствуешь… сейчас? Ветер ерошит волосы на макушке Стэнли, заставляет его поежиться и одернуть рукава вниз. Он усмехается, вешая бинокль на шею и плавно поднимаясь во весь рост. – Я чувствую, что отморозил задницу. Давай сворачивать наш привал. И – ладно. У Эдди нет ни права, ни намерений вытягивать из него ответ. Достаточно того, что он здесь, с ним. Он – и его убийственная честность, покоряющая и почти причиняющая боль. Такая же, как сам Стэн. И – потому что это Стэн – он все равно делает это. – Я не пытаюсь уйти от вопроса, если что, – Эдди не видит его лица; он складывает плед, пока Урис копается в сумке, низко опустив голову, из-за чего слова выходят увесистыми и приглушенными, как удары в стену. – Сейчас я чувствую, что у меня появился шанс… полюбить ее. Жизнь. Что я уже начинаю. Он рассматривает что-то, выуженное на свет – похоже на исписанную салфетку, но Эдди не уверен; что бы там ни было, оно отпечатывается на лице Стэнли неглубокой ямкой на левой щеке. – Значит, не жалеешь? – О переезде? Нет. Я бы так не сказал. Если бы жизнь действительно была танцем… этот шаг был бы верным. Здесь я ощущаю себя… в плюсе. Хотя Лео когда-то вывел меня в стабильный ноль, так что надо отдать ему должное. – Ты поэтому убрал «ноль» из его имени? Стэн замирает и давится смешком, оборачиваясь к нему с неверием и весельем в прищуренных глазах. – Ты что, гуглил? – Может, я и так знал, – бубнит Эдди, шмыгая носом – и Стэн, расплываясь в непривычно широченной улыбке, вдруг коротко хлопает его по плечу. – Конечно. Как скажешь. И – да, именно поэтому. – Кто бы мог подумать, что ты способен пойти на преступление против математики ради кота. – Эй! С нулем и без него – оба варианта имеют место быть, но не вынуждай меня читать тебе лекцию о золотом сечении. Они сходят с широкой тропы в чащу и на мгновение тонут в переплетении птичьих голосов. Стэн восхищенно вздыхает и припадает к биноклю, задирая голову вверх. Эдди задирает голову тоже – в основном просто потому что может сделать это, не испытывая адской боли в шее. Жмурится ненадолго, вздыхает полной грудью – до горчащего привкуса смолы на языке. Закусывает губу. – Ты не чувствуешь себя… одиноким? То есть… сверх нормы. – Хм… теперь не так остро, – тянет Стэн, по-прежнему удерживая бинокль у лица, но глядя на Эдди. – У меня здесь не только Лео, но и вы. А теперь и Ричи. Каспбрак откашливается в кулак и притворяется, что крайне заинтересован растительностью под своими ногами. – Вы были настолько близки в детстве? – Вроде того. Это как… знаешь, говорят, у каждого был друг, с которым можно было заняться чем угодно. Для меня таким другом был Ричи – по крайней мере, до того, как мы с семьей перебрались в Ноксвилл. Какое-то время нам удавалось поддерживать общение, но потом Тозиеры тоже покинули Ричмонд, и это… просто закончилось. Так бывает, знаешь? Эдди кивает, не поднимая лица. Перед его внутренним взором Сильвер вспыхивает хромированной рамой, и где-то на фоне Билл обещает звонить и приезжать. Так бывает. – …было приятно обнаружить, что мы все еще ладим. Почти как прежде – может, так же. Я даже предлагал ему жить вместе со мной. – Что? – вскидывается он. – Когда? – В конце сентября, или около того. Как только мы, э-э, наверстали упущенное по верхам и притерлись заново, – Стэн жмет плечами и возобновляет путь, запуская руки в карманы. – Не важно. Все равно он отказался. – А это еще почему? – Сказал, что концентрация травмы на квадратный ярд подорвет этот городишко к чертям собачьим, – хмыкает он, озираясь с кривой полуулыбкой, – конец цитаты. Это даже не сигнальный флажок – рекламный щит: больше ты от меня ничего не узнаешь. Эдди не собирается спорить. Эдди пытается впитать услышанное, встроить в систему собственных представлений, но безнадежно буксует и вязнет. Что, если бы Ричи принял приглашение? Если бы не позвал его к себе, потому что «к себе» включало бы Стэнли? Если бы произошедшее на хэллоуинской вечеринке не вышло за пределы ванной Билла? Было бы ему легче? Определенно. Было бы ему спокойнее? Безусловно. Жалеет ли он о том, что случившееся на самом деле случилось? Он хочет думать, что да. Думает, что хочет так думать. Но он не может лгать себе – не под прожектором убийственной честности Стэна. Стэн, по всей видимости, не замечает его смятения. Или притворяется. Так или иначе, он снова берется за бинокль и останавливается, полностью посвящая себя гнезду в десятке футов от них. – Кстати, до сих пор удивляюсь тому, что он не расторг вашу сделку по поводу клубов. Эдди моргает и хмурится, уставившись в кучерявый затылок. – Не понял? – Ну, суть ведь заключалась в том, что вам обоим не хватало участников. По крайней мере, вы так считали, – Урис полуоборачивается – без улыбки, но с чертовой ямкой на щеке. – На первое собрание драмкружка заявилось с дюжину учеников. Разве ты не знал? Ямка становится глубже. Сигнальный флажок: я знаю, что ты не знал. Не стоит благодарностей. Эдди кажется, что он готов закричать. Он открывает рот – и из него выпадает лишь слабое срывающееся: – Что? – Говорю же – сам в шоке, – фыркает Стэнли, возвращаясь к биноклю. – Интересно, о чем он думал… И правда, мысленно соглашается Каспбрак, прикрывая глаза. В висках начинает надсадно пульсировать, мышцы челюсти сводит от неосознанного напряжения. Он позволяет себе раствориться в тишине, тревожимой перекличкой птиц и едва различимым мычанием Стэна, молча дрейфует на волнах опустошающей усталости, задерживается в настоящем. Он не способен думать об этом сейчас – но у него всегда есть завтра. Завтра он обязательно сможет.

***

Херовая, херовая идея. Он совершенно точно не может сделать это. В его оправдание – не сказать чтобы у Эдди было достаточно времени на подготовку. Он, в общем-то, не собирался предпринимать ничего особенного. И уж точно не думал о том, что окажется здесь. А потом наступил очередной понедельник, и время тянулось позавчерашней жвачкой вплоть до планерки, на которой Ричи с какого-то рожна пересел к Бену. Они шептались все собрание – что-то о делах театра, правках в сценарии и да не буду я играть сраного старого хрыча Оз, я что, похож на Лучано блядского Паваротти? В любой другой день Каспбрак бы вклинился с напоминанием о соблюдении корпоративной дисциплины, но все, что он мог сегодня – сидеть и по привычке зыркать на противоположный стул, занятый зыркающим в ответ с улыбкой засранца Адрианом. На Ричи зыркать было неудобно. Приходилось либо откидываться назад, либо сгибаться пополам, минуя не только внушительное препятствие в виде Хэнскома, но и кое-что пострашнее. Бев. С ее пытливым взглядом и просачивающейся сквозь пальцы улыбкой. И черт с ней, с Бев, потому что каждый раз, когда Эдди все же удавалось посмотреть на Тозиера, тот смотрел на него тоже, и неожиданно даже этого оказывалось слишком много. Злость, подпитываемая виной и потерянностью, постукивала по многострадальному мозжечку тревожным молоточком. К последнему уроку он не чувствовал ничего, кроме отчаяния и голода – спасибо внезапному тремору, угробившему его суп, и потраченному на оттирание пола в каморке старины Холлорана ланчу. Тот, конечно, сопротивлялся, но Эдди умеет быть настойчивым. Когда надо. И когда не надо тоже. Сейчас один из таких моментов. Он пока не понимает, каких именно. Только мнется с ноги на ногу, решительно хватается за дверную ручку, одергивает пальцы, будто ошпарившись, медленно тлеет от злости на самого себя. Если бы жизнь была танцем, каким бы был твой следующий шаг? – Давай, – бормочет он, покачиваясь с пятки на носок – так, как делал это десятки раз у карьера, пялясь в зеленую мутную бездну. – Давай, мать твою. Чего ты… Из-за поворота раздаются голоса – голос, если быть точнее, но голос этот явно обращается к кому-то и явно принадлежит Биллу. Эдди озирается, пытается выискать пути отступления и запоздало осознает, что дверь на осветительский балкон находится в тупике коридора. На мгновение Каспбрака захлестывает страх, потому что он не должен быть здесь – и он точно не в том состоянии, чтобы придумать убедительную отмазку – и у него просто нет иного выхода – и боже, слава богу – и то есть нет, какого хрена? – а в следующую секунду он тянет дверь и юркает внутрь, классически запинаясь о порог. – Что ты здесь делаешь? Они произносят это одновременно – сразу после тихого хлопка, завершающего его фееричное появление. Ричи подскакивает со стула от неожиданности, отшатывается, упирается бедром в заграждение, дергается снова. Эдди вскидывает ладони в примирительном жесте. Потом опускает. Хмурится. – Я… – он смотрит вниз – туда, где в первом ряду перед сценой, вцепившись в подлокотники, сидит Абра. Желудок жалобно сжимается, и Эдди выпрямляется, выпячивает подбородок, смотрит прямо в темные глаза за толстыми стеклами. – Я пришел ради своих ребят. На случай, если им нужна… поддержка. – Тогда тебе бы спуститься, – хмыкает Ричи, кивая назад, – а то, боюсь, отсюда твои помпоны не видать. Эдди почти язвит, но обрывает сам себя в последний момент. Это не конструктивно. И он здесь по другой причине. И – он понятия не имеет, с чего начать. Он начинает с малого. Обходит стул, приближается к перилам, садится на подставку софита. Наблюдает за Линдой, читающей какой-то монолог со сцены – и, разумеется, это монолог Глинды, будто вообще могло быть иначе. Перед ней, за столом в центре зала, полностью поглощенный происходящим Бен задумчиво трет подбородок, изредка вносит какие-то заметки в блокнот, переговаривается с примостившейся рядом Сейди Данхилл – и Эдди остается только гадать, каким образом он впряг в это еще и учительницу музыки, – или прерывает Халлек для обсуждения способа подачи конкретной реплики. Неподалеку от Абры сидят другие участники клуба дебатов, и, по всей видимости, драмкружка, и черт подери, их реально много, и – это что, Кэрри? Кэрри, увлеченно шепчущаяся о чем-то с Бет?.. Ричи совсем не обязательно знать о том, что Эдди пришел сюда с целью осмотреться. Затаиться, найти Тозиера, прикинуть кратчайший путь и примерную стратегию, может, присоединиться – или позвать его сюда – или струсить, вернуться в свой кабинет и погрязнуть в злости и самоуничижении до заката солнца. Однако он уже здесь. И Ричи здесь тоже. Эдди, всю прошлую неделю тусовавшийся на сраной мине, медленно шевелит ступней. – Как… продвигается? Он говорит тихо, но вопрос все равно эхом рикошетит от ближайшей стены, падает вниз, закатывается под сидения. Рядом скрипит стул. Ричи вздыхает, упирается локтями в колени, слепо таращится вперед. – Туговато. Хотя с этим лучше к Бену. Он тут главный. Эдди хмыкает, вновь возвращая внимание Хэнскому. Тот успевает переместиться ближе к сцене и прямо в этот момент активно жестикулирует, демонстрируя Линде… да что бы он там не демонстрировал. Линда, как ни странно, не спорит – только кивает и слегка подпрыгивает, готовясь повторить последний эпизод. Бен очевидно в своей тарелке. Он кажется воистину одухотворенным – в самом одухотворенном понимании этого слова. Если в этом вообще есть смысл. – По нему и не скажешь, – Каспбрак косится на Ричи, ухмыляющегося в пустоту. – Ну, это пока не дошло до совместных сцен. И номеров, – он фыркает и качает головой. – В чем вообще смысл мюзиклов? То есть, кому нужны все эти песни с танцами, если герои могут просто… поговорить? Действительно, думает Эдди, плоско усмехаясь – из солидарности и двоякости фразы. – К тому же, – продолжает Ричи, взмахивая рукой, – разве музыкальные постановки – не прерогатива какого-нибудь сраного хорового кружка? – Эм… да, наверное. Но наш… распустили, – Эдди проводит по шее и морщится от воспоминаний. – Они имели отвратную привычку влетать со своими спонтанными перформансами куда им вздумается. В кабинеты посреди урока, или в столовую – то есть, прямо во время ланча, с плясками на столе и всем прочим. Пару раз даже атаковали библиотеку… – Да ну нахер, – крякает Тозиер и, наконец, оборачивается к нему – возможно, впервые с тех пор, как Эдди нарушил его уединение. – И Майк не взбесился? – О, Майк был крайне взбешен. Но позже. В приемной Билла, – он вздергивает брови и с загадочной улыбкой переводит взгляд на сцену. – Ходят слухи, что именно после этого лавочку прикрыли окончательно и бесповоротно. Ричи гудит – впечатленно, с чем-то вроде уважения и сожаления по поводу пропущенного шоу, – и смотрит на сцену тоже. Или, скорее, на Бена, потому что когда тот, изображая Глинду, исполняет какой-то недо-пируэт, с его губ слетает смешок. – Почему ты… не там? – Где? Внизу? – Тозиер кривится, будто сама идея причиняет ему неописуемые страдания. – Бенни-бой отдувается за нас двоих. Боюсь, его энтузиазм может быть заразен. – Он и должен быть заразен, господи боже, ты буквально руководишь этим дерь-… театром. Да и зал почти пуст. Раз уж на то пошло, мог бы выбрать любое место подальше от остальных, а не карабкаться на сраную стену, откуда тебя даже не видно… – Эдди сглатывает, впивается пальцами в металлическую обшивку корпуса прожектора, считает до двух с половиной – туда и обратно. – Почему ты здесь? Вполголоса, с опаской, как если бы он не знал ответ. Как если бы Ричи не знал, что он знает. Как если бы они разыгрывали собственное никому не нужное представление, и господи, до чего же это тупо. Должно быть, эту мысль они делят пополам. Ричи устало усмехается и поддевает очки основанием ладони. Эдди декодирует это как ну, понеслась. – Угадай, мисс Марпл. – Твою мать, – стонет Каспбрак, откидывая голову назад и потирая глаза. – А если бы я не пришел сегодня? Ты что, собирался переехать сюда с концами? – А чего нет? Тут уютненько. Я вон и стул притащил, – Ричи пинает пяткой по деревянной ножке под собой. Та жалобно скрипит одновременно с тем, как он цокает и скрещивает руки ну груди. – Простите мне мое дилетантство в вопросе бегства от… чего бы там, блять, ни было. – Я не… я не сбегал, – Эдди щипает себя за переносицу и качается вперед. – Я оставил записку и написал в ней, что не сбегаю. Ричи вскидывает бровь и тянется к очкам снова: вот уж спасибочки за одолжение. – И зачеркнул. – …да, но потом поставил рядом две галки. Это аннулирует зачеркивание, и вообще – какого хрена? Там было… не только это. Его шея уже давно горит огнем – но это не ново и ожидаемо; однако он замолкает, внезапно оглушенный и выбитый из колеи румянцем, расползающимся на скулах Ричи. Каким-то образом он делает все… реальным. Другим. Пугающим и манящим. Чем-то, что наконец развеивает морок в его голове, и Эдди понимает: вот дерьмо, мы реально говорим об этом. – Да, я помню, – хрипло отзывается Ричи, разглядывая сцепленные в замок пальцы. – Кстати, херня собачья. – Думаю, мне виднее. Он не спорит. Хмыкает – едва уловимо, точно груз сбрасывает; широкие плечи подскакивают от отдачи, вздымаются чуть свободнее и легче. – Послушай, Эдди, я не… не обижен и не зол, блядский боже, мы ведь не в старшей школе – ну то есть, технически – ладно, я имею в виду… – Ричи жмурится на секунду, тянется к оправе – да так и не доносит руку, роняет ее на перекладину, шевелит этой своей Челюстью, перекатывая слова на языке. – Я имею в виду, что не ждал утренних обнимашек и прочей херни. Мне это не нужно. Тебе тоже. Никто никому ничем не обязан, и если по-твоему мы совершили ошибку – все окей. На самом деле я даже рад, что ты ушел. И меньше всего хотел, чтобы все стало… странным. Типа, все эти объяснения, тупые оправдания, все… всё это откровенно унылое и бессмысленное дерьмо. Я просто… просто подумал, что ты хочешь дистанции, раз уж на то пошло. И дал тебе ее, но теперь… перестал понимать что-либо в принципе. Каспбрак прикусывает губу, игнорируя нарастающую пульсацию в висках. Сцепляет пальцы в замок и таращится на них, чтобы не таращиться на Ричи. – А ты… тебе нужна дистанция? – Да с чего это вообще тебя волнует? Мы, по сути, просто коллеги. И что-то я не припомню, чтобы ты так возился с тем же Генри. – Генри – сраный кол в заднице всех, кто здесь работает. И мне показалось, в прошлый раз ты назвал меня другом. – А мне показалось, что ты не был так уж этому рад. Упертый говнюк, думает Эдди – отчасти потому что Ричи, вообще-то, прав, отчасти от досады – на себя, на собственное упрямство, на тот факт, что ему потребовалась гребаная неделя, чтобы понять такую до нелепого простую вещь. – Что ж, значит, тебе показалось! Где-то под ними Сейди делится советами с Линдой, а Бет бормочет что-то, что заставляет Кэрри уткнуться лицом в колени и беззвучно рассмеяться. Эдди едва ли обращает внимание. Только вслушивается в неровное дыхание рядом, считает до двух с половиной – туда-обратно, – сбивается и начинает сначала, пока его не перебивает тихий смешок. Короткий, горький, с привкусом отчаяния; смешок-признание, смешок-откровение, смешок – сигнальный флажок: черт бы тебя побрал. – Это… – Ричи проводит ладонью по затылку, приглаживает торчащие вихры, поводит лопатками, словно ему тесно – в зале, на балконе, в коконе пиджака. – Это была довольно паршивая неделя. В этот момент Эдди перестает ждать очевидно не наступающего. Перестает мучать себя дурацкими вопросами, ответы на которые не интересны даже ему. Закрывает глаза и снимает ногу с мины. – Я не сбегал, – повторяет он с расстановкой, проводя ладонями по ткани брюк, пропуская через себя каждое слово – и выпуская наружу, как единственное, что кажется правильным, – по крайней мере, осознанно. Но отчасти это все же было побегом, только не от… не потому что я считаю случившееся ошибкой. Да, мы были пьяны – опять – и там были наши друзья – опять – но я… я не считаю. И не жалею о том, что произошло. Просто… думаю, что нам не стоило этого делать. И ничего. Долго. Так долго, что Эдди почти разворачивается, почти поддается гнетущему безмолвию, почти… – А это, типа, не одно и то же? …почти смеется, потому что как бы я хотел, чтобы это было так. – Нет. То, что мы сделали… было не самым умным решением, учитывая все обстоятельства. – Но не плохим, ха? Оно все же находит выход через рваные толчки воздуха, искры за опущенными веками, бульканье в горле с горьковатым привкусом на языке, потому что Ричи смеется с ним, потому что они одни в кромешной темноте узкого балкона, потому что – какой идиотизм. Эдди смотрит на него – на то, как он однобоко улыбается и рассеянно касается толстой оправы: я знаю, что не было, и ты знаешь тоже. – Я, блять, понятия не имею, к чему ты клонишь, – Эдди выравнивает дыхание и силится избавиться от сожаления в голосе, – но… будет легче и… правильнее оставить это в рамках одноразовой акции. В косых лучах рассеянного света рамп Ричи щурится, поигрывает бровями, наклоняется ближе, и Эдди – Эдди ненавидит саму мысль о том, как он по этому скучал, но в жопу все, потому что с этим можно работать. – Ты хотел сказать двухразовой? Или хоум-ран аннулирует третью базу?.. – О боже, ладно, двухразовой, только заткнись. Каспбрак протягивает ладонь – и он пару раз моргает, скептически переводя взгляд с нее на лицо Эдди. – Серьезно? – А какие, нахрен, варианты? Будем скреплять на мизинчиках, как пятилетки? – Помнится, когда-то тебе хватало простой веры на слово. Ричи пялится на его ладонь с чем-то средним между неверием и надеждой. Поддевает оправу вновь – нервно, уязвимо, на контрасте с широкой ухмылкой. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: этот язык нравится ему больше всех тех, что он когда-либо пытался учить. Иногда Ричи поправляет очки – и это не значит ничего, но даже в подобные моменты где-то глубоко внутри Эдди странно, пугающе и необъяснимо откликается нечто, чему у него нет имени. – Тогда я не знал тебя… настолько, чтобы понять, что ты тот еще балабол. И он улыбается – открыто и ярко, до складок-кругов на воде. И нечто в Эдди сжимается от трепета. Его ладонь большая, сухая и теплая. Как он помнит. Но… по-другому. Рука Эдди горит. – Так странно, – тянет Ричи, пожевывая нижнюю губу. – Особенно учитывая, что последней частью твоего тела, которой я касался, был… – Твою мать, даже не… – Эдди разрывает контакт и стискивает виски, тихо рыча в потолок. Кожу обжигает холодом. Это хорошо. Это можно терпеть. – Невыносимо. Ты не выносим. – Что, уже не мерзок? – Считай это понижением за плохое поведение. Он хочет добавить еще что-то – что-то про неуместные шутки, плату и старый уговор; он не уверен, что они на той самой странице, но решает рискнуть, потому что ощущает прилив небывалой смелости; он открывает рот – и в этот момент его перебивает взятая клавишными октава. Whenever I see someone less fortunate than I – And let's face it, who isn't less fortunate than I?.. – Откуда, черт возьми, Бен достал аранжировку? – Каспбрак подается вперед к ограждению, и его глаза расширяются от удивления. Ричи хмыкает и облокачивается на перила рядом. – Говорит, нашел на каком-то форуме. Задрот. Не удивлюсь, если полез в даркнет. – Сомневаюсь, что в даркнете распространяют инструменталки мюзиклов, – бормочет Эдди, бессильно пялясь на двух девушек, восседающих на скамье посреди сцены. – Это что… Абра? Абра умеет петь? – О, еще как, – Тозиер скалится и поддевает очки снова – эдакий гордый папаша, щеголяющий перед другими родителями. – Я сразу понял, что в ней есть что-то. – Ты буквально отсиживаешься на балконе, хотя должен быть там. Нихера ты не понял. – Не нужно быть где-то, чтобы что-то понимать, Спагетти. Старое прозвище проезжается по рецепторам – резко, с нажимом, без предупреждения. Эдди прошивает дрожью изнутри, и он скрипит зубами – но злость продолжает спать, и следующий вздох дается легче предыдущего. – И какого хрена это значит? – Только то, что я умею читать между строк. Буквально… – Ричи опускает лицо и усмехается, скребя ногтями по короткой щетине на подбородке. – Она-таки написала про сраную Айн Рэнд. В сочинении о худшей прочитанной книге. Он проводит подушечкой большого пальца по роговой дужке, и Эдди видит в этом чистый восторг, и это почему-то пугает его до усрачки, а еще очаровывает и выводит из шаткого равновесия. – Феноменально, – откликается он севшим голосом, тут же хмурясь и возвращая взгляд к залу – туда, где Линда подбирается к припеву, лениво и неохотно перебирая распущенные волосы Абры. – Просто… не ожидал увидеть ее на сцене. Еще и в главной роли. – Почему это? – Ричи переступает с ноги на ногу и чешет в затылке. – Вот так поддержка… – Заткнись, боже, это не… я не… не знаю, есть ли в этом смысл… теперь, – внизу, на подмостках, Абра обнимает собственные колени и выглядит зажатой, но еще – заинтригованной, как и положено по сюжету. Эдди в растерянности – и в шоке – и в оцепенении от фантомного тепла тела по соседству – и это просто чересчур. – Возможно, поймешь сам. Хотя надеюсь, что нет. – Зловеще. – И снова: закройся, – он разворачивается, и Ричи вскидывает руки в защитном жесте. – Ладно, ладно, мистер Серьезный Руководитель. Ну, если тебе интересно мое мнение – в Абре есть все качества, присущие каноничной Эльфабе. – Так ты… смотрел мюзикл? – Бен заставил, – Ричи корчится и закатывает глаза, дергая губами. – Он, оказывается, тот еще пират. Каспбрак сдавленно усмехается, сбитый с толку сравнением, и проводит ладонью по щеке. – Да, я… он, вроде как, и меня заставил. – О, так ты теперь в курсе, насколько был не прав во время… – Еще слово – и я тебя прикончу, – Эдди игнорирует шипящее фырканье и сжимает челюсти. Ричи совсем не обязательно знать о том, что он в курсе. Как не обязательно знать о том, что он снял с диска копию, прежде чем вернуть его Бену. И уж тем более о том, что к этой копии он уже успел вернуться полтора раза. Йо-хо-блять-хо. – Кстати о сочинениях... – Очень кстати. – …Я был прав. Они начали писать херню в своих эссе. – А я был прав, когда говорил, что уроки социологии были бы веселее, если бы ты использовал в качестве учебного пособия «Stuff Is Messed Up». Ричи ойкает, получая тычок в плечо, но смеется – и Эдди испытывает непреодолимое желание заткнуть его, однако со сцены внезапно доносятся напряженные выкрики. Музыка останавливается, до балкона долетают обрывочные может, ты не будешь сидеть тут бревном и подыграешь мне хоть немного и может, ты не будешь мельтешить с такой скоростью, чтобы всех в зале затошнило не только от пения – а дальше все сливается в гул на высоких тонах с ярой жестикуляцией со стороны Халлек и пугающей выжидательной неприступностью Стоун. Эдди морщится – одновременно с Ричи, – наблюдая за тем, как Бен взбегает по ступеням и неловко пытается втиснуться между распаленными и неминуемо сближающимися студентками. – Уф-ф-ф, – Тозиер сдувает прядь волос со лба и щипает себя за кончик носа. Усмехается – негромко, но с явным весельем. Сукин сын. – Это… будто нелегко, да? Он косится на него – Эдди различает лукавый блеск за толстыми линзами в полумраке. Или ему только кажется. Как и то, что за этой фразой скрывается нечто большее. Но даже если нет. – Возможно, – Каспбрак хмыкает в ответ, отворачиваясь и обнимая себя за локти. – Увидим. Мешанина голосов и странное чувство уединенности вырывают его из контекста происходящего. Он бездумно вслушивается в ровное дыхание Ричи, бездумно следит за разруливающим ситуацию Беном, бездумно смеется на громкий комментарий Бет, которого даже не слышит – просто подхватывает общий смех, разряжающий обстановку и заставляющий Линду и Абру обменяться напряженными улыбками. Это бездумие засасывает его, как огромная бесформенная перина, и он плывет по воздуху, наслаждаясь каждым мгновением хрупкого покоя, запоминая его, позволяя себе поверить: может быть, я заслуживаю этого. Теплое покрывало созерцательности соскальзывает с него с первыми призрачными аккордами оркестрового вступления. Он с отрезвляющей отчетливостью понимает, что в центре сцены остается только Абра – Абра, медленно выпрямляющаяся во весь рост, разворачивающаяся к залу, прикрывающая глаза и тихо, неуверенно признающаяся в том, что что-то изменилось в ней. Эдди с отрезвляющей отчетливостью понимает, что у него меньше трех минут на то, чтобы убраться подальше от любых намеков на отзвуки этой мелодии, и шагает – отшатывается – вглубь балкона, к спасительной двери, за которой блаженная тишина и прохлада коридора. – Уже уходишь? Ричи движется следом за ним; разворачивается рывком, отчего дурацкие очки соскальзывают ниже по переносице, и замирает на месте. Только таращится с чем-то нечитаемым во взгляде. У Эдди, как у собаки Павлова, рефлекторно сжимается горло с каждой строчкой, приближающей Абру к кульминации, и прямо сейчас Ричи – такой Ричи, весь Ричи – это слишком. – Я… за кофе, – сипит он, хмурясь и кашляя в кулак. Затем, как истинный гребаный мазохист, улыбается и оборачивается к Ричи снова. – Могу и тебе захватить. Если… хочешь. Сигнальные флажки сменяют друг друга – неуловимо, молниеносно, чересчур стремительно и оттого незаметно, если не знаешь, куда смотреть. Круги на воде. Паутина морщинок. Прикосновение к оправе – под левым глазом, тем, что щурится чуть больше, чем правый. Эдди знает, куда смотреть. – Не откажусь, – Ричи поджимает губы, запускает руки в карманы темных джинсов, слегка покачивается. Кивает сам себе. Или Эдди. Или им обоим. – Наверное… нужно будет зайти к тебе позже. Заплатить штраф. За… рукопожатие. – Наверное, – эхом вторит Каспбрак, не сдерживая улыбки – утомленной, облегченной, почти болезненной, самой правдивой за последние дни. – Мне… пора. Пока дело не дошло до верхнего регистра и… сам понимаешь. Они кривятся синхронно и сквозь стон; Эдди лжет, но эта ложь не тревожит вину и не будит злость. Коридор ослепляет искусственным светом; Эдди останавливается, берет паузу на то, чтобы проморгаться. Там, в оглушающем безмолвии, только он, но еще – вереница черных точек перед глазами, и другие, теплые глаза, и низкий смех в нос, и я надеюсь, ты счастлив, мой друг. В кабинете он первым делом открывает нижний ящик стола. Достает сахар и гостевую кружку, толкает его обратно. Хрупко смеется, когда тот задвигается с первого раза. Может, в конце концов, старый хрыч Оз говорил правду.