The Wicked Witch Of The East, Bro!

Июль нынче особенно жаркий. Такие дни созданы для езды на велике или купания в карьере — и хрен с ним, со ста-фи-ло-кок-ком, сейчас Эдди готов на что угодно, лишь бы хоть немного облегчить свои страдания, потому что чертово солнце, кажется, решило спалить его прямо на заднем дворе семейства Денбро. Мама бы разозлилась, думает он — лениво и заторможенно. Мысли плавятся и тянутся, как пластилин, липнут друг к другу, замедляют свой бег. Что, вроде как, хорошо. Но ощущается странно. Прямо как от таблеток, выписанных ему в прошлом году, но исчезнувших из голубого бокса довольно быстро, когда Соне показалось, что они делают его вялым. Хуже всего то, что в это время суток не спасает даже тень от небольшого навеса. Эдди выдыхает — шумно, с трудом, почти через силу, — опускает голову, зажимает ее между коленями. Так получше. Немного прохладнее. Пока не станет слишком влажно. Лето — отстой, думает он, упорно игнорируя тот факт, что ждал его с самого Рождества. Всегда так — предвкушаешь веселье и прогулки с друзьями, а получаешь… то что получаешь. Кстати об этом. Он косится в сторону источника шума — туда, где Джорджи, хохоча, носится по двору, кидая бейсбольный мячик огромному соседскому ретриверу, Черчу. Эдди считает, что сходства с Черчиллем у него мало. Слишком уж активный. И не курит сигары. Что неудивительно — он же пёс. Еще он считает, что собачьи слюни — мерзость, но Черч валит Джорджи на землю и начинает вылизывать его лицо, и Джорджи всё хохочет, зарываясь по самые локти в густой длинный мех, и — ладно. Откуда Эдди знать. Он, конечно, любопытный — но жить пока хочется сильнее. Щеки быстро накаляются под прямыми лучами, и Эдди вновь опускает голову в спасительную тень между скрещенными ногами. Прикидывает в уме, сколько новых веснушек вылупится через пару дней. Он их не особо любит — большие, темные, сбитые в гроздья, они расползаются по телу от кончика носа до пояса шорт, ниже, по бедрам и коленкам, каждый год, едва наступает весна, да так и остаются, чуть бледнея зимой, но не исчезая полностью. Похожие на сыпь или укусы насекомых, вечное напоминание о том, какой он беззащитный, Медвежонок, давай нанесем еще немножко крема, я вчера наткнулась на страшную статью о меланоме, упаси тебя Господь. Будто того, что он загорает на раз-два, недостаточно. Тьфу. — Хэй… д-д-держи. Билл плюхается на ступеньку — такой же взмыленный от жары, но все равно улыбающийся от уха до уха. Эдди сразу становится спокойнее. Как и всегда, когда Билл ему улыбается. Ну или когда он просто рядом. Хорошо, что он рядом так часто. И что любит улыбаться, тоже. — Спасибо, — Эдди хватает протянутую банку колы, прижимает ко лбу, стонет от контраста ледяной жестянки и горячей кожи. Смотрит на Джорджи снова. Морщится, видя, что тот пытается оседлать Черча, падает, со смехом катится по траве через весь двор, уворачиваясь от мокрого носа. — У него хоть иногда садятся батарейки? — У кого именно? — хмыкает Билл, с оглушительно ярким шипением сдергивая язычок со своей банки. — Х-х-хотя ответ в любом с-случае от-трицательный. Эдди стонет снова — на этот раз от холода, растекшегося по лицу и сковавшего мозг. Приходится проморгаться, что удается с трудом, учитывая вмиг отяжелевшие веки. Но это ничего. Это нормально. Сквозь хрустальную потрескивающую инеем и переливающуюся на солнце дымку, окутывающую мир, прорезается звонкий голос Джорджи, и воодушевленный лай Черча, и сдавленное хихиканье наблюдающего за игрой брата Билла, и это — это все — просто здорово. Большего и не нужно, если честно. — П-п-прости, что приходится торч-чать здесь, — Билл вздыхает и прикладывается к банке, жадно, громко глотает, прикрывает глаза от облегчения, неловко чешет в затылке и поддевает камешек у ступеньки носком кроссовка. — Знал бы з-заранее, что п-предки свалят и заставят прис-с-сматривать за Дж-джорджи — не звал бы. Тебе, наверное, скуч-чно… — Эй! Билли, Эдди! Смотрите! Они оборачиваются к Джорджи, которому, наконец, удается взобраться на пса. Тот пыхтит под весом семилетнего пацана, но отчаянно ползет вперед, сминая брюхом траву и болтая высунутым языком из стороны в сторону. Впрочем, недовольным не выглядит, если судить по бойко мечущемуся хвосту. Джорджи хохочет, ныряет лицом в мех на загривке Черча, Билл кричит что-то — не с-сломай хребет ст-ст-старику Уинст-ст-стону, — но смеется вопреки своим же словам, и Эдди чувствует переполняющее его счастье, неожиданно заглушающее все остальное, вечнозудящее и распирающее изнутри. Он на самом деле любит Джорджи. Не за то, что он мелкий, или забавный, или смышленый, или придумывает совершенно глупые и уморительные комбинации в Скрэббле. Даже не за то, что он обнимается так, словно хочет раздавить — при встрече и на прощание — каждый раз как в последний. Любит просто так, по-настоящему, искренне, как мог бы любить собственного брата. И ему нравится Черч — до тех пор, пока тот держится от Эдди подальше, но Черч, вроде как, умный пёс и все понимает. А еще ему нравится лето — даже отвратительно жаркие дни вроде этого. Потому что — ну. Он здесь. — Мне не скучно, — Эдди улыбается и открывает колу, глотает на пробу, кривится от занывших зубов, а затем плюет на все и вливает в себя полбанки сразу, — честно. Билл озирается, и там, в его взгляде, еще пару секунд теплится чистейшее обожание, предназначенное Джорджи. У Эдди коротко колет где-то меж ребрами — наверное, кола, черт бы ее побрал. Ему хочется, чтобы на него смотрели так же — без беспокойства и затаенного страха, как это делает Соня, с чем-то простым, понятным, сшибающим с ног. Ему бы хотелось, чтобы так на него смотрел Билл. Но Билл смотрит так только на Джорджи, и Билл любит его до безумия, и Эдди любит его тоже — может быть, из-за этого даже чуточку сильнее. — Это х-хорошо, — улыбается Билл, смахивая прилипшую ко лбу челку. — Я рад, что ты т-т-тут. Волосы Денбро отдают рыжиной — подарок от чертового раскаленного небесного шара, и это так красиво сочетается со светлыми глазами, что у Эдди стучит в ушах. Мама называет веснушки поцелуями солнца, и он никогда не мог понять, почему — но понимает теперь, таращась на россыпь крошечных и бледных, заметных только с близкого расстояния, на переносице Билла. Обычно бледная кожа подрумянивается, приобретает бронзовый оттенок, и он выглядит таким взрослым из-за скачка в росте, что Эдди не терпится повзрослеть самому. Он думает, что в этом году все изменится. В этом году все будет еще лучше. В этом году он уговорит Соню отпустить его с Биллом и Джорджи на Хэллоуин, а потом ему стукнет тринадцать, и он официально станет тинейджером. Прямо как Билл. И эти придурки в школе, цепляющиеся к Денбро только из-за заикания, поймут наконец, насколько он умнее и лучше их всех. И Эдди будет рядом, и он будет улыбаться, и он скажет им: я так и знал. — Д-дерьмо. Так и знал, что пиво нагреется. Эдди осоловело моргает и стирает со лба каплю пота. Билл улыбается — однобоко и несмело. Не так как раньше. — Выдох-хлось, — он покачивает полупустой бутылкой в воздухе и неловко дергает плечами, сутулясь, сжимаясь в размерах, будто пытаясь спрятаться в самого себя. То ли от беспощадного июльского солнца, то ли от Эдди. Каспбрак хмыкает в знак согласия, прикладывается губами к теплому горлышку, позволяет векам склеиться, себе — насладиться передышкой. Зависает в моменте отречения, перехода, трансгрессии, чем бы оно ни было, даже если оно не было ничем. — Жаль, что Майки не с-с нами, — негромко добавляет Билл, и он хмыкает снова, добивая пиво. — Да, вы разминулись. Он уехал неделю назад. Зависает в Кентукки. Эдди отставляет бутылку на ступеньку и упирается локтями в колени. Гадает, как на возвращение Билла отреагирует Майк. Вспоминает прошлый вечер, звонок в дверь, мнущегося на пороге Денбро с этой своей неправильной улыбкой. Вспоминает, как сначала не было ничего, а потом — сразу все; как он совершенно унизительно повис на шее Билла, пока тот сипло смеялся куда-то в его плечо и неуверенно хлопал по спине. Да уж. Майк всегда был спокойнее. Уравновешеннее, что ли. Заземленнее — в самом лучшем смысле слова. Майк бы точно знал, что чувствует сейчас. Майк бы точно чувствовал хоть что-то. — Зато мы прямо как в старые добрые, ха? — Билл кренится, поддевает его плечо своим, заглядывает в глаза. Пиво печально булькает в бутылке. — Два неудачника на новом месте… — Старшая школа Дерри едва ли отличается от младшей. К тому же, Майк работает в местной библиотеке. Это будет не сложно. Для меня, не договаривает он — но это и не нужно. Билл подается назад, кивает, приканчивает свое пойло тоже. Понимает — не может не понимать: ничего уже не будет как прежде. Нет никаких старых добрых. Кончились, растаяли, ссохлись вместе со звонким смехом и заливистым лаем в лучах беспощадного солнца образца девяносто третьего. — Я… мне жаль, — Денбро кривится и закусывает губу, потирая лицо свободной рукой. — Мне жаль, что меня не б-было рядом. Так д-долго и так… Не надо, не надо, не надо, думает Эдди, отчаянно открещиваясь от неизбежности этого разговора, но злость, с десяток лет подавляемая доводами разума, застает врасплох, карабкается вверх по пищеводу, развязывает занемевший от дешевого теплого пива язык. — Ты не звонил, — шипит он, стирая пузырящуюся слюну тыльной стороной запястья. — Черт с ними, с визитами, но ты мог бы хотя бы написать — хоть раз, блять, Билл!.. — Мне… мне п-правда оч-чень жаль… — Почему?! — Ты з-з-знаешь! Во взгляде Билла паника, отчаяние, боль — настолько сильная, что у Эдди болит тоже, — а еще то, от чего он бежал — то, что осталось с ним — то, что выросло и заглотило его целиком, не пережевывая. Оно в этой новой морщинке меж бровей, в изгибе покатых плеч, в искусанных губах и подергивающихся пальцах. — Ты знаешь, — тихо повторяет он, жмурясь и выравнивая дыхание. — Я не мог находиться зд-здесь после… после того, что случилось с Джорджи. Дом больше не был домом. И семья не была семьей. И жизнь ж… жизнью. С каждым годом становилось только хуже, и я просто… не мог продолжать все это. Он почти не заикается. Эдди видит, с какими мучениями это ему дается, по испарине и сжатым челюстям. Видит, как Нью-Йорк пообточил его, подрезал тут и там, придал форму, добавил лоска, осыпающегося шелухой под гнетом воспоминаний и того самого, выросшего и заглотившего. Ему бы радоваться успехам друга — хотя бы таким, исключительно видимым; но все, что он может — злиться, злиться, злиться и злиться. Не только и не столько на Билла. — Да, знаю, — сипит он, зачем-то хватая пустую бутылку и колупая размокшую съежившуюся по краям этикетку. — Но я не об этом спрашивал. Билл смотрит на него — открыто и так невообразимо устало, будто говорит: ну давай, добей меня. Я тоже этого хочу. У Эдди спирает в горле. — Почему ты вернулся… сейчас? Это не тот вопрос, и они оба об этом знают. А может, знает только Эдди. В конце концов, столько лет прошло. Он больше не может отвечать за них двоих. Благодарное удивление разглаживает складку на лбу Билла. Каспбрак закусывает язык и отворачивается. Таращится прямо перед собой — на пустой тихий двор с выгоревшей неухоженной травой, где властвуют мертвая тишина и огненный шар в небе. — Ну… после с-смерти матери отец… Зак стал совсем плох. Мы почти перестали общаться… хотя я ожидал обратного, — Билл невесело хмыкает, поддевает камешек у ступеньки носком ботинка. Эдди скашливает дежавю в кулак и прикрывает глаза. — Недавно он переселился в хоспис неподалеку — может, с-слышал. — М-м, — кивает Эдди, оттягивая ворот футболки. — Навещал пару раз. Каковы прогнозы врачей? — Раз навещал — знаешь, — Денбро жмет плечом и выпрямляется, вздыхая поглубже, через спазм и вязкие слова. — Несколько месяцев. Год, если п-п-повезет. Это был… он п-позвонил весной — впервые за хренову тучу лет. С-сказал, чтобы я присмотрел за домом. Или продал ко всем ч-чертям. На свое усмотрение. Он тянется к своей бутылке, но передумывает. Роняет руку на колено, роняет голову на другое. Лопатки вздымаются, натягивают клетчатую ткань рубахи. Эдди замирает, с ужасом думает: боже, только не плачь, только не сейчас, — но потом Билл снова подает голос, чуть приглушенный из-за позы. Он звучит нормально. Ровно. Пусто. Что, вообще-то, хуже. Но пока сойдет и так. — Мой к-контракт закончился в этом году. Решил не продлевать. Раз уж такие… обс-стоятельства. Плюс — смогу навещать Зака. Хотя бы иногда. Вот и все. Ложь, слышит Эдди, разглядывая солнце сквозь зеленое стекло. — Резонно. К тому же, никогда не поздно вернуться. То есть, обратно в Нью-Йорк. Ну, знаешь… если что-то пойдет не так. Наверное, пнуть лежачего было бы милосерднее. Билл содрогается — бесконтрольно, крупно, всем телом, — тут же маскируя судорогу ерзаньем и тихим плоским смехом. — Уже не т-терпится от меня отделаться? Пошел ты, думает Эдди — с досадой, ноющей в деснах, с обидой, по-ребячески проступающей апельсиновой коркой на подбородке. Несправедливо. Все это — то, что они тут, на этом сраном крыльце, вдвоем, и Джорджи нет здесь — нет совсем, и Черча нет тоже, а еще Билл теперь ниже Эдди, и Билл больше не улыбается — не так, как раньше. Или причина в нем — в том, что стало с ним за время их разлуки. И если это так, то ему не жаль. Потому что он и правда обижен. Потому что Билл своим возвращением будто отнял у него последнюю частичку, последний призрак детства в виде всего того, что Эдди испытывал только рядом с ним. Всего того, что и так иссякало — медленно, неотвратимо, по капле, — и все-таки было, и делало его сильнее, и давало надежду. Но старых добрых больше нет. Как прежде уже не будет. В настоящем он истекает потом под палящими лучами, думает о работе и ужасах старшей школы с позиции голкипера, о больной матери, о потускневшей растрескавшейся коростой на ранке дружбе, а еще о том, что в следующем году ему стукнет тридцать, и он больше не хочет взрослеть. Нет уж. Нахрен это дерьмо. — Пошел ты, — выдыхает он с тоскливой полуулыбкой, вяло пихая Билла в бок. Тот усмехается в ответ, и — ладно. Может, у них все-таки получится спасти хотя бы то, что осталось от сраной коросты. — Будто не скучаешь по большому городу. Рот Денбро дергается в подобии симбиоза улыбки и гримасы. Брови сходятся над переносицей, сталкиваются по разные стороны морщинки, складываются болезненным изломом. — Не особо. — Это только первую неделю, погоди… — Нет, я не… нет, — он проводит ладонью по шее с нажимом и влажным скрипом, оставляя бледнеющие следы от пальцев. — То есть, работа была хорошая, но она есть и з-здесь. Квартира… тоже неп-плохая, только вот… это как жить в клетушке пос-среди джунглей, в центре вечного шума, света, движения, и особенно остро ис-спытывать… осознавать собственную никчемность. Билл поводит плечом, хмыкает — забавно, мол. Эдди так не считает. Хотя как он может судить, какая клетка лучше? — Ты жил один? Никакой… девушки? — Да. Бывали… люди, но никогда надолго, — Билл косится — и тут же испуганно отводит взор. — Наверное, я для этого просто не гож-жусь. Хотя у меня есть д-д-друг. Мы жили вместе — в общежитии и пару лет пос-с-сле. Было здорово. Несносный тип. Тебе бы понравился. Сомневаюсь, думает Эдди, но вслух не произносит. Неважно. Не сейчас. — Я… знаю, что облажался, — продолжает вдруг Билл — быстрее, чем он успевает задать не до конца созревший вопрос. — Знаю, что мне нет оп-правдания и… все такое. Но я… я п-правда готов на все, чтобы исп-справить это. Чтобы все было… хм. Нормально. Он вновь смотрит на Эдди — на этот раз прямо, уверенно, с надеждой и решимостью, по-прежнему обладающими странной властью над Каспбраком. Неозвученное как раньше тает в густом мареве вокруг них. Им обоим предстоит привыкнуть. Друг к другу — заново. К тому, что как раньше не будет — окончательно. Эдди, вроде как, понимает его. И, вроде как, не понимает тоже. Они, вроде как, такие же, и, вроде как, совсем нет. Чужие, далекие, блеклые снимки самих себя. Самые близкие незнакомцы. Так или иначе, злость, свалявшаяся в тугой ком и давившая на корень языка, выветривается вместе с остатками пива, и он покорно возвращается в состояние тупой кататонии. Билл здесь. Это здорово. Должно быть. — Я тоже хочу… ну, знаешь. Нас. Ложь — или не совсем — или вовсе нет; он ничерта не знает и ни в чем не уверен, но Билл улыбается. По-настоящему — ярко, всем лицом, почти как до. Может, у них и правда получится.

***

Вещь, которую Эдди узнает о Ричи: он действительно помешан на конспирации. На теориях заговора. На секретах. Будто его хобби — сборка шкафов, в каждом из которых прячется по скелету. У каждого из которых по коту в мешке. — Да ты гонишь? Эдди замирает на пороге кабинета — собственного, между прочим, — и непонимающе хмурится, переводя взгляд с хохочущего Ричи на Адриана, закинувшего ноги на парту. В любой другой день он бы отчитал Меоллона — наверное — ну или как минимум поразился демонстрируемым акробатическим способностям, однако сейчас верх берет его тревожно-параноидное я. — О чем разговор? Адриан дергается и убирает стопы под стол. Это хорошо. Ричи, привалившийся плечом к шкафу, оборачивается, смотрит на него — долго, в задумчивой растерянности, с застывшей на лице мягкой улыбкой, — и Каспбрак едва не роняет выскальзывающий из пальцев учебник. Это плохо. Очень. — Адриан рассказывал о том, как Донатан ругается по-испански. Во время тет-а-тетов. Если ты понимаешь… — Это точно не то, о чем я говорил! — А что, он этого не делает? — Ричи возвращает внимание Адриану, гневно пялящемуся в ответ. — А мне-то откуда знать? Они спорят о чем-то — невербально, вскидывая брови и раздувая ноздри, — и, наверное, в любой другой день Эдди нашел бы это смешным. Ну или как минимум забавным. Однако сейчас его мозг зависает на этапе снятия скринсейвера в виде Тозиера — большого, широкого, с Плечами и Челюстью, занимающего едва ли не треть свободного пространства и играючи похлопывающего дном гостевой кружки по ладони. Это отвратительно. — На самом деле… — продолжает Адриан тихим и вкрадчивым голосом, сопровождаемым мстительным взором, направленным на явно веселящегося Ричи, — я говорил о том, что… — …что Донни Дарко уже заждался кое-кого в кафетерии, — Ричи отлипает от шкафа так же быстро, как триумфальная ухмылка Меллона сменяется раздраженным фырканьем. Хотя тот не спорит. Лишь молча поднимается с места и огибает застрявшего в проеме Эдди, бормоча под нос что-то про сраного кролика, который явится тебе в кошмарах. — Ну и… что это было? — уточняет Каспбрак, оборачиваясь, когда спина стажера скрывается за поворотом на лестницу. Ричи щурится — один глаз больше другого; линия рта надламывается по краям, изгибается вверх, асимметрично и совершенно уникально. В любой другой день Эдди не заметил бы ничего из этого. Ну или как минимум запретил бы себе таращиться. Однако сейчас он заново привыкает к запылившемуся за неделю образу, и Бев в его голове напоминает о том, что иногда он думает слишком много, и — ладно. С этим можно работать. — Если бы я знал, — расплывчато отзывается Тозиер, опускаясь в кресло для посетителей и салютуя пустой кружкой. — Кофе? — Будто сам не умеешь пользоваться этой штукой, — Эдди забирает чашку — их пальцы почти соприкасаются, но только почти — обходит стол и присаживается перед кофемашиной, вводя забитую в мышечную память комбинацию кнопок и изо всех сил игнорируя растекающееся в груди тепло. Просто неплохой день. И предвкушение порции американо. Всего-то. — Но позволено ли мне? — он оглядывается на Ричи, драматично охающего в кулак. — Неужели это привилегии особого уровня близости? Межреберный жар почти достигает критической отметки. Эдди закусывает растягивающиеся помимо воли губы и не движется с места — только кивает в сторону задвинутой на край стола банки. Со вздохом, настолько же обреченным, насколько фальшивым, Ричи покорно лезет в карман за многострадальным Вашингтоном. Где-то на фоне искаженный радиоприемником голос Бет озвучивает сводку последних школьных новостей. Кофемашина коротко сигналит о готовности. И так все приходит в норму. Его снова много — так много, что в какой-то момент Эдди перестает удивляться. Может, и не начинает. На ланче во вторник и на внеочередной планерке в среду, когда Ричи опять подсаживается к Бену, и это ближе, чем раньше, но в то же время дальше; где-то между, в перерывах, с нелепыми шутками под плеск кофе в гостевой кружке и шелест хмурого Джорджа, с новой веткой писем под темой курсы повышения мемофикации, где Эдди ждут ссылки на r/ihadastroke (он совершенно бессовестно прыскает почти с каждой картинки, набирая в ответ это так не смешно и получая закономерное зато теперь ты знаешь, куда сливать лучшие перлы из худших эссе). Ричи опять везде, и это ощущается до странного нормально. Тем страннее воспринимается его отсутствие — например, на сборах клуба дебатов. — Так значит, мистер Тозиер? — шепчет Адриан в паузе между раундами. Потому что теперь он тоже посещает тренировки — с полунамека Билла и только-заикнись-о-сраном-тимбилдинге-и-я-за-себя-не-отвечаю-согласия Эдди. — Каспбрак, вообще-то, — откликается он, склоняясь над ежедневником. — Сделай МРТ или уточни запрос. Эдди находит фамилию Гордона. Пишет: это были аргументы или флирт с Рипсом? Пишет: выяснить. Зачеркивает последнее. Зачеркивает остальное. Ставит плюс-минус. Адриан закатывает глаза — Эдди не нужно смотреть, чтобы знать. — Я имею в виду, у вас какая-то сделка? Он платит вам за кофе? И что за язык жестов, — Меллон повторяет «бросок в корзину», и Эдди передергивает от неправильности происходящего. — Какие-то масонские приколы? О мой бог, думает Каспбрак, устало щипая себя за бровь. Какое, нахрен, масонство? А затем: или все-таки да?.. И еще: я придушу их обоих. В ежедневнике напротив фамилий Абры и Линды, около двойной стрелки и перечеркнутых вопросов значится обведенное в круг Адриан. Потому что — очевидно — каким-то образом он сумел пресечь завязывающийся конфликт на корню, выдав спич на тему уважения через призму феминизма, внутренней мизогинии, издержек стереотипного мышления и пары других терминов, не известных Эдди до сегодняшнего дня. Да так, что обе сформулировали по пять аргументов за раунд. Без личных оскорблений. И почти не испепеляя друг друга взглядами. — Я медленно травлю его мышьяком. Не перестанешь лезть куда не надо — налью и тебе. — Что насчет… простого кофе? — Нос не дорос. Заслужишь — посмотрим. Уголок губ Меллона изгибается в полуулыбке. Он послушно кивает, поправляет очки, протягивает ладонь — по-деловому и до одури пафосно. — По рукам. — И больше не повторяй тот жест. Никогда. Адриан кивает снова, но щурится. Изучающе, почти испытующе, до колючих мурашек под кожей и встречных вопросов к самому себе. Эдди не реагирует. Эдди прислушивается к Бев в своей голове и концентрируется на настоящем. Эдди думает о стабильности. О кофе в гостевой кружке и медленно пополняющейся банке на углу рабочего стола. Он разрывает рукопожатие и отстраненно регистрирует воспоминание о подобном — том, что растаяло в темноте балкона в актовом зале. О последнем прикосновении обычно чересчур тактильного Ричи, вернувшегося в его стабильное настоящее целиком и полностью, за исключением… Что ж. Это подождет. Или перетерпит. Ему и так есть с чем работать.

***

В этом четверге нет ничего необычного. Кроме того, что он должен был провести его в кабинете мисс Мун. По традиции, которую самолично нарушил на прошлой неделе, браво, отличная работа, придурок. В общем и целом, день рождения Эдди мало чем отличается от любого другого дня в году. По крайней мере теперь, когда он один, без Сони и ее фирменного праздничного десерта. Казалось бы, обычный торт — бисквит, сыр да какао, — но за пять лет у него ни разу не вышло повторить ее успех даже при содействии Бев во времена их сожительства. Выходило вполне сносно, очень даже вкусно, почти идеально, но не то. Что-то было не так, и это что-то не поддавалось осмыслению и неизменно ускользало с невесомым кофейным флером разочарования. В какой-то момент он бросил попытки. Отмахнулся, как очередного тоскливого призрака. Невелика потеря. В школе по этому поводу тоже особо не бушуют. Эдди старается скрывать персональную информацию от детей, с вымученной благодарностью принимает скромные поздравления от близких коллег и друзей, и на этом все заканчивается. Наступает новая ноябрьская ночь, за ней — новое ноябрьское утро, жизнь продолжает закручиваться в спираль и уносит его в поезде, движущемся в один конец. Это часть стабильности. Это то, к чему он привык. И, наверное, прошедшие с начала учебного периода месяцы должны были отучить его от привычки полагаться на чертову стабильность. Однако. — До-о-о-оброго утра всем слушателям, и — да, я знаю, что мы только что пережили четвертый урок, с чем я вас, кстати, и поздравляю! Эдди отрывает голову от подпирающей ее ладони и косится на приемник. Оценивает собственные силы на преодоление пути до вшитого в стену регулятора громкости. Вздыхает. Возвращается к учебному плану, развернутому на весь экран монитора. — А еще я поздравляю… что? Не сейчас? — по ту сторону микрофона раздается невнятное шуршание; Бет обменивается с кем-то парой реплик, и Эдди не слышит собеседника Рипсом — зато слышит, как она скептически мычит, прежде чем зашуршать чем-то снова. — Оки-доки. Что ж, сейчас в эфире Дерри Хай прозвучит песня на заказ. От… — да-да, я поняла — хм, одного человека для другого. Как бы то ни было — наслаждайтесь, пока всевидящее око цензуры не добралось до нашей рубки! Я вернусь быстрее, чем вы успеете заскучать. Пространство кабинета заполняется незатейливым электронным мотивом, заставляющим его окончательно отвлечься от работы. Это едва ли похоже на стандартный плейлист школьного радио — потому что стандартный плейлист школьного радио больше напоминает сборник несложившегося поп-рокера лет тридцати-с-мелочью. Эдди искренне верил, что Ричи так горел идеей забить пост руководителя именно ради этого. До сегодняшнего дня. До детка, спускайся ниже, ведь я и сам не высок, до я всегда подхожу, потому что мне не нужно втискиваться, до пришла твоя очередь управлять моим джойстиком, суч-…  — И-и-и-и это самое подходящее время и место для того, чтобы передать от одного человека другому наилучшие пожелания и успехов на пути… что здесь написано?.. — Бет снова заглушает микрофон, и в эфирной дыре раздается ватное стоя я пять и восемь, но голос на все шесть и пять, — э-э, принятия драмы. Что бы это ни значило. — Да вы, блять, издеваетесь, — шипит Эдди, медленно поднимаясь из-за стола и решительно направляясь к выходу под спорно-напевное пусть я метр с кепкой, но зато при деньгах. Он прикончит этого засранца. Засранца ожидаемо не оказывается в своем кабинете. Каспбрак пару раз вхолостую дергает за ручку запертой двери и раздосадовано фыркает, отступая вглубь коридора. Сам он на удивление не испытывает злости — в основном раздражение, зудом засевшее в основании шеи и покусывающее кончики пальцев, но не злость. Возможно, причина одного в отсутствии другого. — С днем рождения. Он вздрагивает и разворачивается к Стэну, попивающему чай у стенда с объявлениями. Студентов в поле зрения не наблюдается — в это время они обычно тусуются в столовой, и Эдди не мог бы быть счастливее. — Бев сказала? — Эдди вздыхает и подходит ближе, стараясь не прислушиваться к несправедливо заедающей мелодии. В прошлом году в это же время они со Стэном едва ли продвинулись дальше передаваемых друг другу улыбок в приемной Риты Мун. В этом он улыбается и хлопает Эдди по плечу, что на языке Уриса означает крайнюю степень привязанности. Или исключение в честь особого случая. Эдди, в принципе, устраивают оба варианта. — Догадался, — хмыкает Стэнли, кивая на приемник над ними. — Какие планы? — Не сдохнуть и не сесть за предумышленное убийство, — Каспбрак поджимает губы, жалея об оставленной на столе кружке с кофе. — Я не праздную, если ты об этом. Урис щурится, но Эдди отвлекается на выруливающего из-за угла Дона. Погруженный в пересчет сложенных в стопку работ, тот замирает и вскидывает лицо, отрешенно пялясь на радиопередатчик. — Что за черт? — бормочет он, переводя взгляд на Эдди, который лишь отмахивается и сдавливает переносицу. — Кажется, кому-то не помешает расслабиться, — Стэнли легонько поддевает его локоть и снимает очки, заправляя их в нагрудный карман рубашки. — Как насчет винилового вечера в субботу? Винил — это хорошо, рассеянно думает Эдди, однако ответить не успевает. Где-то в противоположном конце коридора громко хлопает дверь, и мимо них по направлению к лестнице проносится разъяренный Билл, рычащий что-то о гребаном Тозиере и его гребаной репутации. — Возможно… кое-кому потребуется более интенсивная терапия, — замечает Каспбрак, когда с запозданием в пару секунд на тех же ступенях мелькает фигура откровенно паникующего Бена. Стэн невнятно мычит и делает глоток чая. — Надеюсь, Ричи успел свалить из рубки. — Надеюсь, нет. — Я угарно-компактный милый паренек… Выросший в проходе Адриан замирает под обращенными на него взглядами и роняет себе под нос недопетое мелкий король, мама, эй. — Серьезно? — Эдди закатывает глаза одновременно со щелчком резко сменяющейся песни. Иррациональная досада скребет где-то в горле, и он кривится, умоляя здравый смысл дотянуть до новой порции кофе. Меллон поводит плечами и с вызовом вскидывает подбородок. Приваливается к стене рядом с пустившим корни в пол Доном. Скрещивает щиколотки, засовывает руки в карманы брюк. — А что такого? Эта песня положительно влияет на мою самооценку, — он коротко подмигивает в никуда, но успевает бегло зыркнуть на Хагарти. — К тому же — не то чтобы она не была правдивой… — Фантастика. Спасибо за никому не нужную информацию, — Каспбрак щелкает челюстью и шагает назад, — а я, пожалуй, вернусь к работе. В разгар рабочего дня. На своем рабочем месте. — Все-таки подумай о моем предложении, — бросает Стэн ему вслед, слегка приподнимая кружку и отступая к учительской, — насчет субботы. Эдди кивает, не находя во внутреннем хаосе ресурсов на более или менее вербальный ответ, и ныряет за дверь каморки с видом на мусорку у крыльца. Стэнли удаляется восвояси, насвистывая приевшийся мотив канувшей в цензурный котел песни. Дон неуверенно глазеет по сторонам и растерянно прислоняется к косяку. Косится на недосчитанные работы в руках. Разочарованно вздыхает. — Что вообще происходит? — Не думаю, что это известно хоть одному живому существу, — фыркает Адриан, шаркая ботинком по кафелю, — но, кажется, у кого-то намечаются веселые выходные. — А у тебя? Меллон поворачивает лицо и усмехается, лениво изучая профиль Дона. — А что, есть предложения? — Э-э… да я… просто интересуюсь, ну, знаешь, — Хагарти хмурится и чешет бровь. Проводит языком по губам. Зачем-то снова смотрит на умолкший приемник. — Я уже обещал помочь Сейди с… хм. Вообще, мне пора — сочинения и… Невнятно взмахивая зажимаемой стопкой бумаг, Дон отрывается от стены — слишком резко, едва не теряя равновесие, — и уходит в том же направлении, откуда явился. Адриан стонет сквозь зубы и наблюдает за ним до тех пор, пока ссутуленная фигура не скрывается за поворотом. — Что ты такое? — шепчет он, нерешительно оглядываясь на дверь кабинета, почти вибрирующую от раздражения Каспбрака. — Что это такое? Тишина отвечает ему внезапным звонком, ознаменовывающим начало очередного свободного периода. Адриан решает, что читальный зал — не худшая альтернатива для его проведения. Не найдет ответы на вопросы — так хоть попялится на горячего библиотекаря.

***

Если бы у Эдди спросили, как он оказался в этом положении, он бы посоветовал пойти заняться своими делами. В первую очередь потому что он и сам понятия не имел, какого хера здесь творится. — Так, еще раз — и без резких движений! На счет три. Один… два… — Почему мы вообще слушаемся какого-то хореографа? — Каспбрак зыркает на мистера Ради-христа-зовите-меня-просто-Джейкоб-Эппинга, удобно усевшегося на краю сцены и развернувшегося к занявшим все остальное пространство парочкам учеников. И не только учеников. — Откуда у нас в принципе хореограф? — шепчет Ричи, елозя лопатками по дощатому настилу. Рубашка с россыпью восклицательных знаков выправляется из брюк, задирается чуть выше, являя узкую полоску кожи над поясом. Эдди правда старается не таращиться. — А мне почем знать? — Ты же тут работаешь уже, типа, лет сорок?.. — Мне всего сорок, кретин… — Эй, вы двое! — Джейкоб машет рукой, привлекая их внимание, и указывает на вовсю приступивших к заданию студентов. — «Три» уже было!.. — Рад за вас, — бубнит Эдди, находя в тени кулис тихо перешептывающихся Бена и Беверли. — Напомните, на кой черт нам это делать? — Для сплочения духа, — гордо заявляет Бен. Марш согласно кивает и накрывает его ладонь своей. — Вы, как руководители конфликтующих клубов, должны подать лучший пример и продемонстрировать… — Если он скажет тимбилдинг, я подмешаю пурген в кофе Билли, — шепчет Тозиер. Эдди приходится закусить губу, чтобы не прыснуть. — …каким действенным может оказаться тимбилдинг. — О нет, — Каспбрак округляет глаза и смотрит вниз — на лежащего перед ним Ричи с медленно расползающейся кляксой широкой улыбки. — О да, — тянет тот, цокая, когда Эппинг выразительно кашляет и постукивает кулаком по доскам. — Ладно, Спагетти. Быстрее начнем — быстрее кончим, ага? Он поигрывает бровями, и Эдди думает: вот же мудила, но Джейк кашляет снова, и у него не остается другого выхода. — Только попробуй опять меня уронить, — шипит он, позволяя Ричи упереться ногами в нижнюю часть своего торса, — и я сделаю это с тобой. — Горячо, — одними губами проговаривает Тозиер. Эдди проводит большим пальцем по внутренней стороне его стопы, и Ричи фыркает, закрывая рот. — Боже, хватит, ты — ты же знаешь, что если мы поменяемся, я просто растекусь по тебе ко всем чертям. Неправда, думает Эдди, мгновенно хмурясь и требовательно вытягивая руки вперед. — Не заставляй меня проверять. Ричи не спорит. Только хмыкает — беззвучно, будто самому себе — и соединяет их ладони, на пробу шевеля пальцами ног напротив его нижнего пресса. — Тогда заставь этих ребят работать. И с этим он тянет Каспбрака на себя, лишая возможности ответить. Эдди сжимает челюсти, сжимает его руки, вытягивается в струну и шумно выдыхает сквозь зубы, стоит ступням оторваться от земли. Не так уж и сложно — должно быть не так уж и сложно, по крайней мере, для такого фанатика планки, как он; вот только между ним и полом — три фута в виде нижних конечностей Тозиера, и боже, дай ему сил — а лучше им обоим. Во второй раз все действительно выходит неплохо. По крайней мере, он держится на весу уже с треть минуты, что почти в четыре раза дольше предыдущей попытки, закончившейся обрывочными хватит меня щекотать, говнюк, и надеюсь, это чистые носки, и не делай, блять, такое лицо, а затем — отбитыми коленями и сдавленным хихиканьем Ричи. Сейчас лицо Ричи — сосредоточенное, чуть покрасневшее от напряжения, с разметавшимися по настилу волосами и слегка съехавшими на лоб очками — прямо под ним; их пальцы переплетены, и каждый вздох Эдди отзывается дрожью в коленях напарника, но — у них получается. Без особого крена и излишнего пыхтения, весьма достойно, если верить одобрительному мычанию петляющего между рассыпавшимися по сцене группами Джейкоба, и почти безболезненно. До тех пор, пока Эдди не думает о том, как давно они не касались друг друга — действительно, по-настоящему, — пока эта мысль не воспламеняет его нервные окончания, пока ладони не начинают гореть от трения, пока Ричи не поднимает взгляд вверх — прямо на него — и Эдди вдруг не может дышать. — Что? У меня тушь потекла? — криво хмыкает Тозиер, и Эдди думает: я плюну прямо в твой грязный хлебальник, а потом: о господи, какая мерзость, и следом: что за нахрен, потому что по его шее ползет жар — тот же, что ползет по предплечьям от их соединенных ладоней, от чуть вихляющих локтей Ричи, от его распластанных по полу Плеч и вычерченной натугой Челюсти, от однобокой трещащей по швам полуулыбки и горящих в обрамлении темных кругов недосыпа глаз. Это как смотреть на солнце — завораживающе, невыносимо, больно до жгучей рези. Солнце просачивается под его кожу, плавит набрякшие от надрыва вены, и Эдди — Эдди не может. Он отворачивается, бегло жмурится, смаргивая морок и белые точки — и тут же невольно распахивает рот. — Ты довольно… сильна для кого-то, кто… ночует в библиотеке. В паре ярдов от них Линда ловко балансирует на вытянутых ногах Абры, перенося вес на руки, когда Стоун начинает уставать, и возвращаясь обратно, стоит той едва уловимо кивнуть. — А у тебя неплохая координация для… уф-ф… прогульщицы физкультуры, — Абра фыркает и сдувает со лба челку, на что Халлек только смеется — напряженно, но достаточно звонко, чтобы создать видимость непринужденности. — Каблуки, дорогая. Тебе… стоит попробовать. — Не раньше, чем ты выберешь в качестве чтива что-то… потолще «Космополитан». — Это «Вог», — Линда закатывает глаза, но улыбается — без издевки, с чем-то средним между ехидством и искренним интересом. — Вызов принят. — Как скажешь, — Абра задирает подбородок — насколько это возможно в лежачем положении с удерживаемым над собой человеком, — после чего хмурится и тихо усмехается. — Руки жать не будем. Потому что — ну… — Да, — кивает Линда, чуть разводя их ладони — и едва не падая следом. Равновесие удается сохранить лишь чудом; они обе замирают на мгновение и беззвучно облегченно хихикают из-за нелепости сцены. Эдди заставляет свой рот закрыться. Поворачивается Ричи, точно так же поворачивающемуся к нему. Тот морщит нос, пытаясь поправить очки без помощи рук. Эдди кажется, что это мило. И что у него температура. — Так мы, типа, добились, чего хотели? — Тозиер снова косится на все еще переговаривающихся девушек и поджимает губы. — Миссия выполнена, и все такое?.. — Выполнена, — вставляет выросший из ниоткуда Джейкоб, награждая его подозрительно довольным оскалом. — Тренинг почти закончен. Осталась только одна вещь… Он прокашливается и выпрямляется, окидывая взором сразу всех, и Эдди это совершенно не нравится. Это — и то, как ширится его ухмылка. Эппинг прищелкивает пятками и набирает в грудь побольше воздуха. — А теперь убираем руки! — Какого х-… Чужие ногти вонзаются в кожу на тыльной стороне ладоней, и Каспбрак шипит, зыркая на Ричи — который, в свою очередь, зыркает на озирающегося Джейка. — Какого черта, приятель? Мы что, на пробах в сраный дю Солей? — Ай, не преувеличивай, — отмахивается Джейкоб, параллельно выкрикивая что-то подбадривающее в сторону Брэдли и Горди, — кое-кто делает успехи! Он кивает левее — туда, где Кэрри смело вытягивает сжатый кулак, победно улыбаясь на хохот Бет под ней. — Эй, вы, Бетмэн против Супермена! — Тозиер вновь фыркает, но налипшие на лоб волосы не поддаются, заставляя его разочарованно скривиться. — Я думал, суть тренинга в выборе напарника из другого клуба, а не лучшей подружки!.. — Ну, я вообще пришла сюда с радио, так что назовем это исключением, — Рипсом дергает плечами, удерживая руки достаточно высоко для того, чтобы подстраховать Уайт. — Да уж, и почему тогда вы в паре с мистером Каспбраком? — вставляет Халлек, и Эдди задыхается от гнева — а потом теряет дар речи вовсе, потому что Абра хохочет, выпускает одну руку Линды, прикрывает рот, но и не думает успокаиваться. Засранцы, думает он, в отчаянии вскидывая голову и встречаясь взглядом с посмеивающимся Беном. Я окружен засранцами. — А ты почему не участвуешь? — Эдди пыхтит и хватается за запястья Ричи сильнее — так, на всякий случай. — Как со-руководитель. — О! Ну, у меня нет партнера, — Хэнском мнется на месте, косится на Бев, лукаво усмехается в ответ на вопросительно вскинутые брови. — Разве что миссис Марш?.. — Ну уж нет, меня в это не вплетайте! Я вообще пришла снять мерки для костюмов, — она взмахивает концом свободно повязанной вокруг талии швейной рулетки и едва уловимо льнет ближе к Бену, отзеркаливая его прищур. — К тому же мы, вроде как, и так неплохо ладим, да?.. — Мерзость, — бормочет Ричи, предпринимая очередную бесплодную попытку избавиться от залезшей под оправу очков и щекочущей глаз прядки. — Признай, Бенни, ты не выбрал меня из страха интимной близости. Рука в руке, глаза в глаза — и как тут не влюбиться… Бен хохочет и кивает, но смотрит на Эдди. Эдди ненавидит это так сильно. — Что за чушь ты несешь? — шипит он, вдавливая ладонь Ричи — что, очевидно, оказывается стратегически провальным способом отмщения. От неожиданности она уходит вниз — и в сторону — и Эдди не успевает перенести вес на оставшуюся руку, летит следом, заранее болезненно жмурясь и закусывая удивленное ох-х-х вместе со щекой до тяжелой соли на языке. Но боль не наступает. Вместо нее он слышит щелчок собственного колена, приземляющегося на пол до странного плавно, ощущает мягкое давление на плечи и бедра, а еще тепло — много, много тепла, самый настоящий жар, окутывающий целиком, с головы до стоп. Он смотрит вниз — на свое несчастное колено, вписавшееся аккурат между расставленных ног Ричи, потом вверх — на свои же руки, упирающиеся в широкую часто вздымающуюся грудь, и повыше — на бледное лицо с лихорадочно сверкающими глазами за запотевшими от их совместного дыхания толстыми линзами. — Добрый день, — хрипло отзывается Ричи, убирая одну ладонь с его бицепса и отщелкивая очки на лоб. Без них он кажется совсем потерянным, открытым — и каким-то покоряюще уязвимым. Эдди это не нравится. — Хотите поговорить о боге? — Что? — выходит нервно, надсадно, с истерическим смешком, булькнувшим в горле и провалившимся в желудок, тревожно сокращающийся напротив горячего тела. — Я имею в виду… это было близко. Тозиер косится куда-то в область паха, мычит, возвращает очки на место, ерзает. Его зрачки нелепо широкие. И от него приятно пахнет — мылом, заправкой для маркеров, чем-то древесным. Смешок в желудке Эдди скользит глубже, разрастается, тянет — пугающе, приятно, пугающе приятно, — пока Ричи не откидывает голову назад, выискивая взглядом сгибающегося от хохота Бена. — Я бы на твоем месте не смеялся! Мне, между прочим, чуть не отбили то, что я столько лет берег для тебя… — Не переживай, — отсмеивается Хэнском, утирая ресницы и подходя ближе. — Я буду любить тебя любым. Он протягивает руку — очевидно, для Эдди; вот только Эдди едва ли когда-либо чувствовал себя более невидимым. Что, разумеется, несусветная глупость, боже, о чем он вообще, и какого хера он разлегся? — Как благородно, — Ричи кряхтит, принимая ладонь Бена следом и отряхивая штаны перед тем, как выпрямиться и боднуть Хэнскома локтем. — А как же Бев? — И кто я такая, чтобы препятствовать истинной любви? — вздыхает она, смахивая несуществующую слезу. В этом ничего забавного. По крайней мере, Эдди так считает. И, наверное, данное мнение весьма непопулярно, если учесть прыскающего в кулак Джейка и откровенно веселящихся Бена и Ричи. Что ж. Плевать. Проще всего не думать об этом вообще. В любом случае ему есть чем… — Ну так… мы можем слезать, или как? Линда пытается выглядеть откровенно скучающей, но растрепанная прическа и скрипящие зубы выдают ее с потрохами. Дождавшись покровительственного кивка Эппинга, она хватается за предплечья Абры — и неслабо, судя по шипению Стоун, — соскакивает на землю и достает вездесущее зеркальце из заднего кармана джинсов. Абра молча садится и шнурует кеды. Будто и не было доверительной близости и разделенного на двоих смеха. Будто мир с его привычным укладом не сошел с путей за последние пять минут. — Эй, — он вздрагивает и оглядывается на Бев, осторожно касающуюся его плеча. В плавном изгибе бровей искреннее беспокойство и извечное все-будет-хорошо. Эдди тошнит. Наверное, просто слегка укачало. — Ты в порядке? — В полном, — бормочет он, поддевая кончик носа и бросая взгляд на перешептывающихся в обнимку Ричи и Бена. — Жаль только потерянного на эту хрень времени. — Я бы не назвала его потерянным, милый. Марш смотрит куда-то мимо, за спину Эдди — и он разворачивается, отрешенно наблюдая за тем, как Халлек со вздохом заканчивает с прической и страдальчески поджимает губы. А затем вдруг вытягивается и подает руку Абре, без лишних слов помогая ей подняться и так же безмолвно отходя к противоположному краю сцены — туда, где тусуется большая часть драмкружка. Абра хмурится, но лишь на мгновение, пока Бет не вовлекает ее в разговор о чем-то, что разглаживает складку меж бровей. — Иногда вещи меняются… неуловимо. Неочевидно на первый взгляд, — Бев похлопывает его по руке, развязывает узел мерной ленты, прикладывает ее к груди Каспбрака — от плеча до пояса, — но это происходит. — И какого черта это значит? — Эдди послушно расставляет локти, позволяя обхватить себя лентой. — И какого черта ты делаешь? — Слишком много вопросов, — цокает она, многозначительно хмыкая перед тем, как намотать рулетку на свое запястье. — Ты знал, что у вас с Бет удивительно схожие параметры?.. — Ну все. Достаточно унижений на сегодня! — он вскидывает ладони и пятится, закатывая глаза на звонкий смех Бев и замечая рассеянную улыбку Ричи. Тот разворачивается, но эта улыбка — не для Эдди, потому что Бен все еще доказывает что-то, уморительно размахивая руками, потому что вокруг дети, потому что у него раскалывается голова и ноет желудок. Кофе должен помочь. Или добить окончательно. Он не уверен, какой из вариантов предпочтительнее. Выражение лица Ричи меняется, но прежде чем увидеть это, Эдди решительно направляется к лестнице. В конце концов, сегодня пятница, его рабочий день официально окончен и неофициально в самом разгаре, а еще хренов кофе сам себя не сварит. И это то, с чем он должен работать.

***

Эдди никогда не считал себя наивным. Не с тем аттракционом лжи и безумия, в котором застрял на тридцать пять лет. С другой стороны, Стэн — самый честный человек на его памяти. Неудивительно, что он ничего не заподозрил. И весьма прискорбно. — …Что за херня? Вот он, на пороге — в легкой куртке и относительно приличном выходном свитере поверх вековой футболки с выцветшим логотипом Портлендского университета, со слегка влажными из-за вечернего тумана выбившимися из условного подобия укладки волосами, наспех выбритый и до смерти голодный, потому что послушать пластинки на языке Уриса означает еще и полноценный ужин из трех блюд в придачу. И вот Стэн — как всегда обезоруживающе опрятный и сияющий, в парадной рубашке с плотно застегнутыми на запястьях манжетами, с затаившейся в уголках губ лукавой улыбкой. А за его спиной — столпившиеся посреди гостиной люди. Коллеги. Друзья, чтоб их. Билл, Майк, Бен, Беверли и Ричи, мнущиеся с ноги на ногу и пихающие друг друга локтями, выглядящие так, будто вот-вот разорятся главным и единственным хитом Пэтти и Милдред Хилл. Они не разоряются. Стэн продолжает молчать и загадочно улыбаться. Вместо него голос подает неловко почесывающий в затылке Бен. — Эм-м… вечеринка не-по-случаю-дня-рождения, — Бев легонько пинает его по голени, и Хэнском охает, бросая на нее обиженный взгляд. — Что?.. — Я говорил Стэну, что это п-плохая идея, — вступается Билл, разводя руками и пытаясь спрятаться за Майком. Или это снова мнительность Эдди. — А чего такого? Ну выпьем вина, поедим т-… поедим, — Ричи шипит в ответ на шикнувшего Хэнлона и поддевает очки кончиком пальца. — Плюс пластинки. Чем не повод зависнуть у главного старпера этой компашки? — Завалился бы ты, — вздыхает Стэн, оборачиваясь к Эдди и наваливаясь плечом на дверь, отчего та распахивается шире. — Ну так… пройдешь? — Ты меня обманул, — ошарашенно шепчет Каспбрак, хмурясь и растерянно оглядывая озадаченно-приветливые лица, подсвеченные круглогодичной гирляндой. Урис цокает языком и поджимает губы. Усмешка прорезается наружу через ямку на левой щеке. — А вот и нет. Я обещал тебе виниловый вечер — и мое обещание в силе. Если ты, конечно, останешься. Поганец, думает Эдди, но желудок вдруг издает жалобный и весьма красноречивый звук, заставляющий Майка прыснуть в кулак, а его самого стыдливо залиться краской. Он молча переступает порог, стягивает с себя куртку, закатывает глаза на воодушевленное улюлюканье из гостиной — и не может справиться с проклятой улыбкой, ноюще отдающей в скулах. К черту. Здесь есть винил и вино. Остальное вторично. — Хэ-э-эй, Эр-Два-Дэ-Два, — Тозиер смеется и жмурится, сгибается едва ли не вдвое, помогая выскочившему из самой преисподней Лео удержаться на своей спине и зарыться мордой в растрепанные волосы, — я тоже по тебе скучал… — Это не его имя, — Стэн оставляет на журнальном столике принесенные из кухни бокалы для себя и Билла и приземляется на диван рядом с Денбро, либо не замечая, либо успешно игнорируя румянец последнего. Ричи фыркает, плюхаясь на противоположный край. Неловко выгибает руки, не позволяя Лео сорваться. Эдди думает, что это глупо. И мило. И что тозиеровских Плеч вполне хватило бы, чтобы усадить на них небольшую корейскую семейку. И что ему не стоит так налегать на вино после заблаговременно принятых антигистаминных. Наверное. Должно быть. Вероятно. — Кто ж виноват, что ты дал ему совершенно не запоминающееся, — Ричи чуть задирает голову и косит глазами вверх, на высовывающуюся из темной копны любопытную треугольную морду. — К тому же, он не жалуется. Так ведь, приятель? Лео чихает, чем вызывает всеобщий смех — и чертова улыбка опять растягивает губы Эдди, так что он прикладывается к бокалу, стараясь не думать о том, что этот кот едва ли проявляет признаки привязанности к кому-либо кроме Стэна. Или проявлял. Очевидно. Плевать. — Гуманитарии, — мычит занявшая кресло Бев, подставляя Урису ладонь для хлопка. Бен, пристроившийся на полу, открывает рот — и тут же закрывает, хмурясь и почесывая лоб. — Ну так… — Билл одергивает протянутую было руку, когда Лео недовольно шипит и подается назад, растекаясь по спине Ричи, — хм. Как дела в… д-д-драмкружке и клубе деб-… Он вздрагивает в ответ на коллективный стон и едва успевает поймать брошенную Майком подушку. — Только давайте не о школе, — Бев отставляет на пол бокал и вытягивает ноги, переброшенные через подлокотник. — Я ее, конечно, люблю, и все такое… — Лично я уже наслушался. И насмотрелся, — добавляет Хэнлон, зачем-то стреляя глазами в сторону Эдди, оккупировавшего кресло напротив Марш. — В смысле — я не против, но, пожалуйста, только в рабочие часы. — Хорошо говорить тем, у кого есть нерабочие, — бубнит Билл, залпом осушая свою порцию вина. — У тебя они тоже есть, — Ричи наощупь чешет Лео за ухом, и тот урчит так громко, что Эдди слышит его через стол. И как он это делает? — Просто ты чокнутый. — Я п-п-попрошу… — Я попрошу тебя вернуть подушку, — вклинивается Майк, ерзая на ковре и слегка морщась. — Мне не на чем сидеть. — Может, в следующий раз будешь думать, прежде чем разбрасываться вещами п-первой необходимости, — вскидывает бровь Денбро — однако в следующий момент Стэн тихо шепчет что-то ему на ухо, и подушка летит обратно в Хэнлона, а Билл стремительно удаляется на кухню с пустыми бокалами. — Мощно ты его… — Тозиер переводит взгляд с дверного проема на Стэнли, уважительно усмехается и выставляет большие пальцы. Лео пользуется ситуацией и занимает освободившееся сидение около Уриса, напоследок мазнув Ричи хвостом по подбородку. — И какое у Билли стоп-слово? Стэнли прячет усмешку в ладони, сгибается над ящиком с пластинками, но Эдди видит покрасневшие кончики ушей, и боже, это просто смешно. — Вот сам его и спрашивай. — Думаю, важно не слово… — тянет Бев, взмахивая рукой и мягко опуская ее на затылок Бена, — но кто его произносит… Хэнском смеется и смотрит на нее снизу-вверх. — Еще вина, милая? — Еще вина, дорогой. — Да ради всего, блять, святого, — бормочет Эдди, опрокидывая в себя остатки кислой жижи. Вино, вообще-то, не по его части. Было, по крайней мере — до знакомства с Марш, ну кто бы мог подумать. И все же, он привык отдавать предпочтение чему-то крепкому — ввиду предсказуемости результата — или пиву — по той же причине; вино же никогда не брало его в достаточной степени, зато награждало выдающейся головной болью с утра с плесневелым послевкусием в придачу. Однако сейчас Эдди все устраивает. Сейчас он ворчит не всерьез, а так, для проформы. Сейчас ему хорошо — и весело — и немного жарко в дурацком свитере, потому что время ускоряется и несется быстрее, чем он успевает ухватить его за хвост; потому что часть его друзей сваливает на кухню, но он устроился слишком удобно, да и Ричи несет какую-то чушь о недавно прочитанном сай-фае этим своим до жути обволакивающим голосом; потому что в нем где-то с полбутылки плюс застигнутый в середине периода полураспада кларитин, и притормозить было бы весьма благоразумно. — Та-да-а-а! — выкрикивает вдруг возникающая в проходе Беверли, щелкая по выключателю на стене и погружая комнату в полумрак. За ней в гостиную вплывает Бен с тремя бокалами, а за ним — Стэнли, и у Стэнли в руках гребаный торт, гребаный торт с гребаной свечкой, и Эдди кажется, что он готов закричать. Он не кричит. Только тянется к одному из принесенных фужеров и шумно прихлебывает, морщась, когда сжеванное недовольство едко прокатывается по корню языка. — Ладно, — он сипит и кашляет в кулак, пристально пялясь на водруженный прямо перед ним кусок бисквита в креме, подсвечиваемый одиноким колеблющимся огоньком. — Какого хера? — Это… хм. Бев рассказала мне о вашей маленькой традиции, — Стэн отступает к дивану и одергивает манжеты рубашки, — так что я решил попробовать и… — Традиция давно в прошлом… и я не об этом, — глаза начинают слезиться, так что Эдди смаргивает и упирается локтями в колени, с силой проводя ладонями по лицу. — Что насчет всей этой не-по-случаю-дня-рождения-хрени? — А это не по случаю дня рождения, — Бен оглядывается на Беверли и шаркает ступней в носке по паркету, — мы отмечаем… — То, что нам всем удалось собраться! — вступается Бев, хлопая усевшегося на подлокотник дивана Билла по спине, отчего тот крупно вздрагивает и переползает на сидение. Эдди хмыкает и выпрямляется. — Отлично. Значит, мне не придется задувать эту дичь? — Перестань играть в мудака и загадай блядское желание, — Ричи швыряет в него скомканной салфеткой через стол, но попадает в торт. Каспбрак добирается до нее быстрее, чем пламя, и кривится, стискивая шарик из тонкой липкой бумаги пальцами. — Я не играю в мудака, я просто… пытаюсь понять, что происходит. — Чувак, — Майк откидывается назад, упирается затылком в тумбу с проигрывателем и смеется, — вот нафига ты все усложняешь? — Это не я все усложняю, — возмущенно заявляет Эдди, рассекая воздух ребром ладони. — Я как раз-таки хотел бы, чтобы все было проще… — Как скажешь, Треккис, — фыркает Ричи, звякая зубами о кромку бокала. Эдди закатывает глаза, поджимает губы и бросает салфетку обратно, невольно подаваясь вперед. — И что тебя не устраивает? Все достаточно просто. Или это зависть, Фанат Звездных Войн?.. — Ебаный Иисус, — бубнит Билл, отпивая вино у Стэна, — только не снова… — Да, ребят. С прошлого раза прошло сколько, две недели? — Бен устало опускается в кресло и обнимает усевшуюся сверху Бев за талию. — Не уверен, что переживу очередной спор о величайшей вселенной всех времен. — Минуточку! — Ричи отставляет бокал и поддевает очки, рассеянно почесывая за ухом запрыгнувшего на колени Лео. — Речь шла о лучшей космической вселенной, но не о величайшей среди созданных… Эдди стискивает переносицу и исподлобья косится на Хэнскома. — Да, потому что — очевидно — разница огромная. — О, ну так просвятите же нас, — Бев закидывает ногу на ногу и устраивается удобнее на коленях мужа, — какая вселенная надерет зад им обеим?.. — Легендариум. Их голоса сталкиваются унисоном где-то в середине комнаты, рикошетят от стеклянных стенок посуды, звенят в повисшей тишине, на фоне которой The Beach Boys шепчут о калифорнийских грезах. Эдди ловит взгляд Ричи — или это Ричи ловит взгляд Эдди — в любом случае, один из них улыбается до складок-кругов на воде, и другой не может сдержать собственной улыбки. — Невероятно, — гудит Майк в бокал, и Стэн согласно цокает, рассматривая вино на просвет. — Да уж… странно, что не «Сумерки»… — Пошел ты! — Ричи резко выставляет палец в его сторону. Лео издает испуганно-недовольный звук и спрыгивает на ковер. — Команде Джейкоба слова не давали!.. — Я не говорил, что я в команде Джейкоба, — стонет Стэн, сползая ниже и проезжая коленом по бедру застывшего Билла. — Они оба те еще кадры. Но Джейкоб кажется… надежнее. — Ага, особенно со своим паркуром со скалы и топлес-дефиле в любую погоду. Сама надежность. — Да и какая с ним может быть романтика? По пиву в гараже? — Бев ерзает в руках Бена, откидывает голову ему на плечо и вздыхает. — Из Эдварда джентльмен получше. Правда, милый? — Ну не знаю, — бормочет Бен, рассеянно перебирая рыжие пряди. — У Джейкоба есть байк… Бев выпрямляется и награждает его разочарованным взором. — Я подаю на развод. — Нет, не подаешь, — фыркает Хэнском, со смехом притягивая ее обратно. — Бильбо, не разочаровывай меня так, как это сделал Мистер Секси Трудовик, — Ричи перегибается через Стэна и ерошит волосы Денбро. Тот лениво уворачивается и щипает себя за бровь. — Ну-у-у… Эдвард и правда… интереснее. Как п-персонаж… — Так и знал, что на Хэллоуин ты был не Дракулой, хренов Апотамкин, — Майк снова швыряет в него подушку, но Стэн перехватывает снаряд и прижимает к груди. — Майки… — Ричи притворно охает и прикрывает ладонью рот. Очки соскальзывают на кончик носа. — За что ты так с нами?.. Хэнлон разводит руками и усмехается. — Я живу на ферме. Ты ожидал от меня другого выбора? — Я ожидал, что у тебя есть вкус.  — Вкус — вещь субъективная, — примирительно замечает Бен, тут же получая легкий пинок по щиколотке от Бев. — Для того, чтобы считаться субъективной, она все еще должна быть. — Мне к-кажется, вы отнеслись к воп-просу слишком с-с-серьезно… — А мне кажется, нам нужен решающий голос, — Ричи хлопает себя по коленям, выпрямляется и качается вперед. — Эдс? Он цепенеет с лицом, вытянувшимся от удивления. Кажется, они все выглядят примерно одинаково — все, включая Каспбрака с пальцем, замершим у губ, и фантомной терпкостью бисквита на языке. Чертова свечка успевает оплавиться на треть, огонек трепещет и двоится, расслаивается на копии, и копии, и копии, и Эдди думает: этого не может быть. Словно ему снова тринадцать — или двадцать пять — или тридцать один; словно знакомый до боли аромат просачивается сквозь щель под дверью гаража и манит на кухню, где Соня — домашняя, теплая, улыбающаяся с извечной необъяснимой грустью — сутулится над столом, сосредоточенно присыпая слой крема какао-порошком. Словно завтра все вернется на круги своя, и жизнь станет проще и понятнее, и он получит ответы на все вопросы, и ничто не сможет потревожить его вновь. Словно призрак этого завтра обнимает его со спины, жмется к плечу, оглаживает лопатку, дышит теплом в покрытую мурашками кожу, шепчет: с днем рождения, Медвежонок. Я люблю тебя. Стэн прочищает горло, выдергивает его из лап хрупкого миража, смотрит так, как смотрит только он — внимательно, изучающе, вглубь, до самого дна. — Это… неплохо? Эдди не знает. Ему, вообще-то, плохо — и хорошо тоже — и так горячо и тесно в груди, что он почти тянется за ингалятором, оставленным дома, шатко вздыхает, оглядывается на Беверли — и Беверли распахивает глаза в неверии, потому что она понимает, ну конечно, она понимает. — Как… что ты туда добавил? — тихо уточняет она у Стэна, пока Эдди пытается выбраться из лабиринта пыльных воспоминаний и соскрести свой размазанный по рецепторам голос. Урис хмурится и отставляет бокал подальше. — Все по стандартному списку. Яйца, савоярди, кофе, маскарпоне… — Безлактозный, — добавляет Марш, и Стэнли переводит на нее растерянный взгляд. — Нет. Обычный. Эдди ведь выяснил, что у него нет непереносимости… — Да, но это было пару лет назад, когда я случайно накормила его карбонарой с обычным сыром. — Как можно накормить кого-то случайно? — вскидывает брови Ричи, и Эдди жмурится, опуская голову. — Я случайно забыл уточнить тип сыра до того, как попробовал. Доволен? Он яростно трет переносицу, игнорируя саднящее першение. Стэн неуверенно вытирает ладони о бедра и наклоняется ближе. — То есть до этого ты все время добавлял в десерт… специальный? — Да, — Каспбрак лохматит волосы на затылке и снова таращится на упрямо горящую свечку. — Все выходило почти так же, но не совсем, и я не понимал — я думал… Что Соня делала то же самое? Что она не знала о том, что он здоров? Что одной ложью в его стремном детстве было меньше? Что это не являлось подачкой в виде допуска к замочной скважине, за которой та самая пресловутая нормальность, не доступная ему остальные триста шестьдесят четыре дня в году? Он закрывает лицо руками и глухо смеется, но огонек все еще слабо дрожит и множится сквозь просветы между пальцами. Ком в горле мешает дышать, и Эдди шмыгает носом — раз, другой, кашляет, пытаясь спасти собственное положение, но делая его окончательно жалким. Жалость — то, что совершенно точно не нужно ему сейчас, но помощи просить не у кого. По крайней мере, он уверен в этом, когда разгибается, пытаясь выхватить в помутившейся размытой картине мира хоть один знакомый образ. Тишина давит на барабанные перепонки, и он почти готов открыть рот, чтобы испортить все окончательно, но нечеткая тень напротив вдруг ерзает на месте и сипло кряхтит в кулак. — Ну так… в какой ты команде? — Ричи поддевает очки — Эдди не видит этого, но мысленно дорисовывает неожиданно въевшийся в подкорку жест, и все встает на свои места. — Эдвард или Джейкоб? На секунду мир зависает в этой подрагивающей туманный дымке, а затем Каспбрак жмурится и беззвучно усмехается, опуская плечи. — Без понятия, — он вслепую тянется к десерту, собирает кончиком пальца верхний слой крема, опускает на язык и возвращается Домой. — Я не смотрел. — Как можно? — возмущенно цокает Тозиер, откидываясь спиной на подушки и всплескивая руками. — Не стыдно так открыто заявлять о своем невежестве? И этот человек пытается научить чему-то чужих детей!.. — Да уж, — Майк хмыкает и поднимается с пола, хлопает Эдди по спине — едва заметно, но веско. — Схожу-ка я за ложками. Эдди согласно мычит и успевает коснуться ресниц тыльной стороной запястья до того, как обнаруживает на себе обеспокоенные взгляды остальных. Они будто все еще готовятся к буре, будто ждут, когда прорвет невидимую плотину, и от этого только хуже, так невыносимо хуже, что он невольно цепляется за единственный взор, наполненный чистым пониманием. Билл поджимает губы с легким кивком и громко вздыхает, привлекая внимание друзей. — Раз уж мы заговорили о Легендариуме… неужели вы собираетесь игнорировать весьма сп-спорную этику этой вселенной? Ричи скребет по щетине на скуле и заламывает бровь. — Ты о чем? — Да хотя бы о том, что Арвен встретила Арагорна, когда ей было почти три тысячи лет, а ему — около восьмидесяти? — Восемьдесят? Арагорну? Тому, что из фильма? — Беверли присвистывает и постукивает ладонью по руке Бена на своей талии. — Окей, Арвен эльф, но он… немного слишком горяч для старика. И вот это спорно. — Он не был… человеком. Технически, — Эдди едва слышно хлюпает носом и благодарно улыбается Майку, принимая предложенную ложку, — он, вроде как, дунэдайн. Представитель человекоподобной расы, но более… древней. Более могущественной и сильной, обладавшей особым долголетием… — Да, но кто вообще вступает в отношения с возрастной разницей в две с лишним тысячи лет? — причитает Бен, и Билл ехидно фыркает, покачивая бокалом с остатками вина. — Это ты еще не знаешь о том, что они дальние кузены… — Технически, мы все очень дальние кузены, — хмыкает Ричи, подмигивая Эдди. Каспбрак давится тортом и зачерпывает новую ложку, метко запуская пригоршню крема в темную шевелюру напротив. — Мерзость. — Никакой битвы едой в моем доме, — ровным тоном заявляет Стэн, бросая на Тозиера холодный взгляд. Тот недовольно закатывает глаза, но передумывает наносить ответный удар и вместо этого затыкает сам себя десертом. — Не то чтобы Ричи был неправ, — вставляет Майк, со скрипом опускаясь на пол, — вот только Арагорн прямой потомок Элроса, который был дядей Арвен… — Да черт с ними, с инцестами, — Ричи причмокивает, облизывая ложку, и Эдди передергивает — но предательское веселье щипает за нос и заставляет закусить щеку. — Никого не смущает, что ей три тысячи лет, а она все еще живет с предками?.. Спор закручивается в тугую спираль, и Каспбрак ощущает себя в самом ее центре — придавленный, напряженный и вместе с тем освобожденный от необходимости что-либо предпринимать. Свобода эта ударяет в голову похлеще вина; он едва успевает разлеплять веки, чтобы отстраненно регистрировать происходящее — щелчки затвора, новые кадры на обманчиво бесконечной пленке. Вот Марш интересуется, каким вообще был возраст согласия в Средиземье — и Бен смеется, утыкаясь лбом в ее шею; Эдди не знает, что именно его насмешило — шутка, или то, что это шутка Бев, или ее собственный смех, звонкий и заразительный сам по себе, но, очевидно, имеющий для него особое, сокровенное значение, непостижимое никому другому; Эдди не знает, но сглатывает безотчетную тоску и смеется с ними — эхом, фоновым шумом на плохой диктофонной записи, гулом из-за двери ванной комнаты в разгар вечеринки. Смеется и жмурится, а на следующем кадре проигрыватель уже крутит что-то из Kings Of Leon, Хэнлон сосредоточенно беседует с настороженно виляющим хвостом в ярде от него Лео, Билл и Стэн танцуют в углу гостиной, делая вид, что просто разговаривают; их пальцы тайком сцепляются, расцепляются и сцепляются вновь, пока они неуловимо покачиваются на месте, слишком медленно, чтобы действительно назвать это танцем, слишком быстро, чтобы назвать чем-то еще; где-то под боком перешептываются Бен и Беверли, во рту пьяно и сладко, чертово лекарство окончательно расщепляется вместе с вином, и Эдди ведет из стороны в сторону, пока он утопает в глубоком темно-зеленом кресле, теплом, как объятия старого друга. Веки наливаются тяжестью; все тело наливается ею, напитывается, пригвождается к месту. Он не сопротивляется. Таращится, как загипнотизированный, на позабытую свечку, догорающую последней третью в объеденный островок тирамису, стойко возвышающуюся на полудюйм над лужицей воска, коптящую в воздух, наполненный смехом, музыкой и покоем. Он тянется вперед, ближе, нависает над ней, желая почувствовать жар кожей, и взгляд невольно скользит дальше — через стол, к пустому бокалу в большой ладони — крепкой, сухой и горячей по подсказке изголодавшейся памяти, — к развороту широких Плеч и расслабленной линии Челюсти, к бликам огней гирлянд в растрепанных вихрах, к темным глазам за толстыми стеклами, изучающим его в ответ. Ричи улыбается — рассеянно, самому себе — непривычно тихий, почти умиротворенный, если игнорировать чуть подпрыгивающее колено. Улыбается и смотрит, и Эдди смотрит тоже, и жар растекается по лицу, шее и ключицам. Тяжесть сжимается в тугой ком, обжигающе прокатывается по пищеводу, концентрируется внизу живота. Пружина выстреливает. Пальцы покалывает от предвкушения. Губы сводит от зеркальной улыбки. Ему нечего желать. По крайней мере, он так думает, потому что в этот Момент, склеенный аппликацией из мириадов отдельно взятых кадров, жизнь действительно кажется простой и понятной, вопросы перестают иметь значение, и его ничто не тревожит. Теперь я готов, шипяще подсказывает проигрыватель, снова и снова, по кругу, пока слова не теряют свой смысл, пока не просачиваются в кровь, пока не начинают пульсировать изнутри. Эдди не сопротивляется. Эдди задувает свечу.

***

Ричи трезв. Ладно, это не совсем правда. В нем четыре, может, четыре с половиной бокала вина — ровно столько же, сколько в Эдди, чью половину он и допивал, не пропадать же добру, честное слово. Однако, глядя на Каспбрака, попеременно ругающегося и фыркающего от смеха в попытках попасть ступней в ботинок, он только кусает губы да подавляет неуместное желание завязать ему шнурки. Потому что, ну, это был бы пиздец. Но это именно тот пиздец, на который пошел бы пьяный Ричи. — Уверен, что справишься? — Стэн прислоняется к стене в коридоре, и теперь они оба терпеливо наблюдают за потугами Эдди найти второй рукав собственной куртки. — Че-е-его? Да я как — пф-ф — стеклышко, — тот жмурится и тянется указательным пальцем к кончику носа. Замирает в неуверенности. Бормочет невнятное спасибо, когда Ричи сдвигает его локоть в нужном направлении. — Очень рад, — Стэн закатывает глаза и половинчато улыбается, задевает ногтем ямку на щеке, косится на Ричи, — но я не у тебя спрашивал. Тозиер отворачивается, прикидываясь, будто возится с молнией кожанки. Собственно, он и правда с ней возится. Давно пора отнести это дерьмо в ремонт. Или выбросить к чертям собачьим. — Вполне. Если что — дотащу силой, — он подмигивает через плечо, и Эдди возмущенно вздыхает. Ударяет кулаком по бицепсу. Предсказуемо мажет, проходясь вскользь. — А ты, типа, блядский принц Чарминг? — Для тебя — хоть Шрек, дорогуша, — скалится Ричи, обнимая его за шею и ероша волосы. Так безопаснее. И быстрее. Винилово-потрескивающая Дебби Харри, правда, слегка сбивает. Но это ничего. — Отцепись!.. — Все, мы ушли, мамочка! Не скучай! И убедись, что папочку не продует на диване… — Иди нахрен, — шипит Стэн — полустыдливо, полушутливо, где-то на грани смущения и веселья. Он закрывает дверь за их спинами, и Тозиер спешит отпустить Эдди и набрать в грудь побольше свежего воздуха. Слишком тепло для середины ноября. Даже по Нью-Йоркским меркам. Только он не в Нью-Йорке, и пора бы ему с этим смириться. — А когда успели уйти Бев и — пф — Бен? — Каспбрак прикрывает рот ладонью, и Ричи находит это очаровательным. Еще он находит себя идиотом. Это привычно. Это обнадеживает. Успокаивает даже. — Когда ты воевал со мной за последний бокал, — он ждет, пока Эдди проморгается и начнет спускаться с крыльца, но тот таращится на него и покачивается с пятки на носок, так что приходится все делать самому. — Где-то полчаса назад. — Ск-… сколько? — Эдди задирает рукав куртки и не обнаруживает там часов. Смотрит пару секунд на голое запястье. Ричи смотрит тоже. Крепкое, жилистое, с контрастной полоской более бледной кожи на месте предполагаемого ремешка. Он вздрагивает от стона. Видимо, Эдди вспоминает, что оставил часы дома. Плевать. Надо убираться отсюда. — Надо убираться отсюда, — хмыкает он, поддевая его локоть своим и заставляя двинуться вперед, через двор к перекрестку Центральной и Харрис-авеню. Где-то за их спинами тает в ночном сумраке белый домик, пялится вслед желтовато-оранжевым глазом гостиной, облизывающим силуэты и вытягивающим тени, неумолимо растворяющиеся с каждым пройденным шагом. Где-то там, за радужкой этого глаза, Стэн, наверное, занят лицезрением спящего Билла. Или нет — он, конечно, фрик, но не настолько же. Скорее всего, готовит им обоим чай. Или тащит запасное одеяло из спальни. Или прибирается, совершенно по-идиотски улыбаясь сопению Денбро и пригревшегося на его груди Лео. Что ж, ему же лучше. Им обоим. Ричи усмехается, вспоминая обалдевшую физиономию Билла, когда кот впервые запрыгнул ему на колени под конец вечера, и как он отказывался пошевелиться, продинамив Бев с прощальным объятием. Эдди оборачивается на звук, рассеянно улыбаясь в ответ. Мягко, как он улыбается только будучи пьяным. Чисто рефлекторно. Ничего личного. Не обязательно реагировать на это так, блядский боже, уймись. — Чего смешного? — бубнит он, продолжая улыбаться, и Ричи до боли сжимает ключи в кармане в поисках отвлечения. — Да так… подумал, отблагодарит ли миссис Каспбрак меня свиданием за то, что я доставлю ее сына к полуночи в целости и сохранности. — Только если ты фанат свиданий на кладбище, — Эдди невпечатленно фыркает и разворачивается — быстрее, чем Ричи улавливает его реакцию или выстреливает новой шуткой. Да и чем тут выстреливать? Только если ладонью по лбу. Себе же. — Не знаю, не пробовал, — невпопад мямлит он, пиная подвернувшийся камушек и выпуская в воздух облачко пара. Жует губу, пока они минуют поворот к его дому. Вздыхает снова. — Соболе-… Каспбрак не оглядывается — только выставляет руку куда-то предположительно в его сторону. Трясет головой так сильно, что, с учетом выпитого, должен потерять равновесие, но почему-то не теряет. — Ну уж нет. Нахер. К черту это дерьмо, оставь себе. Сегодня был… реально хороший вечер, и я не хочу его портить. — Портить?.. — Ну, знаешь. Думать. Ричи сглатывает удивленный смешок и щурится в темную макушку. — Что, типа, вообще? — Типа вообще. Да, — Эдди все-таки оборачивается — резко и неожиданно — и Тозиер застывает, а потом и вовсе дергается, когда тот срывается с места и уверенно направляется к ближайшему фонарному столбу, обнимает его и раскачивается, отвисая. — Бев говорит, что это вредно для здоровья. — Бев всегда права, — смеется Ричи, глядя на залитое желтым светом расслабленное лицо с опущенными веками. Думает: только дождя не хватает, — и в следующую секунду где-то высоко над ними утробно рычит зарождающийся гром. — Да, но не со своим мнением о том, что Галадриэль якобы круче Арвен. — Она ее бабка. Она буквально круче. — Но не в контексте истории Фродо! Он бы банально не дошел до Галадриэль, если бы ее внучка не спасла его от той жуткой раны… — Это все фантазия Джексона, не Толкина. — Тогда какого хрена ты меня поддержал?! — Потому что Толкин считал «Сказание об Арагорне и Арвен» важнейшей сторонней веткой! Ему виднее! — Ему виднее, — передразнивает Эдди, откидываясь назад еще больше, — или кто-то просто падок на мелодрамы? Ричи скрещивает руки на груди и вскидывает бровь, закусывая улыбку. — А что, в суд подашь? Эдди останавливается. Моргает пару раз, щурится в попытках поймать фокус, смотрит на него. Крупно вздрагивает из-за нового приступа грома — раскатистого, на этот раз совсем близкого, рикошетящего от влажной холодной земли. — Ебаный ноябрь на дворе, Иисусе, — бормочет он, и Ричи приходится опустить голову, чтобы не засмеяться. — Ты очарователен, — это было проще, чем он ожидал. Возможно, из-за здравой доли сарказма. Возможно, потому что он тоже решил последовать совету Бев. Будто это не то, чем он занимается двадцать-четыре-на-блядские-семь. — Нет, ты. Гром рявкает снова — ужасающе рядом, прямо в разрозненном хаосе его черепной коробки, распугивая ошметки мыслей и отбивая остаточной дробью в ушах. Он инстинктивно вскидывает подбородок; щеки горят — от холода, от холода, только от него, и не придумывай небылиц, слушай малышку Бев, она мудрее всех, кого ты знаешь. — Что? — Что слышал, — Эдди теперь шагает в его сторону — куда стремительнее, чем шагал к столбу, или ему только кажется, кажется, это все ему кажется. Их разделяет ярд — может, полтора — когда тот все-таки останавливается в запоздалой нерешительности, вытягивается в струну, задирает лицо, так, чтобы глаза в глаза, и не спрячешься теперь, вот же засранец. — Я имею в виду, — продолжает он уж мягче, но с прежней прямотой, сквозящей во взгляде и чуть подрагивающем голосе, — сегодня было здорово. Правда, правда здорово. И я не хочу, чтобы этот день заканчивался — впервые за гребаную кучу лет. И домой не хочу. Не сегодня. — Рад за тебя?.. — выходит как-то жалобно-вопросительно, чуть ли не умоляюще, и боже, что с ним вообще не так? — То есть… при чем тут я? — Ты знаешь. Не говори, что не знаешь. Я видел, как ты… Я видел. И ты видел тоже. Эдди смотрит прямо на него — в него — и Ричи бы сыграть в дурачка, как он наловчился, но сама идея плавится в плотном жаре, поднимающемся из глубин нутра к коже, покалывающей от озона, к взмокшим волосам на загривке, к постукивающим зубам — не от холода, не от холода, точно не от холода. Проблема в том, что Эдди прав. Он видел. И он знает. И что хуже всего, он хочет. Понимает, что не должен — но хочет тем не менее, хочет еще больше, когда замечает, что у Эдди трясутся руки, почти неуловимо, но безошибочно. — Я не… — нет, — мы не… — не то, — ты… не слишком трезв, — жалко, но сойдет и так. — Не думаю, что нам… стоит. — Вот и не думай, — выплевывает Каспбрак. Подходит ближе, уничтожает спасительные футы, врывается в личное пространство, и Ричи старается не дышать, потому что ему и так непросто. — И я не — ик — пьян — окей, это от холода! Что мне, перечислить всех Тюдоров в хронологическом порядке в качестве доказательства? — Как будто я, блядь, помню хоть одного! Он смеется — немного нервно и облегченно, эхом смеха Эдди, который роняет голову и почти бодает его затылком. Что-то тяжелое, неприятное, склизкое сползает с плеч, отпускает, тает в ночной тьме, сменяется облегчением. Он чувствует хватку на запястье — мягкую, но твердую. — Как насчет полного имени Лео? — предлагает Ричи, сжимая руку в кулак, но не пытаясь высвободиться. Привыкая, прислушиваясь, адаптируясь. Повинуясь голосу внутренней Бев. Эдди выпрямляется и лукаво щурится. На бронзоватых щеках расцветают складки спрятанной улыбки. — Один-Один-Два-Три-Пять-Восемь-Тринадцать-Я-Что-Похож-На-Сраного-Математика? — Какое бесстыдное кощунство, — скалится Ричи, расцепляя пальцы — и в этот момент Эдди тянет его на себя, подымается на цыпочки и соединяет их губы. Это неожиданно и предсказуемо одновременно, но ему все равно требуется пара мгновений на осознание. Так что он осознает. Привыкает, прислушивается, адаптируется. К горячему дыханию, к прикосновению — требовательному, но осторожному, — к весу, к запаху, к звуку. Все это ново, но еще — знакомо до боли за ребрами, и Ричи думает: да пошло оно, — и испускает несдержанный стон, нелепо отчаянный и голодный, и тянется вперед, и заключает лицо Эдди в ладони, и закрывает глаза, и не думает. — Можем мы… пойти к тебе… пожалуйста? — рвано сипит тот где-то после, или между, или в процессе — Ричи не понимает; Ричи занят пересчитыванием шейных позвонков под воротником куртки, подбадриваемый медленно перемещающимися руками на собственной талии, погоняемый первыми холодными каплями, остужающими лоб. — Значит, трехразовая акция? — отзывается он — хрипло и со смешком, наполненным какой-то невыразимой, безотчетной нуждой. Так, как никогда не отозвался бы трезвый Ричи. Ну, он и не трезв. — Трехразовая акция, — Эдди смеется в его губы, целует снова — коротко, с оттяжкой, чуть усиливая хватку. — Так мы можем?.. — Да… да, пожалуйста. В спальне стыло и темно, за исключением рыжеватой вуали света от уличного фонаря, вплозающего через открытое перед выходом окно. Дождь набирает обороты, стучится в стекло, скребется по подоконнику. Впрочем, это мало заботит Ричи — его сейчас вообще едва ли заботит что-то кроме оголенного участка поясницы под задравшимся свитером Эдди. И судя по тому, как Каспбрак цепляется за его плечи, ему плевать на сквозняк тоже. — Нет, — выдыхает он в губы, когда они валятся на кровать, и пальцы Ричи спотыкаются о пряжку ремня на его джинсах. — Нет? — тупо моргает Тозиер, пытаясь словить фокус на вычерченном ржавой позолотой лице. Эдди мотает головой. Потом тихо ухмыляется, жмурясь. Аккуратно отстраняет руки, поддевает ногтем пуговицу на брюках Ричи. — Позже, — добавляет он, а потом у Ричи темнеет в глазах, потому что Эдди отползает в изножье кровати, тянет за шлевки, и кожу обжигает прохладой, а полувставший член дергается от вида разгоряченного Каспбрака с растрепанными волосами. Он не успевает ничего ответить — не успевает даже подумать о том, чтобы ответить хоть что-то; Эдди проводит языком по губам, мягко касается его паха, бросает быстрый взгляд наверх, потом опускается и почти исчезает из поля зрения, и — о. — О, — беззвучно выдыхает он в потолок, чувствуя, как на висках выступает испарина, а бедра мелко подрагивают под теплыми уверенными ладонями. Эдди удерживает его — не на месте, но в целостности, — и это ошеломляет едва ли не больше, чем прикосновения влажных губ — медленные, осторожные, изучающие, жаждущие. Ему не отсасывали, кажется, целую вечность — он честно не помнит, сколько, да и не думает об этом вообще. Думать в принципе не входит в число его привычек — особенно не с членом в чужом рту, и черт возьми, теперь им придется делить эту шутку на двоих, так, что ли? Горячий язык надавливает на ствол, движется выше, выше, выше — и у Ричи спирает дыхание, и он сипит с присвистом, пытаясь не двигаться, хотя в ушах кровь стучит набатом, и медленно, но верно теряет способность к ориентированию в действительности, потому что, когда спустя время — целую гребаную вечность — Эдди отстраняется и поднимается выше, Ричи ощущает себя кем-то другим. Своей уничтоженной версией, может. Или переродившейся. — Одежда… много, — бормочет Эдди между новыми поцелуями — мокрыми, хаотичными, прекрасными в своей неряшливости, пока пальцы борются с пуговицами его рубашки, — надо снять… Ему приходится замолчать — Ричи, будто только того и ждал, тащит свитер наверх, выворачивая через голову, отбрасывает куда-то на пол, и Эдди, наверное, должен возмутиться, но почему-то не возмущается. Хлопает глазами, пялится на него — и Ричи пялится тоже. На наэлектризованные топорщащиеся волосы, на напряженные руки, упирающиеся в его ноги повыше коленей, на яркий росчерк рта, на ямку на щеке, вычерченную оранжевым светом. Пялится и не может перестать — и вряд ли смог бы, если бы Эдди не дернулся вперед, впечатываясь губами в губы и дергая за полы рубахи. — Оставишь засос — прибью, — предупреждает он, стоит Ричи припасть языком к чувствительному месту под левым ухом — и тут же в противовес угрозе мычит, путается пальцами в вихрах на затылке Тозиера, вжимает сильнее, прогибается в спине. Рубашка в конечном итоге летит вслед за свитером; к ней присоединяются футболки, брюки, даже носки — что, вообще-то, смешно, и Ричи пытается смеяться, пока не получает несильный тычок в живот от пыхтящего Эдди, занятого его второй ступней и бубнящего что-то типа секс в носках — это отвратительно, просто отвратительно; и Ричи, пожалуй, только в этот момент окончательно верит в то, что Эдди не пьян — или пьян, но не настолько, чтобы ему было плевать — и лучше ему прекратить думать прямо сейчас, потому что это путь в никуда, где нет ничего, кроме ебаной боли. Думать, в общем-то, и не получается. Не с ладонью Эдди, давящей на грудь и укладывающей на подушки, не с ним самим, вновь ныряющим вниз, и не с его проклятыми, проклятыми губами. Это невыносимо; Ричи жмурится, кусает щеку, чтобы не заскулить, на пробу мягко пропускает темные пряди сквозь пальцы — и Эдди подается навстречу прикосновению, и оглаживает его правое бедро, и ободряюще мычит, и Ричи кажется, что он сейчас умрет. Он вслепую тянется к коробке у кровати, шарит в ней, стараясь не наделать много шума, пока не выуживает тюбик с лубрикантом и не подталкивает куда-то вниз по простыням. Как раз вовремя — Эдди останавливается за пару мгновения до того, как пылающий жар в паху становится нестерпимым. — Это что? — уточняет Каспбрак низким, надсаженным голосом, заставляющим Ричи дернуться от очередной волны возбуждения. — Погугли, — фыркает он, приподнимаясь на локтях. Эдди зыркает исподлобья, но все еще обхватывает его член одной рукой, так что это производит неожиданно противоположный эффект. — Давай, Эдс… ты знаешь, что делать. — Если это твое «с днем рождения, чувак», то мне, конечно, приятно, но на всякий случай подумай еще раз, — ладонь Эдди горячая и скользкая. Как и вторая, судя по всему — он почти роняет смазку, но продолжает смотреть на него, и это выбивает из колеи, потому что явно расходится со сценарием, к которому он привык. Ричи с досадой думает о том, что в случае Эдди быть еще и смешным просто незаконно. Он вскидывает бровь и хмыкает, растягивая подрагивающие губы в стороны. — Ну и кто теперь болтливый? По крайней мере, это срабатывает; Эдди выплевывает скомканное засранец, но улыбается, подается ближе, целует до звона в ушах, одновременно выкручивая запястье — и Ричи задыхается стоном, тающем где-то на границе их губ. — Ты ведь скажешь, если что-то будет не так, да? — шепчет Эдди, так близко, что линзы очков затуманиваются. Но Ричи все еще видит его — все еще видит, как темные брови сходятся над переносицей, врезаются в поперечную складку, вопросительно изламываются над этими огромными глазами, прожигающими насквозь. Ричи редко признается в том, что что-то не так. Но понимает, что не сможет не признаться, когда на него смотрят так. Его хватает только на кивок — и этого оказывается достаточно. Эдди снова опускается вниз, на этот раз медленно, оставляя влажные метки на ключицах и тазобедренных костях; Ричи скрипит зубами, разваливается на части, отчаянно мечется в поисках решения — в поисках новой модели поведения в ситуации, когда он с кем-то, кому по какой-то необъяснимой причине не все равно; выходит паршиво, совершенно безрезультативно — во многом благодаря Эдди, вбирающему его член почти на всю длину; он медлит, и это убийственно, и Ричи бы сострить, отшутиться, как он это умеет, но в следующий момент теплые смазанные пальцы осторожно проскальзывают между ягодиц — и в многострадальной черепной коробке наконец вышибает пробки. — О… боже, блять, — он стонет и закидывает руку назад, цепляется за спинку кровати; шею простреливает судорогой, стопы немеют из-за оттока крови; в нем всего один палец, затем два, но Эдди разводит их ножницами, сводит снова, попадает точнехонько по простате — раз, другой, — и Ричи больше не может. С влажным звуком Эдди отстраняется и замирает — все еще внутри, но этого так мало, так чудовищно мало… — Все нормально? От его губ к головке тянется тонкая нить слюны, мерцающая в оранжевом свете. Ричи жмурится и шумно втягивает воздух носом, стискивает плечо Эдди, тянет на себя. — Да, да, все… все просто супер, но, пожалуйста, я не — я не могу больше… Звучит, наверное, унизительно — он сам морщится от своих же слов, но Каспбрак покорно поднимается, лезет в коробку в поисках презервативов — Ричи засмеялся бы, не будь он на грани то ли оргазма, то ли истерики, — довольно проворно справляется с квадратной упаковкой, несмотря на скользкие руки. — Как ты… как ты хочешь? — тихо уточняет Эдди, снова обхватывая его член. Ричи требуется все имеющееся у него мужество, чтобы не шлепнуть по этой чертовой руке, потому что идея кончить прямо сейчас, вот так, кажется еще более унизительной. У него редко спрашивают, как он хочет. Но он понимает, что не хочет лгать, когда на него смотрят так. — Так… нормально? — он ерзает на месте, и Эдди без лишних слов тянется за свободной подушкой, подталкивая ее под поясницу Ричи. У Ричи першит в горле. Он отворачивается к окну. — Хорошо, — Эдди мягко разводит его ноги в стороны, пристраивается между, и Тозиер чувствует, как от предвкушения слегка сводит икроножные мышцы. — Хорошо… Новый поцелуй, глубокий, нерасторопный, нуждающийся, застает врасплох — наверное, потому что он точно так же выбивается из картины ожиданий; очевидно, ему пора перестать ожидать чего-то конкретного — предсказуемого, — если речь идет об Эдди. Это неплохо. Пугает, но не настолько, чтобы он перестал хотеть этого. Чтобы стал хотеть хоть немного меньше. Они оба застывают, стоит Эдди войти наполовину; один почти скуля, выгибаясь на простынях и в то же время пытаясь не двигаться, другой — с плотно сжатыми челюстями, с веной, проступившей на шее, уползающей на плечо и под ключицу. Ричи смотрит на нее — на эту вену, пульсирующую, кричащую — я живой, — и ощущает себя живым тоже. — Ты там как? — хрипит Эдди, войдя до конца; у Ричи звезды пляшут перед глазами, а в ушах гудит кровь, но это конфиденциальная информация. — Порядок, капитан, — он с трудом разлепляет веки, усмехается — губы Эдди изгибаются в рефлекторной улыбке, одна из ладоней смещается выше по покрывалу, касается ребер Ричи, прямо там, где неистово колотится и рвется наружу. — В добрый путь!.. — Ты… вообще затыкаешься хоть иногда? — Каспбрак то ли смеется, то ли задыхается; на щеках западают ямки, и Ричи хочет поцеловать их — хотя бы одну — но Эдди целует его первым, осторожно подаваясь назад для того, чтобы медленно толкнуться. — Черт, Ричи… Фраза обрывается, повисает в холодном мраке, трескается, разваливается и оседает на простынях, но Ричи знает, что он имеет в виду. Ему хорошо — по-настоящему, без оговорок, ремарок и сносок под чертой; хорошо, как не было уже целую гребаную вечность — ту, что длилась последние две недели, и ту, что была до нее. Ему хорошо — и он видит, что Эдди хорошо тоже, и от этого все становится еще лучше, реальнее, и черт бы его побрал, если бы он понимал, как это работает — но оно работает, и Ричи не жалуется. Эдди оставляет яркий, жалящий поцелуй на груди, под ключицей — выше не получается — Ричи думает: и ты, говнюк, еще говорил что-то о засосах, — и постепенно наращивает темп, одной рукой упираясь в матрас, другой оглаживая его бок, бедро, вниз до коленного сустава и обратно, танцуя кончиками пальцев, чутко реагируя на любые изменения в мимике, на каждый задушенный рваный стон, и этого всего так невыразимо много, что Ричи — переполненный, замкнутый в клетке скелета, окруженный теплом и смешением их запахов, с липнущими ко лбу от пота волосами и сраной пустыней на языке — немо цепляется за сильные предплечья Эдди и толкается навстречу, чтобы тот тоже увидел, чтобы тоже знал. — Они… тебе не мешают? Ричи моргает, слегка вздрагивает из-за прикосновения к дужке очков — у виска, там, где взмокшие вихры щекочут чувствительную кожу. Эдди не пытается снять их — только смотрит, чуть хмурясь, и Ричи смотрит в ответ, и он хочет смотреть дальше, и это плохо. Он редко хочет смотреть. — Нет, я… дальнозоркость. Хмыкает — такая вот, мол, шутка, — но где-то глубоко внутри щемит и ноет, словно он обнажил самое ценное, больше, чем просто тело. Эдди не переспрашивает. Кивает, дергает уголком рта в полуулыбке, двигается вновь — быстрее и резче, именно так, как нужно. Порывисто проводит большим пальцем по скуле, прежде чем опустить руку к его члену, и контакт — предсказуемый, но неожиданный — заставляет Ричи рыкнуть и зарыться затылком в подушку. Шум дождя напоминает шипение пленки закончившейся кассеты, предшествующее финальному щелчку. Веки склеиваются под собственной тяжестью, мысли вянут, оплавляются, съеживаются по краям от сковывающего конечности сладкого напряжения. И когда, казалось бы, чувствовать больше становится просто невозможно, Эдди замечает, как он слегка ударяется макушкой о подголовник кровати при каждом толчке. Замечает — и подставляет ладонь, мягко зарывается в спутанные волосы, тянет Ричи ниже, мажет внимательным взглядом по подбородку, носу, бровям, и легкие Ричи содрогаются от импульсивного рыдания, остающегося неозвученным и неуслышанным, но пробирающего их обоих. Он давится им, улавливая шелестящее ты такой хороший, смаргивает мутную пелену, кусает кончик языка, перебивая физической болью другую — новую, старую, чуждую и забытую, пронизывающую и разрушающую до основания. Это было плохой идеей. Он знает. Знал до того, как согласился — и согласился все равно, потому что хотел. Смотреть — в том числе; так что он смотрит — не в глаза, на это у него нет сил, — но чуть правее, на покатый округлый изгиб плеча, вырисованный сокращающимися мышцами. Золотисто-ржавый свет смотрит на Эдди тоже, и только благодаря ему Ричи действительно видит. — У тебя тут… веснушки, — шепчет он с удивлением, опасно балансирующим на грани с благоговением. Что ж, он не трезв, взведен до чертиков, и прямо сейчас над ним сбито дышит несправедливо горячий мужчина, которому определенно не плевать. Нет поводов для осуждения. — Охренеть, Шерлок, — фыркает Эдди, хмурясь и откидывая голову назад. Ричи успевает выцепить пятнистый румянец на щеках, расползающийся дальше по груди. Звучит так, будто за этим простым замечанием есть какая-то история, но Ричи не в том состоянии и не в тех обстоятельствах, чтобы мусолить эту мысль. Да и не хочется ему. Чего ему хочется, так это прижаться губами к бледной россыпи пятнышек на плече, слиться с ней, попробовать ее на вкус, вбить в рецепторную память. Он может это сделать. И он делает. Шея протестующе ноет от неудобного положения, но Ричи лишь жмется крепче, слепо сцеловывая соль с крошечных темных отметин, скользя ладонями по вздымающимся лопаткам, обвивая ногами стройные бедра и смаргивая влагу с ресниц. В таком положении лица Эдди не видно, но тот вздыхает — как-то хрипло, прерывисто, потрясенно, — а потом обнимает свободной рукой, опускает на простыни, резко толкается, вырывая из Ричи стон, доводит до разрядки в том же темпе, в каком движется к ней сам. — Рич… — мычит Эдди куда-то в его кожу, около яремной впадины, перед тем как мучительно вздрогнуть и замедлиться, ускоряя движения запястья. Ричи и рад бы откликнуться, но голос умирает где-то на подступах к ссохшемуся языку, так что он лишь сипло скулит на грани слышимости, зарывается носом в скрутившиеся на концах из-за влажности волосы, изливается в его кулак и пространство между их животами. Блаженное онемение накрывает лавиной, придавливает к матрасу — и Ричи поддается, и позволяет себе потеряться, раствориться в ощущениях и пост-эффектах, оттягивая момент неизбежности. Это невозможно — никогда не было возможно, ему известно; поэтому, стоит Эдди вновь зашевелиться, ладони Ричи леденеют в предчувствии конца. Или начала — его нелюбимой фазы неловко-унизительного после, беззвучного, холодного, опустошающего. Эдди приподнимается на локте. Отстраняется от его груди, смотрит вниз — на липкое пятно, растертое по коже. Морщится, чешет нос. Вздыхает. Ловит взор Ричи своим — все еще затуманенным, но вполне осознанным. — Ебать, — бормочет он, опускаясь обратно — чуть выше, так, чтобы дотянуться до челюсти, ткнуться губами у виска, поскрести носом о двухдневную щетину. Ребра Ричи ходят ходуном от внутреннего саботажа. Он понятия не имеет, слышит ли Эдди, прижавшийся ухом к его плечу. Наверное, слышит. Просто молчит — улыбается только да лениво хлопает отяжелевшими веками. Ричи мокро жмурится, безотчетно улыбаясь в ответ оранжевому ореолу света. Прижимает Эдди крепче. Отогревает ледяные ладони о распаленную спину. — Давай хотя бы через час. Я недостаточно молод для того, чтобы зайти на второй круг вот так сразу. — Иди ты, — смеется Эдди — сонно и глухо, но всем телом, до самых ног, сплетенных с ногами Ричи. — Я недостаточно молод, чтобы не уснуть после первого. Тозиер смеется тоже. Привыкает, прислушивается, адаптируется. К новой фазе, к знакомому запаху, к приятному весу на левой руке. — Тогда спи, Эдс.

***

Эдди просыпается. В спальне темно и холодно — дождь стих, окно затворено, но тянет откуда-то из коридора, по полу, через полосу препятствий в виде чернеющих на фоне ковра вещей, через гору изножья кровати, прямиком в щель между простыней и одеялом, кусая за пятки и щиколотки. И — ах да. Это не его спальня. Снова. Он садится со стоном — больше утомленным, чем болезненным, — трет слипшиеся веки, свыкаясь с мраком. На мгновение в груди сдавливает, но вторая половина постели оказывается пустой и остывшей. Эдди вздыхает и прикрывает глаза. Жмурится, прогоняя звон в правом ухе. Сглатывает мерзотный привкус пробуждения, скрипит зубами — то ли в поисках, то ли в потугах вызвать запоздалое похмелье. Без толку. Да он и не был так уж пьян, ради бога. Вот почему он в дерьме. Сквозняк облизывает икроножные мышцы. Каспбрак скрючивается, нажимает на виски. Считает вдохи и выдохи — по две с половиной секунды. Давай же. Не лги себе. Не сегодня. Правда в том, что новое положение вещей, мягко говоря, выбивает из колеи. Он едва ли спал с кем-то дважды — не считая, разве что, легкого на подъем сокурсника и немногочисленных парней, с которыми он вступал в различной степени убогости отношения по молодости. Это противоречило всем его устоям, парадигме его стабильности, Плану, в конце концов. Но это не вся правда. Сквозняк щипает нежную кожу под коленными чашечками. Где-то внутри, в глубине черепной коробки, скрипят несмазанными петлями заслоны фильтров, надежных, как швейцарские часы. Вроде как. Согласно заводским характеристикам. Давай же. Две с половиной. Еще две с половиной. Вся правда в том, что в рамках Плана он никогда и ни с кем не чувствовал себя так. Идентифицировать это самое так не представляется возможным даже невербально, даже на уровне ощущений. Слишком много всего — тревожного, первобытного, ослепляющего своей насыщенностью, неправильного, запретного, осушающего, переполняющего, вводящего в ступор, толкающего на безрассудства — слишком для одного человека, для одного Эдди с зияющей дырой в багажном отделении для эмоций и заламинированными, вмурованными в стены скромной обители изможденного разума Списками. Это слишком с первого дня неотвратимо становится определением Ричи, и это тоже слишком; Эдди пытается понять, в чем причина, что делает его таким уж особенным — и проваливается; он думает, что, вероятно, дело в их постоянной близости, в неизбежных встречах на работе и периодических вне ее; или в том, что ему комфортно рядом с ним, несмотря на фирменную тозиеровскую несносность, и как бы не коробила сама мысль, глупо отрицать очевидное, к тому же, необходимость смириться с этим фактом кажется меньшим из зол; или, может, в том, что Ричи смотрит на него так, как за все годы существования Плана не смотрел никто. Будто он не просто тело. Будто он не только тело. Это неверное направление. Деструктивное. Перышко, поднесенное к носу чутко дремлющей и вечно голодной злости. Судорога сводит окоченевшие стопы. Заслоны фильтров срывает с оглушающим свистом, отдающим звоном в правом ухе. Как там сказал Ричи? Надо убираться отсюда? — Если намылился сбегать — у меня для тебя плохие новости. Эдди замирает в проеме кухни, прямо перед сидящим на пороге балкона спиной к нему Ричи. Тот озирается через плечо — темное пятно на полотне ночного сумрака. Колышатся занавески — по внешним признакам доисторические, явно от предыдущих жильцов. На подоконнике красуется невзрачное растение. Где-то сбоку ворочает жерновами посудомоечная машина. Между ними всего пара ярдов, ни один не двигается, и это просто смешно, но Эдди не смеется. Ричи поигрывает бровями. Щелкает пальцами о что-то плотное и шуршащее — Эдди не видит. Подталкивает очки выше по переносице. Хмыкает. — Ты забыл штаны. — Ты тоже, — огрызается Эдди, одергивая рукава свитера и подол поддетой вниз футболки. — Ну так я никуда и не собираюсь, — Тозиер чуть разводит руками и скребет ногтями по щетине на скуле. Звук ритмичный, мерный, привычно успокаивающий. Две с половиной секунды — четыре скребка. Еще две с половиной — еще четыре. Сквозняк забирается под футболку. Эдди цепляется за пояс боксеров, подтягивает их выше. Переступает с ноги на ногу. — Я тоже. Он не лжет себе сегодня. Он бежит — не от Ричи, но от удушающей изолированности его спальни, от рандеву с собственными страхами и откровениями, от холодного одеяла и подушки с вмятиной от чужого затылка. Ричи смотрит на него пару мгновений, прежде чем отвернуться. Ничего не добавляет. Едва заметно сдвигается влево, освобождая половину деревянной поперечины. Сигнальный флажок. Согласие. Приглашение. — Какой-то ты недовольный, — гнусавит он, стоит Эдди ступить на ледяной дощатый настил. — Ненавижу утро. — Ну, технически оно еще не наступило… — Как насчет технически заткнуться? Щелкающий звук повторяется, и Эдди, приземляясь рядом, замечает его источник. Морщится, ерзая на холодной балке. Кусает щеку, думает: в этом нет ничего такого, потом: это не твое дело, потом: да какого черта? — Курение убивает, слышал? Ричи прыскает на середине затяжки. Дым выходит из ноздрей, клубится вокруг толстых линз, и он щурится, потирая глаза. — Слава богу, — затем протягивает почти полную пачку сигарет, поддевает крышку ногтем. — Будешь? — Травись сам, — бубнит Эдди, обнимая себя за плечи и пряча закоченевшую левую ступню под правой. — Я похож на курильщика? — Адриан тоже не похож, но как-то стрельнул у меня парочку. — Адриан? У него же астма! Тозиер жмет плечами и коротко стучит себя по лбу, усмехаясь уличному фонарю. — Йоло, и все такое. Желтый свет вырезает его профиль на заднике из сваленного в углу балкона хлама, и Эдди невольно засматривается на крепкие пальцы, обхватывающие рыжий фильтр. На то, как вздымается широкая грудь под наброшенной сверху пестрой рубашкой, как западают щеки и ужесточается линия челюсти, когда он выдыхает через нос. Чертова Челюсть. — Не знал, что ты куришь. — А я и не курю. Бросил, — он фыркает на скептически вскинутые брови, выпуская часть дыма в лицо Эдди. Тот кривится и косится на брошенную между ними пачку. — Это так, заначка. Держу на всякий пожарный. — И, очевидно, таскаешь в школу. — Никогда не знаешь, где тебя настигнет очередной экзистенциальный кризис. Эдди впивается пальцами в собственный локоть, скрипит зубами, разжевывая несформированный вопрос. Это провокация чистой воды, и он понятия не имеет, стоит ли ей поддаваться. Нейтральная территория кажется безопаснее. — Так и… почему бросил? Ричи молчит какое-то время. Стряхивает пепел, рассматривает тлеющий кончик сигареты, прикрывает глаза, затягиваясь вновь. Высвеченные ресницы касаются кожи. Бумага тает с тихим предсмертным шипением. — Выкурил с полпачки залпом, когда в последний раз забирал свое барахло из чужой квартиры. Заработал дерьмовый рефлекс. — Типа тошноты? — Типа воспоминаний. Дым заползает в ноздри и щекочет небо. Эдди кашляет в кулак, зыркая на ссутуленную фигуру под боком. — Давно? — Лет шесть назад. Семь, может. Не считал. Брехня, думает Эдди. Еще думает, что не его это дело — снова. Еще — что они будто танцуют, неумело и неуклюже, топчась на месте, обманными маневрами вынуждая другого шагнуть первым, и это уже даже не минное поле — это сраные зыбучие пески без конца и края. Посудомойка позвякивает содержимым своего желудка за их спинами. Глаза слезятся, холод заползает под свитер. — Но ты не поэтому уехал из Нью-Йорка, да? — Ну вот еще, — смешок срывается с губ Ричи, и он тушит окурок о стенку жестяной банки из-под кукурузы. — Больно много было бы чести. — Плохой опыт? — А у кого из нас нет? Эдди закатывает глаза и прижимает подбородок груди. Натягивает рукава до костяшек. — Я никогда не жил с кем-то… из романтических побуждений. Так что без понятия. Долгий тяжелый взгляд прожигает затылок, но он не смотрит в ответ. Боится, что это разрушит и без того хрупкое, похрустывающее подобие искренности, вырисовывающееся в завитках тающего дыма. — Что ж, это довольно… удобно. Неплохо даже. По крайней мере, пока тебя не просят освободить помещение, потому что ты создаешь слишком много шума для кого-то столь невыдающегося. Ричи звучит удручающе спокойно и глухо, и Эдди не успевает остановить порыв обернуться, чтобы убедиться — выглядит он так же. Расслабленно, устало. С расстегнутой рубашкой, достающими почти до плеч торчащими круглыми коленками, пустым взглядом, направленным в небо. Тихий. Такой непривычно, неправильно тихий. Песок проглатывает его щиколотки, и Эдди рвется наружу, отчаянно хватается за первое, что приходит на ум. — Он козел. Но все равно… сочувствую. Ричи неожиданно смеется — надтреснуто и хрипло, но по-настоящему, до морщинок из уголков глаз. Поднимает очки на лоб, сдавливает переносицу. Подслеповато щурится на половинчатую луну. — Нахер это дерьмо, себе оставь, — а потом зыркает на Эдди и криво улыбается, почесывая подбородок. — Но козлом он и правда был, тут не поспоришь. — А ты собирался? — Не знаю. Вряд ли. Раньше бы спорил. Эдди утыкается заледеневшим носом в плечо. Выдыхает в попытке согреться. Не уточняет. В конце концов, он потратил не один час в кабинете мисс Мун, доказывая, что его мать была не такой уж плохой. И повторял это так часто, что сами слова, кажется, потеряли свой смысл. — Значит, ты сбежал не от этого. Он слышит, как Ричи цокает, шурша стопами по дереву. — Не сбегал я никуда, ради всего святого. Раздражение так и сквозит в скрипучем голосе, и Эдди решает: дальше так продолжаться не может. Порывается встать — и в этот момент Ричи хватает его за запястье, внезапно и быстро, отчего он едва не теряет равновесие, сгибаясь пополам. — Стой… останься. Пожалуйста. В глазах за толстыми стеклами — страх, неприкрытая мольба и что-то еще; это — то самое слишком, от которого у Каспбрака сдавливает в солнечном сплетении. — Хорошо, — сипит он, силясь набрать в грудь хоть немного воздуха и слегка оступаясь от головокружения. — Я просто хотел сходить за штанами. Или одеялом. Раз уж мы тут… надолго. Ричи пялится на него, как на пришельца, и Эдди шмыгает, неловко пожимая свободным плечом. Испуганный взгляд вдруг оттаивает. Тозиер опускает веки, беззвучно смеется себе под нос, кивает. — Ладно. Да. Подожди… сейчас… Он лезет в какой-то ящик, затуленный к стене. Эдди плюхается обратно на порог, с подозрением наблюдает за темной макушкой и обтянутыми цветастой тканью лопатками. Шмыгает вновь. — Вот, — Ричи разгибается, садится на место и протягивает ему плед — старый, но чистый, явно давно не используемый и промерзший насквозь. — Лучшее из имеющегося. Эдди заворачивается в покрывало, оказывающееся неожиданно плотным и мягким. Призрачный запах отдушки щекочет ноздри, так что он зарывается в него по самые глаза, постепенно начиная чувствовать пальцы ног. Смотрит на голую грудь Ричи, цепляется сонным взором за темные волоски, задается вопросом, почему тот не мерзнет. Порывается спросить вслух — да так и не спрашивает; нечто неосязаемое, зыбкое, пугающе новое натягивается между ними тонкой струной, вибрирующей и звенящей от каждого шороха. Он не хочет лишаться этого. Боится упустить, едва заимев возможность нащупать конец, размотать клубок, выползти из лабиринта недомолвок и пустых догадок. Так что Эдди молчит. Только смотрит на Ричи — и Ричи медленно тянется за новой сигаретой, так же медленно зажимает ее губами, чиркает зажигалкой. Всполох света надламывается о кончик его носа, западает в тенях под глазами. — Я не сбегал, — повторяет он тише и глуше, завороженно следя за уползающей вверх струйкой дыма, — не в прямом смысле. Или — ладно, нахер, наверное, я сбежал. У меня, можно сказать, не было выбора после… произошедшего. Но это, вроде как, финал истории. Он кусает губу и усмехается с невеселым, болезненным призвуком. Эдди хмурится и ерзает на ступеньке, пока его обернутое в плед плечо не сталкивается с плечом Ричи. — Тогда начни сначала, — предлагает он, и Ричи хмыкает. Прикрывает глаза, делает затяжку. Вздыхает и сутулится, свободно обнимая колени. Эдди обнимает колени тоже. Крепче. Под пледом, так, чтобы не было видно. — Начало… если бы я понимал, где оно, — Ричи задумчиво отстукивает рваный ритм пальцами левой руки по запястью правой, вглядываясь сквозь кумар в ночь. — Сейчас мне кажется, что все закрутилось задолго до… но тогда я этого не знал. Он затягивается снова, на этот раз быстро стряхивает пепел и сокращает паузу. Проводит языком по губам, а дальше говорит — много, быстро и сбивчиво, настолько не в своей привычной раскованной манере, что Эдди стискивает пальцами края покрывала, подавляя несформировавшийся порыв выспростать руку и преодолеть разделяющие их дюймы. — У меня была ученица. Фрешмен. То есть, их было много, естественно, но эта… особенная, — Ричи едко усмехается и зажимает сигарету зубами. — Она, вроде как… делала все эти вещи. Ничего особенного — ну, задерживалась иногда после уроков, заваливала вопросами по теме… в основном. В общем, дотошной была похлеще этой девчонки Стоун. Ну и… все в рамках нормы, если не учитывать, что литературу она знала феноменально дерьмово. Его смех кажется непритворным, но Эдди видит, как линия рта надламывается, изгибается вниз, и едва родившаясь ответная улыбка сплющивается в короткий напряженный росчерк. — Потом что-то изменилось. После того, как мы… после моего визита в Дерри, зимой, ну, ты помнишь, — Ричи дергает рукой и случайно толкает Эдди. — Да уж, благодаря тебе, — фыркает Эдди, толкая его обратно — и этого хватает для того, чтобы Ричи улыбнулся по-настоящему. — Да… короче, она типа… перешла в наступление? Не знаю. Не совсем разбираюсь в подобном, но… что-то точно было не так. Она стала оставаться после каждого урока, одеваться как-то… по-другому. Думаю, Денбро бы отстранил ее от занятий за самый приличный из тех прикидов, но частные школы Нью-Йорка видели и не такое, — Тозиер тушит сигарету о банку и тут же тянется за новой. Эдди закусывает щеку, проглатывая замечание. — И еще эти ее фразы… типа, про мои рубашки? И очки? Но не в «какой пиздец» контексте, как это делаешь ты… Каспбрак пихает его колено своим, и Ричи лающе смеется, кашляя дымом в лицо. Эдди не морщится — не успевает, застигнутый мыслью о том, почему он вообще отреагировал так. Ричи не спрашивает. Эдди не спрашивает себя тоже. — Ну и… я не придавал этому особого значения — по крайней мере, до мая, когда начались контрольные тесты перед экзаменами, а она откровенно оборзела. Один раз буквально прижала меня к стенке — и спасибо методисту, который тогда завалился без стука, потому что я так охренел, что не мог даже пошевелиться, — он хмурится и качает головой, поддевая банку большим пальцем ноги. — Хотя нет, никакого спасибо, нахуй этого гондона. Потом это сыграло против меня. — Потом? — уточняет Эдди после затянувшейся паузы, и Ричи негромко стонет — будто действительно надеялся, что рассказанного хватит. Будто рассказанного вообще могло хватить хоть для какого-то понимания. Эдди выразительно вскидывает бровь, и Ричи удрученно роняет голову, упираясь лбом в колено. Эта поза напоминает Каспбраку о другом разговоре — давнем, засвеченном палящим июльским солнцем, пахнущем выгоревшей травой, звенящем тишиной отзвучавшего детского смеха и собачьего лая. Его передергивает. Он кутается в плед, хотя больше не мерзнет, а щеки начинают гореть, но не движется. Съеживается в нервный комок дурного предчувствия. Ждет. Ричи шумно выдыхает, по-прежнему не поднимая лица. Глаза закрыты, очки наверняка больно врезаются в переносицу — он вообще весь кажется таким больным и неправильно маленьким, что бездействие становится пыткой. Но быстрее, чем Эдди успевает осмелиться хоть на что-то, Ричи разлепляет губы, и слова с фальшивым безразличием соскальзывают с них в сгиб его локтя. — Она завалила экзамен. Естественно, она его завалила — шансов на иной исход не было, она, блять, даже не пыталась. Ну либо была тупой как пробка, но это суждение отдает субъективизмом и дилетантской уязвленностью, так что нахер его. Меня вызвали на ковер, и начался пиздец. — Из-за ученицы, облажавшейся на каком-то тесте? Сурово… даже по меркам частных школ. Слабое шипение заставляет Эдди вздрогнуть и обернуться. Ричи не меняет положения — лишь втягивает воздух сквозь зубы и улыбается. Скалится даже. Так дико, пугающе, болезненно, неправильно. — Она очень, очень не хотела заваливать экзамен. И, видимо, посчитала отличным выходом из ситуации настучать на меня. — Настучать? — бормочет Эдди, хотя его внутренности уже сжимаются от смутной догадки. — Ну да, — Ричи дергает плечом и усмехается. — Типа я, ну, знаешь… домогался до нее. Он замолкает снова, и на этот раз Эдди не спешит возвращаться к разговору. Перед его наполненным ужасом внутренним взором мелькают разрозненные образы, медленно складывающиеся в подобие цельной картины — и она, эта картина, будит в нем ту самую злость, которую он так боялся потревожить. И злость эта впервые за долгое время направлена не на него, и оттого растекается по телу, зудит под кожей, ищет выход, вхолостую тарабанит по ребрам. — Какого хера, — шепчет он, таращась на излом лопаток Ричи и сбившиеся колом вихры затылке. — И ей поверили? — Конечно, ей поверили, Спагетти, — Тозиер цокает и слегка поворачивает лицо, зыркая на него правым глазом. — Мы живем в ебучей Америке ебучего двадцать первого века, где педофилия больше не считается новостью, а слово ребенка априори принимается за чистую монету. — Но у нее не было никаких доказательств! Каким вообще, блять, образом… — Видимо, они не особо требовались. Хватило свидетельств ее одноклассников о том, что она оставалась после моих уроков. И рассказа методиста о той самой сцене, черт бы его побрал. Эдди жмурится и трясет головой, пытается рассортировать факты, но проваливается — снова, и снова, и снова, вспоминая экскурсию, репетиции театра и Ричи, шутящего и смеющегося, до ужаса неуклюжего и слишком открытого детям. Он не понимает, как кто-то мог поверить в подобный бред, как кто-то мог допустить саму мысль о том, что Ричи действительно сделал нечто подобное. Ричи-из-настоящего — сгорбившийся, недвижимый, бесконечно уставший — опускает подбородок на колено и морщится, доставая новую сигарету. — Короче говоря, новость разлетелась. Уж не знаю, кто постарался — ее родители, ученики, родители других учеников, мои глубокоуважаемые коллеги или господь бог, — он хмыкает, втягивает щеки, распрямляется, обхватывая пальцами щиколотки и выдыхая дым. — Неважно. Это попало в газеты еще до того, как назначили дату суда. Я прямо стал настоящей, мать его, звездой. — Суда? — сипит Эдди, щипая себя за алеющие уши и отчаянно выискивая в лице Ричи хотя бы слабый намек на то, что он просто прикалывается — весьма жестоко, дерьмово, но очень в его стиле. Не находит. Зато находит холодную решительность в острой линии челюсти и изможденном взгляде, направленном на половинчатую луну. — Так точно. Вся суматоха растянулась аж до конца июля — что, вообще-то, дохера, учитывая состояние родителей «потерпевшей», — он рисует в воздухе кавычки и кривится, позволяя рукам безвольно повиснуть. — У меня был хороший адвокат — то есть, я думаю, что он был хорош, потому что чувак знатно потрепал мой кошелек, да и в конце концов, без него меня отправили бы в лучшее место куда раньше. Но и обвинитель свой хлеб не просто так жевал. Доказательств моей невиновности не было тоже, зато был факт ведения никчемной одинокой холостяцкой жизни, а еще была глазастая соседка, долгих ей лет жизни, и ее длинный нос, вынюхавший, что иногда я не ночую дома. — Да кого ебет вообще? — Эдди возмущенно шаркает ногой по настилу балкона, и Ричи снисходительно кивает, подмигивая ему исподлобья. — Суд, Эдс. Суд ебет — как я живу и кого, в свою очередь, ебу. В общем, дело было гиблое. Адвокат сказал, что мой последний шанс вылезти из этой навозной кучи — заявить о своей неспособности совершить насильственные действия по отношению к девушке-подростку. Типа я импотент, или кастрирован, или кришнаит, или черт подери что еще. А единственная альтернатива — убедить суд в том, что связь была по согласию. Эдди скашливает в кулак тугой ком, но ощущение удавки на шее никуда не девается. Он сминает плед в кулаке, осторожно косится влево. — И что ты выбрал? Ричи подается назад, смотрит — удивленно, почти обиженно, — смеется с грустной рассеянностью, смешивающейся с дымом и заполняющей узкое пространство балконной клетушки. — Что я, по-твоему, мог выбрать, если блядской связи не было в принципе? Что я вообще мог выбрать? Был ли у меня этот ебучий выбор, Эдс? Его голос срывается, и он отворачивается, восстанавливая дыхание. Сигарета безвольно повисает в обмякших пальцах. Эдди кусает губу, аккуратно выуживает ее и опускает горящим концом в банку. — Был ли у меня выбор? — глухо повторяет Ричи, кажется, даже не заметивший маневра. Подносит руки к лицу, стягивает очки и яростно, докрасна трет воспаленные веки основаниями ладоней. — Только между свободой и позором. То есть, последнее было неизбежно, но… это был стыд иного рода. Он не поднимает глаза, словно не хочет видеть Эдди. Широки плечи выгибаются печальной дугой, коленки съезжаются вместе, и Каспбрака осеняет. Он боится его реакции. Будто после всего этого что-то в принципе способно его ужаснуть. — У меня не было плана перед финальным заседанием. Вообще никакого. Даже самого идиотского, вроде побега, смены внешности, выезда из страны — нихера не было. Я просто сидел там, на этой сраной скамье, чувствовал, как затылок буравят взгляды родителей — многих, не только ее, они все хотели увидеть шоу — и представлял, что меня ждет в тюрьме с таким охуенным послужным списком. Потом мне предоставили слово — я подумал, напоследок, типа, как ужин на заказ перед казнью, говори, мол, пока твой рот не занят кое-чем другим в кое-каком другом месте, — ладони Ричи, наконец, отнимаются от лица, и он хрипло смеется, качая головой, как если бы сам не верил в произошедшее. — Ну так вот, мне предоставили слово. Адвокат зыркнул на меня, скорбно так — жаль, мол, дойную корову, но ничего, найдем новую, а здесь я умываю руки. И тогда я понял, что я один — совсем, блять, один, и никому, ни одной ебаной душе по большому счету нет дела до того, что со мной будет. Напряженная спина начинает мелко трястись; Эдди не уверен, плачет ли Ричи, но это не имеет значения; он сбрасывает с себя оцепенение, сбрасывает настырную хватку агрессивного невмешательства, сбрасывает плед — а потом придвигается ближе, так, чтобы накинуть его на них обоих. — Ты не один. Теперь — теперь ты не один. И ты здесь, не там, — Тозиер замирает, и вес его плеча оказывается тем самым слишком, вынуждающим Эдди зависнуть и пару раз досчитать до двух-с-половиной, восстанавливая дыхание. — Ты выбрался, и я — я не прошу рассказывать, как именно, если ты не хочешь. Только помни, что ты сделал это. Все позади. Ричи не плачет. Молчит — ни единого звука не издает; Эдди слышит, как едва уловимо шипит тлеющая сигарета в банке; думает: это нормально, думает: это ничего, думает: все в порядке, и почти успевает поверить, но тут Ричи проводит языком по губам и смещается, заворачиваясь в свой край покрывала. — Я встал и сказал, что я гей. На весь зал. При всех родителях и прочем сброде. Сказал, что чисто физически не смог бы совокупиться с особью женского пола. Сказал это вслух впервые в жизни. Их стопы соприкасаются; Эдди наступает на ледяные пальцы Ричи, надеясь, что это хоть немного поможет, пока его рвет изнутри от мешанины всего того, что он испытывает, — большей частью непознанной, но невероятно сильной, сокрушительной, давящей. — Эта студентка — она была там. Она смотрела на меня, а я смотрел на нее, и я видел, что она уже жалеет о всей заварухе, но не может соскочить — слишком поздно; видел и думал, что, наверное, было бы проще поставить ей сраную тройку — а потом думал, что хрена с два я бы сделал это, назло ей и кошельку ее предков, — Ричи смеется — слабо, но с чем-то похожим на облегчение. — Я смотрел на нее, когда признавался одном из главных библейских грехов. И она заплакала. Громко так, знаешь, навзрыд, с повизгиваниями… Он морщит нос и тянется за недокуренной сигаретой. Эдди принимает это за хороший знак. Это — и то, как он сдвигает ступню, проскальзывая ею под его собственную. — А дальше был такой цирк, — Ричи фыркает и звучит значительно бодрее, да и выглядит почти как обычно — кроме, разве что, слипшихся в пучки ресниц, покрасневших глаз и щек. — Она рыдала и признавалась во лжи — что, вообще-то, было только на руку мне, не имеющему прямых доказательств своей гомосексуальности. Ну типа, что, мне нужно было обзванивать своих старых дружков и просить их подтвердить мои слова по громкой связи? Или еще хуже, тащиться в суд? Никто из них не пошел бы на что-то подобное. Я бы пошел, думает Эдди, тут же закусывая язык и прячась в пледе по самые брови. — Короче, она рыдала, просила прощения — у родителей, у судьи, у всех, кроме, сука, меня — ну да ладно, я не обидчивый. Она плакала, родители хватались за сердце, мой адвокат ликовал, я блеванул под стол… — Ты что? — прыскает Эдди быстрее, чем успевает себя остановить — но Ричи только стонет, упираясь затылком в дверной косяк. — Я знаю, ладно? Иногда такое случается. Ну там, от нервов и прочего. Хватит ржать, мудила, — он пихает его локтем в бок, но смеется тоже, снова откладывая сигарету. — В общем, как-то так все и разрешилось. Конец истории. Эдди чешет нос о край пледа, корчится, отплевываясь от шерстинок, наощупь дергает торчащую из свитера нитку. Высчитывает секунды — по две с половиной — до тех пор, пока дыхание Ричи не приходит в норму. — Но это не объясняет, почему ты здесь. Он почти ожидает, что Ричи отшутится. Назовет его занудой, переведет стрелки, закроет тему — что угодно, на самом деле. Потому что это Ричи — и Ричи не из тех, с кем ему доводилось обмениваться откровениями прежде. Ричи не отшучивается. Только таращится — бесконечно устало, отрешенно, с долей этого я-надеялся-ты-не-спросишь-смирения, — пока ветер колышет ветхие занавески, и где-то позади них все так же гудит посудомойка. — Ну… родители перевели ее в другую школу. Боялись слухов, наверное. Как иронично, — он подцепляет истлевшую на две трети сигарету, но не подносит ко рту. Только вертит в пальцах, рисуя дымом абстрактные узоры в воздухе. — Я вернулся к работе. Ненадолго, правда. В конце сентября директор вызвал меня к себе и с самым извиняющимся видом попросил написать заявление по собственному желанию. — Чего? С какой такой радости? — Эдди выпускает теплую ткань из пальцев, и шея мгновенно покрывается мурашками, но он едва ли обращает внимание. — Как он сказал, родителей студентов беспокоил тот факт, что в школе преподает человек, обвиненный в домогательствах до несовершеннолетнего. В особенности — ввиду вскрывшихся деталей личной жизни этого человека — родителей студентов-мальчиков, — Ричи скалится, и эта улыбка напоминает, скорее, гримасу отвращения. — Он клялся, что их невозможно переубедить, но, если честно, не думаю, что он вообще пытался. Черт с ним. — Да что ж он за директор такой, — шипит Эдди, невольно представляя Денбро. Если Билл так цепляется за выбешивающего абсолютно всех, включая его самого, Бауэрса, он наверняка смог бы сделать что-то. По крайней мере, Эдди хочется верить в это. — Нормальный, наверное. Беспокоящийся о репутации вверенного ему храма науки, — Тозиер лениво поводит лопатками и затягивается вновь. — Плевать. Я уволился. Пытался найти другую работу, что оказалось не очень уж просто, учитывая давно начавшийся семестр и такой набор регалий, как у меня. — Разве в газетах не должны были напечатать опровержение? Если дело действительно настолько… нашумевшее. Он косится на Эдди и умиленно поджимает губы, наклоняясь ближе. — Ты такой наивный, Спагетти, просто прелесть!.. — Каспбрак шлепает по протянутому к щеке запястью, и это вытаскивает из Ричи короткий, но звонкий смешок, от которого у Эдди теплеет глубоко внутри его кокона, под всеми слоями ткани и тревоги. — Конечно, опровержение вышло. Но ты же знаешь, как это бывает. Люди всегда предпочитают плохое хорошему. Так что ущерб уже был нанесен, а бюджета этого частного курятника — удивительно — хватило только на то, чтобы избавиться от упоминаний в прессе его названия. Не моего имени. Ричи вытягивает ногу, подпирающую стопу Эдди, и тот рефлекторно вытягивает ногу тоже, не разрывая контакта. Они так и сидят — под одним пледом, с переплетенными конечностями — и рассеянно пялятся на луну. — Кто-нибудь знал? Тогда… кто-то был в курсе, что с тобой происходит? — Билл только. Я бы и ему не сказал, но от этой занозы в заднице ничего не скроешь, — он смеется с плохо скрытым обожанием, отпечатывающимся в морщинках в уголках его глаз. — Больше некому было говорить. После суда, еще до увольнения я… воссоединился с парой человек, но они были на своей волне, а это не та тема, с которой врываешься на вечеринку, сечешь? — А потом? Целый год ведь прошел. Неужели никто… — Стэн. И всё. Потому что, не знаю, может, это неочевидно, но я не особо горю желанием использовать свою недо-судимость за недо-педофилию как визитную карточку при знакомстве с новыми людьми. Слова ощущаются как пощечина, хотя Ричи не выглядит раздраженным. Больше вымотанным — даже сильнее, чем четверть часа назад, сильнее, чем Эдди когда-либо видел, и от этого почему-то больнее, чем от всего остального. — Что было дальше? — тихо пробует он, надеясь, что это поможет им обоим выпутаться из трясины не самых приятных событий со всеми вероятными а что, если. Тозиер безразлично пожимает плечами и добивает сигарету, вжимая ее в стенку банки. — Да ничего. Работу в школе я не нашел — только лицо засветил да словил пачку брезгливых взглядов. После оплаты услуг адвоката денег почти не осталось, так что пришлось снять задрипанную комнатушку в Бронксе напополам с одним парнем, кондитером — на самом деле, я почти уверен, что он толкал кексы с травкой. Устроился в местечковый книжный. Продажи, откровенно говоря, не перли. Мне было лень оформлять поставки и заниматься прочей волокитой, но я неплохо сдружился с владельцем — ну или он меня пожалел, хрен его знает. Все равно вряд ли я продержался бы долго. — В книжном? — уточняет Эдди, и Ричи смотрит на него так, что все становится ясно без слов. Мурашки снова ползут по позвоночнику — на этот раз злые и кусачие, и Эдди передергивает, но он лишь скрипит зубами и крепче цепляется за плед. — И там тоже. Честно говоря, этот ваш Торренс со своим потекшим котелком — зацени! Ха! — в общем, он стал настоящим подарком судьбы. Ну, он — и то, что Билл едва ли не сразу связался со мной. — Но ты мог поехать буквально куда угодно! То есть — я понимаю, тебе сделали прямое предложение, но, черт возьми, гребаный Дерри? Серьезно? — Да сдался мне твой Дерри, — Ричи издает гнусавый стон, сменяющийся невеселым смехом. — Как бы тебе объяснить… я был немного не в том состоянии, чтобы реально торговаться. Или искать что-то получше. Или искать в принципе. Мне просто хотелось уехать — куда-нибудь, насрать, куда — куда-нибудь, где я смогу работать, и жить, и не озираться на улице, и не получать идиотские письма, и не ненавидеть коллег просто потому что они ненавидят меня, и не думать, блять, о том, что теперь все знают мой главный ебаный секрет, о котором я никогда никому не говорил, и не сказал бы — а может, и сказал бы, но тогда это было бы моим решением. Это должен был быть мой выбор, понимаешь? У Эдди внутри все болит и пульсирует; он не испытывал подобного так давно, что успел забыть, как это мучительно в своей безысходности; в последний раз столько чистейшей злости в нем вызвал рассказ Бев о бывшем муже, и он помнит, как обнимал ее, сжавшуюся в комок на диване в гостиной, помнит, как гладил по волосам и удерживал подрагивающее хрупкое тело в онемевших от бессилия руках; он помнит теперь — и он хочет сделать для Ричи хоть что-то, но прежде, чем его ладонь касается широкой спины, Тозиер с шумным вдохом выпрямляется и поддевает очки. — Однажды я почти сказал отцу, — он улыбается с печалью, прорезающейся в изгибе губ. — Случайно. Я был еще мелким пиздюком, и он как-то спросил, кого из девчонок я позову на зимний бал. Тогда я подумал: неужели это обязательно должна быть девчонка? И эта мысль шокировала меня настолько, что я сдрейфил — заявил, что бал для лузеров, и никуда не пошел вообще. — А потом? Позже, после школы? — В университете я, вроде как, пытался… определиться. Или исправиться, — Ричи жалобно морщится, стыдливо трет лоб, собравшийся в складки, прячет глаза. — Гулял с девушками и все такое. В какой-то момент окончательно убедился, что, ну, не мое это. Пожалел, что не признался отцу. Теперь понимаю: из всех людей старик Уэнт был бы последним, кто осудил меня за это. Он поддевает жестянку с окурками пальцем ноги, прижимает к вытянутому бедру, перекатывает на пару дюймов, до колена и обратно. Тоскливая улыбка западает глубже, отпечатывается в пустом взгляде, поникших плечах, в том, как он натягивает плед выше, прижимая к груди. — Он умер, когда мне было двадцать. Рак горла. Сгорел как спичка. Мама… тяжело это перенесла. Возможно, переносит до сих пор — но сейчас ей лучше, или она пытается втереть мне это, чтобы я не возвращался домой. Смех выходит таким же тоскливым и опустошенным. Эдди разглядывает его силуэт на фоне медленно, но неумолимо светлеющего неба. — Она не знает. Ричи кусает губу и коротко качает головой. — Я не… не смог сказать. Мэг сильная, славная, и вообще… но я… просто не смог. Не после смерти Уэнта, и не после своего фееричного увольнения — слава богу, она отказалась в свое время осваивать интернет, так что с моих слов оно выглядело как «крупная подстава, лишившая меня выбора и, как следствие, работы». Что, в общем-то, не ложь. — Ты навещал ее? После того скандала. — Заехал этим летом до того, как двинуть сюда. Выслушал лекцию о том, что достоин большего, чем какое-то захолустье в заднице мира, — он фыркает, и Эдди вскидывает бровь с невольной улыбкой. — Не думаешь, что она права? — Думаю. Просто… выжидаю, что ли. Пусть пыль уляжется. Нет гарантий, что никто из студентов не догадается погуглить мое имя, но все же здесь на это меньше шансов, чем в долине больших перспектив. Каспбрак косится на задвинутые в угол балкона коробки — такие же, как те, что торчат темными наростами из стен спальни и гостиной. Во рту кислит, но он откашливается и понимающе хмыкает. — Значит, Дерри — только пит-стоп? Ну и угораздило же тебя выбрать самый гомофобный город на восточном побережье… — Зато не Техас, — скалится Ричи, и Эдди корчится. — Республиканцы… — Если ты так ненавидишь это место — почему не уедешь сам? Вопрос — вроде бы, вполне логичный и относительно безобидный — бьет прямо в затылок, вызывая легкое головокружение и тошноту. Эдди сглатывает, щурится, отгоняя шум в ушах, слепо пялится под ноги. Никто не спрашивал его об этом раньше — ни Бев с ее чертовой проницательностью, ни Билл, попытавший удачу и вернувшийся к старту, ни Майк, лучше всех знавший об отношении Эдди к Дерри. Они говорили ему разные вещи — о том, чего он заслуживает и на что способен, о его профессионализме и квалификации, прочую псевдо-мотивационную херню — но никогда не спрашивали, почему он все еще здесь. Ричи не подходит ни под одну из известных ему категорий людей. Наверное, поэтому он и спрашивает. Наверное, поэтому Эдди мог бы ответить — если бы знал сам, если бы чувствовал себя готовым, если бы поезд реальности не несся на них, ослепляя буферными фонарями занимающегося рассвета, если бы вселенная подала ему сигнал — какой-нибудь, какой угодно, хоть в виде закончившей греметь в мойке посуды. Но посуда все еще гремит. У него все еще нет ответа. Ричи все еще Ричи — и он только что стал другим Ричи, Ричи-которого-он-должен-осознать-в-полной-мере, так что ответная исповедь кажется не самым уместным шагом. Он не хочет говорить — но хочет слушать дальше, и узнавать, и впитывать столько, сколько Тозиер позволит; он понятия не имеет, зачем, но это и не важно. Сейчас не важно. — Ты говоришь, что Билл был в курсе всего, — сипит он, пятясь прочь от точки невозврата. — Вы были… реально близки, да? Эдди чувствует этот взгляд на себе — внимательный, изучающий, но все еще невыразимо утомленный. Ричи хмыкает и сгибает вытянутую ногу, разрывая контакт. — Ага. Типа того. Что-то ускользает – ощутимо, но не безвозвратно; оно все еще здесь, и паника потихоньку разжимает ледяную хватку вокруг горла Эдди. – Расскажи, каким он был в университете, – просит он, поджимая колено к груди и кутаясь в плед. – Зачем? Ты знаешь его лучше меня. Билл ведь прожил здесь куда дольше. – Да, но… в какой-то момент он просто пропал на десять лет. Растворился, будто его и не было, – Эдди передергивает, веки слипаются. Он опускает лицо, зябко утыкается носом в предплечье. – Я его не осуждал, но и не понимал тоже. То есть, все это радиомолчание… почему? Что изменилось? Мы ведь были друзьями… – А я думал, вас связывало только членство в клубе коротышек. – У меня средний рост, осёл, – Эдди бодается локтем, но улыбается против воли, и черт бы побрал Ричи и то, как он на него влияет. Тозиер усмехается и ерошит вихры на затылке. Тянется к пачке сигарет. Открывает. Закрывает. Открывает снова. – Билли был… странным. Тогда мне, конечно, так не казалось. Не знаю, как там в детстве, но на первом курсе он был везде и сразу. В каждой бочке, клянусь, сначала меня это даже бесило, – Ричи качает головой и вздыхает с мягкой улыбкой. – Типа, заделался в старосты, возглавил книжный клуб, вписывался в любой движ, будто старался избавиться от малейшего намека на свободное время. Был куда громче и веселее, чем сейчас, но так… неестественно, что ли. Форсированно. Как если бы что-то ело его изнутри, или если бы он тоже… бежал от чего-то. Эдди косится на него – на поникшие плечи и впалые щеки, на серые тени под покрасневшими глазами, на седоватый участок в отросшей щетине пониже виска. Он не молод уже – никто из них не молод, но прямо сейчас нечто в Ричи оживает от воспоминаний и рвется наружу. – С годами это становилось очевиднее. Его пыл поутих, загнанное выражение во взгляде проявлялось все чаще. Я предполагал, что у нас с ним схожие причины – один грязный секрет на двоих, – но однажды застукал его в нашей комнате общежития с каким-то парнем, и все, что сказал мне Бильбо – «разве тебя не учили стучаться, п-п-придурок?» Ричи смеется, потирая переносицу. Эдди хмыкает тоже – Билл как-то поведал ему эту же историю, будучи весьма нетрезвым и куда более щедрым на детали. Сейчас слышать ее из уст Ричи – того самого идиота-соседа – странно и немного сюрреалистично. Но даже если бы он не знал о ней, с переездом в Дерри Стэна о причинах Билла догадался бы даже слепой. Больше они не говорили об этом. Они в принципе перестали говорить о многом. – Короче, я понял, что дело в другом. Было что-то… что-то, что случилось здесь, до универа, что-то, что вызывало у него панику при одном упоминании дома. Наверное, история с Джорджи. – Что… что он тебе рассказал? – вскидывается Эдди, выпуская из рук плед, отчего тот собирается складками на поясе. Ричи жмет плечами, достает сигарету, вертит ее так же, как вертел до этого пачку. – Немного. Что у него был брат, который погиб, когда Биллу было тринадцать. Без подробностей, – он закусывает фильтр и шумно выдыхает, игнорируя отложенную на пол зажигалку. – Вряд ли он стал бы что-то скрывать, если бы я спросил. Но я не спрашивал. – Тебе не было интересно? – Естественно, мне было до усрачки интересно, Спагетти, я же гребаный фрик, помешанный на мистике и загадках, – Ричи закатывает глаза и чешет подбородок. – Просто… это явно не самая любимая глава в жизни Биллиама. А я, вопреки расхожему мнению, не совсем конченая сволочь. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: то, как Ричи со своим неумеренным любопытством и весьма раздражающими конспираторскими наклонностями уважителен к чужим котам в мешках чужих скелетов, обезоруживает и выбивает из колеи. И хотя – опять же – он не собирается в этом признаваться, Эдди хочет ответить, что сказанное Ричи – полная чушь. Что нет никакого такого мнения, а если и есть – он его не поддерживает. Что он считает Ричи хорошим, действительно хорошим другом, и что Билл тоже так считает, и что он не рассказывал ему о Джорджи не столько из-за травмирующих постэффектов, сколько из-за заработанной еще в детстве граничащей с манией боязни оказаться чересчур. Он не говорит ничего из этого. Но решает сделать кое-что другое. В конце концов, это и его история тоже. – Билл подхватил грипп в октябре того года. Валялся с температурой, носу из дома не высовывал, а Джорджи… Джорджи был обычным маленьким ребенком. Неусидчивым, неугомонным, охочим до приключений. Так что в один из тех дней он пошел гулять без Билла – не в первый раз, да и… он не должен был уходить далеко. Шел жуткий ливень, и… В общем, он пропал. Его искали почти всем городом, но без толку. Потом местные власти ввели комендантский час, прямо перед Хэллоуином, чем знатно разозлили подростков, успевших запланировать попойки и вечеринки. Поиски продолжались, но с каждым месяцем энтузиазм добровольцев иссякал, да и их самих становилось все меньше. Словно все отпустили, двинулись дальше – но не Билл, только не он… – Эдди делает паузу, жмурится, концентрируется на тепле тела Ричи, на давлении его плеча, на запахе табака и отдушки пледа. Это – настоящее, думает он, сжимая челюсти. Остальное в прошлом. – Джорджи нашли весной. В апреле, кажется. В сточных водах неподалеку от дамбы. Тело было… его узнали по желтому дождевику, – он сглатывает и осторожно втягивает воздух, – Несчастный случай. Утопление, вроде как. Никаких следов насильственной смерти. Семья отреагировала… плохо. Билл хуже всех. Зак и Сара отдалились от него, а он от них – после того, как понял, что не может ничего сделать, не может исправить, наладить, метнуться в прошлое и пойти с Джорджи, и все это… все это было началом конца. Началом его плана свалить куда-нибудь, как можно дальше. Мы с Майком знали об этом, даже не пытались отговорить – наверное, потому что надеялись, что все равно останемся… частью его жизни. Жаль, что Билл решил по-другому. Эдди замолкает, ощущая внезапное опустошение, давящее в районе лопаток, около шеи. Спустя мгновения понимает – это не опустошение. Это Ричи. Ричи подбирает отпущенный конец пледа, набрасывает на его плечо и отстраняется, разрывая случайное объятие. Эдди испытывает иррациональное разочарование. Он думает о том, чтобы попросить вернуть все как было, и от этой мысли его едва не скручивает из-за тянущей боли за ребрами. – Он никогда о вас не забывал. Редко упоминал, но не забывал никогда, – Тозиер заправляет не начатую сигарету за ухо и щелкает зажигалкой, гася огонек подушечками пальцев. – Я видел, как его гложет что-то – не только… плохое, нет. Иногда он отвлекался, выпадал из происходящего, улыбался чему-то… а потом, очнувшись, за секунду до того, как прикинуться, что все пучком, казался самым несчастным человеком на свете. Я спрашивал Билла, почему он не поддерживает связь с вами, но этот засранец говорил, что я не пойму. – Да уж, куда нам, – цокает Эдди, устало потирая веки. – Боюсь, эта тайна умрет с ним. – А ты его спрашивал? Он почти говорит да; открывает рот – и закрывает снова, потому что – нет, вообще-то, не спрашивал. Проглотил дурацкий вопрос вместе с выдохшимся пивом на раскаленном июльским солнцем крыльце Денбро десяток с лишним лет назад – да так к нему и не возвращался. – Не уверен, что это уместно теперь. – Ну, решать все равно тебе. Нечего решать, думает Эдди, кусая губу и рассерженно почесывая ухо о плед. Это неправда – он знает. Он не лжет себе сегодня. Но это не то, о чем следует знать Ричи. – Не говори Биллу, что я рассказал тебе… о Джорджи. Тозиер смеряет его уязвленным взглядом, оттопыривает большой палец и мизинец левой руки, делает вид, что набирает номер, поднося ладонь к уху. – Да, Билли, здорово, мне тут одна птичка нашептала, что из твоего братца хреновый пловец – ты так себе это представляешь? – он снова смотрит на Эдди, возмущенно раздувая ноздри, и это выглядит нелепо, но еще – необъяснимо смешно для воспаленного сознания Каспбрака. Так что он смеется, и лицо Ричи неуловимо светлеет. – Но спасибо, что сказал. Все как будто… прояснилось. – Что – все? – осоловело уточняет Эдди, пряча зевок в кулаке. Тозиер пафосно вскидывает голову, выдавая убогую пародию на староанглийский акцент: – Мы с Уильямом умудрились найти друг друга в клубе неудачников, испытывающих вину за сам факт своего существования. – Ебаная королева драмы, – Эдди пихает его в бедро, и Ричи ойкает, с утрированной обидой выпячивая нижнюю губу. – Знаешь, такой злобный гремлин как ты точно прижился бы в Нью-Йорке. – А я думал, он для унылых одиночек вроде тебя. – И нифига я не унылый, – Ричи зажевывает ухмылку, достает сигарету из-за уха и чиркает зажигалкой, слегка закашливаясь с первой затяжкой. – Никто не мешает искать отношений и прочее дерьмо. Это все веселье и шутки до того, как ты оказываешься вышвырнутым за дверь. Эдди моргает – заторможенно, с трудом разлепляя веки. Профиль Ричи, окутанный дымом, похож на сон, который он однажды видел, но не смог запомнить. – Как насчет счастливого финала? – Спроси того, кто до него дошел, – бубнит тот, поджигая потухший кончик. – Намного проще никогда больше не видеть того, с кем неплохо провел ночь. Или плохо – тем более, если плохо. Мне довелось сделать хотя бы этот выбор. В противном же случае… это тоже веселье и шутки. Он опять поддевает пальцем ноги банку с окурками. Эдди думает о другой – стеклянной, со скрученными купюрами, заполнившейся чуть больше, чем на треть. Фонарь за окном гаснет, ослепляя их всполохом незаметно окрасившегося в розовый рассветного неба. Эдди зачарованно хлопает глазами и давит новый зевок, позволяя себе дрейфовать на волнах тихого треска папиросной бумаги и приглушенного влажного рокота машины. – Ты там что, на весь дом сервизы намываешь? – мычит он и, видя непонимание на лице Ричи, кивает за спину. – Мойка. – А-а, – Ричи тушит едва начатую сигарету и усмехается, выпуская остатки дыма через нос, – у меня нет мойки. Это альбом, записанный каким-то накурившимся чуваком. Два часа чистого умиротворения – покруче любой медитации. – Каким-то накурившимся чуваком, – повторяет Эдди, вздергивая бровь, и Тозиер вскидывает руки, весело фыркая. – Клянусь, это не я! К моему же огромному сожалению, – он замолкает, когда Каспбрак зевает снова – широко, неприкрыто и обескураживающе громко. Затем тормошит его с улыбкой – утомленной, но настоящей. Не круги на воде, но где-то очень близко. – Завтрак? – Ты, типа, умеешь готовить? – кряхтит Эдди, спотыкаясь о порог и возвращаясь на кухню вслед за хозяином. Ричи мимоходом касается Растения, меняет песню на подключенном к стереосистеме смартфоне и смеряет Эдди недовольным взором. Шум посудомойки обрывается жалобным звоном стекла. – Я одинокий сорокалетний и, согласно свежей сводке новостей, унылый гомосексуал, не страдающий истощением, – он хлопает себя по животу и подходит к холодильнику. – Разумеется, я умею готовить, Эдс. И – ладно. Эдди в любом случае теряет малейшее желание подкинуть очередной хилый подкол, услышав вступление новой песни – недо-сирена, синтезированные фанфары, плавно перетекающие в фортепианные аккорды. Он знает этот альбом. Знает и песню, ровно на три позиции предшествующую другой – той, что его личная медитация; той, что о черном шаре, прощании и лжи самому себе. О состоянии заблуждения, в котором вещи кажутся лучше, чем они есть на самом деле. Ричи гудит в нутро холодильника, прежде чем вынырнуть и оглянуться через плечо с виноватой гримасой. – Прошу прощения, господин критик, но в нашем ресторане закупки проводятся по воскресеньям. У товароведа очень плотный график. Так что могу предложить вам только… – он выуживает пакет с ломтиками хлеба и полупустую банку джема, – тосты? Тосты – это хорошо, думает Эдди, отстраненно кивая и кутаясь в плед, пока бархатный голос из колонок вопрошает у невидимого собеседника, кто они друг для друга теперь. Четверть часа спустя он фыркает на заверения Ричи в том, что тот правда нормально готовит, просто сраный тостер давно плачет по помойке, давится подгоревшим хлебом из-за очередной идиотской шутки и прикладывает неимоверные усилия, пытаясь держать глаза открытыми. Позже, в спальне, Эдди замирает, обнаружив свою футболку скомканной на полу у кровати. Оттягивает ворот свитера, пялится на неидентифицируемый дурацкий принт, не имеющий ничего общего с логотипом его альма-матер. Чувствует запах – слабый, но безошибочный, характерный, удушающе знакомый. Кто-нибудь когда-нибудь истолковывает это верно? Я не чувствую любви, шепчет Джош Хомми на задворках измотанного разума. Вот и заткнись, отвечает ему Эдди, быстро стягивая свитер и надевая свою футболку поверх другой, пока ее хозяин возится с посудой на кухне.

***

– Как выходные? Он отрывается от ковыряния запеканки для того, чтобы наградить Билла крайне выразительным взглядом. – Мы виделись в субботу. Рискну предположить, что ты в курсе. – Да, ну, знаешь… – Денбро передергивает плечами, выдыхает в ладони и растирает их с легкой усмешкой, – просто ты какой-то… невысп-спавшийся. А ты какой-то дохера прозорливый, думает Эдди, вздрагивая следом из-за очередного порыва ветра. Перекус на пустынном заднем дворе школы больше не кажется хорошей идеей – да и изначально не казался, чего уж там, – однако перспектива соседствовать с Бауэрсом в тесном кафетерии привлекает еще меньше. Другой идиотской идеей был завтрак у Ричи в рассветном сумраке прокуренной кухни – отчасти из-за преследующего его вторые сутки привкуса горелых тостов, отчасти просто потому что он так и не смог заснуть, вернувшись домой. Так что – да, он не выспался, у него закоченели руки, запеканка остыла до состояния панциря, а еще едва побежденное с утра инстинктивное желание напялить футболку Ричи под рубашку до сих пор не дает ему покоя, но в целом все в порядке. Он в порядке. Разве не заметно? – А ты как, отоспался на диване Стэна? – Каспбрак насаживает кусок курицы на вилку и медленно пережевывает напоминающее резину мясо, тщательно скрывая отвращение. Билл закатывает глаза. Его нос краснеет. Щеки краснеют тоже, и Эдди уверен: не из-за холода. – Не жалуюсь, – бубнит Денбро, отставляя такой же остывший кофе, нервно запахивая куртку и обнимая себя поперек груди. Смотрит на Эдди – пристально так, изучающе; что-то острое и едкое вертится на его языке, но вместо того, чтобы сказать это, он останавливает себя, как и каждый раз на протяжении последних лет. Будто не решается испытать удачу. Или боится переступить черту, когда-то вообще не существовавшую. Незаметную такую. Толщиной всего-то в декаду. Вот и сейчас он дергает себя за кончик уха, тут же снова прячет пальцы под мышкой, вздыхает. На осунувшемся лице вдруг проступает вся усталость мира, обычно запечатанная где-то глубоко внутри. Но все же сегодня что-то меняется. Высокий лоб от бровей разрезает складка – упрямая, кричащая даже, – и Билл сжимает челюсти, прежде чем открыть рот снова. – Зачем ты делаешь это? От неожиданности Эдди замирает с вилкой во рту, морщась, когда сталь неприятно скрипит о зубы. Моргает пару раз, медленно возвращает прибор в контейнер. – Прошу прощения? – Ты… д-делаешь так, когда не хочешь делиться тем, что по-настоящему тебя тревожит. Меняешь тему. Бьешь в ответ. Для чего? Я ведь п-просто хочу п-помочь… – Ну и зачем тебе это? – Эдди невольно наклоняется вперед, так, что край стола упирается в молнию на куртке, вдавливает ее в скрытую под слоями одежды кожу. Он цепляется за сидение скамьи, пытается усмирить внезапно пробудившуюся злость, но не преуспевает. С другой стороны, думает он, может, она и не засыпала. Так, мариновалась в полудреме вместе с ним последние тридцать часов, карауля случайную жертву. С другой стороны, думает он, врезаясь ногтями в дерево, может, и не случайную. Может, ту самую, что ускользнула от нее на раскаленном июльским солнцем крыльце целую гребаную вечность назад. Билл косится исподлобья настырно и затравленно одновременно. Этакий симбиоз старой и новой версий, Билла-до и Билла-после, Билла, который был для него всем, и Билла, которого он почти не узнает, несмотря на все усилия, потому что не понимает. – Затем, что я твой друг, – произносит тот тихо, но убежденно. Как непреложную, очевидную истину, выгравированную в базисе мироздания, заложенную в схеме нейронной сети, вбитую в подкорку вместе с таблицей умножения. – И мне не все равно. Наверное, эта убежденность выводит Эдди из иллюзорного равновесия больше, чем сами слова – он бы не стал ручаться, в любом случае. Его распирает иррациональный, пробирающий от копчика до затылка смех, и он фыркает, задирая голову к наждачно-серому небу. – То есть, теперь ты об этом вспомнил… – О чем ты вообще? – Ты знаешь! Даже, блять, не прикидывайся, что не знаешь! – злость рвется наружу, и Эдди не смеет ее сдерживать – разбереженную, вспаханную, подпитанную ночными откровениями под одним на двоих пледом. – Мы можем сколько угодно строить из себя дохуя умных всепрощающих вонючих лицемеров, но это все дерьмо собачье, ширма… Бессмысленно притворяться, будто ничего не произошло, будто ты уехал по делам и никогда о нас не забывал, потому что это не так! Нет, ты… пропал на херову тучу лет – ни ответа, ни привета, а теперь – встречайте! Ваш старый лучший друг снова здесь и готов подработать дешевой жилеткой для нытья!.. – О… боже мой, – Билл закрывает лицо руками, шумно вздыхает, надавливает на веки, – я думал, мы уже давно это п-проехали, ч-черт возьми! Что с тобой не так?.. – Что с тобой не так, Билл? – стонет Эдди, хлопая по столешнице и подаваясь навстречу. – Нихрена мы не проехали – тебе это известно так же, как и мне! Ты тогда так и не ответил на мой вопрос… – Потому что ты его не задал! Он чувствует ярко-кофейное дыхание Денбро задубевшей кожей. Вглядывается в глаза – потускневшие с годами, но такие же горящие, как во времена их детских споров. Отросшая челка с проседью падает на нахмуренный лоб, от крыльев носа к линии рта сбегают борозды морщин, но внезапно граница между Биллами стирается, и он видит перед собой все того же ребенка – отчаянного, смелого, упертого до тошноты. – Давай, – шипит Билл, щурясь и наклоняясь еще ближе, – спроси то, что хотел с-спросить. Эдди сглатывает и теряется так же, как терялся тогда. Затем откашливается, соскребая со стенок горла остатки мужества. Напоминая себе, что он изменился – они оба изменились, и он может сделать то, на что раньше ему не хватило бы духа. – Почему ты не давал о себе знать? Почему ни разу не попытался связаться с нами – со мной, с Майком? Почему игнорировал все наши попытки? Почему вернулся на самом деле? Он догадывается, что попал, по тому, как никнут плечи Денбро. Билл опускает голову, и на мгновение Эдди кажется, что он не дождется ответа, но потом тот начинает говорить – медленно, растягивая слова и делая паузы, но не останавливаясь, как если бы сотню раз прокручивал ответ про себя. – Я не мог себя простить. Не мог, пока находился з-здесь. Все напоминало мне о Дж-джорджи, о произошедшем, о том, как я виноват в его… в-в том, что его больше нет. Я скучал по нему каждую гребаную секунду, но она – эта вина – она был с-сильнее. Всегда была. Поэтому я уехал. Чтобы забыть или, не знаю, попробовать отп-пустить… И я думал, что если ничто не будет напоминать мне об этом – о Дерри, – станет легче. П-проще. Я правда, п-правда верил в это. Непослушные пальцы сжимаются в кулаки, но Эдди едва ли обращает внимание. Перед ним разматывается пыльная фотопленка, склеенная из воспоминаний и примерещившихся в полу-забытьи картинок – тех, где он рассекает ночь светом фар новы Фрэнка на пути к дому для того, чтобы застать в затхлой клетке спальни недвижимую прикованную к постели мать. Билл выпрямляется, ловит его взгляд. Радужка кажется ярче из-за покрасневших белков, но в голосе нет ни намека на бурю. Только бесконечное принятие неизбежности, терпкое, теплое и болезненное, как то, самое первое за десять лет объятие на крыльце дома Каспбраков. – Я ошибался. Господи, я так сильно ошибался… – он шмыгает и со смешком качает головой, ероша волосы на висках. – Время шло, жизнь п-продолжалась, но все будто становилось только хуже, и я… п-просто понял однажды, что в этом нет никакого с-смысла. Невозможно сбежать от вины, потому что она вот з-здесь. Он касается указательным пальцем лба, похлопывая свободной ладонью по солнечному сплетению, и улыбается с тоскливым, вымученным облегчением. – Что-то тянуло меня сюда – тем сильнее, чем дольше я соп-противлялся. Я не знал, почему – но знаю теперь, – Билл тянет руку через стол, и Эдди вздрагивает от неожиданно мягкого прикосновения. – Бесполезно делать что-то вопреки вине. Есть только п-прощение, данное самому себе. И ради него стоит бороться. Эдди хрипло выдыхает, быстро смаргивая пелену и растирая веки, пощипывающие от холода. Грудная клетка ходит ходуном, и он кусает щеку, ощущая, как злость съеживается, ссыхается, с неразличимым бормотанием впадает в спячку вновь, окончательно теряя интерес к Биллу. – И когда ты успел стать таким дохуя умным? – гнусаво ворчит он, и Билл смеется – открыто, счастливо, совсем как до – а затем сгребает его в объятия, и – ладно. Объятия – это здорово. Стол неприятно врезается в бедра, но Эдди откровенно плевать. Руки Билла вырисовывают широкие круги на лопатках, пока сам он цепляется за швы дутой куртки Денбро; наждачное небо вспарывает пронырливый луч, и на короткий миг им вновь по тринадцать, а жизнь – длинная, пугающая и захватывающая – стелется впереди дорожкой из желтых кирпичей. – Ты нашел его? – он прочищает горло на вопросительное мычание Билла и вжимается подбородком в его плечо, почти дотрагиваясь губами до ушной раковины. – Свое… прощение? Билл судорожно вздыхает, проводя пальцами по волосам на загривке Эдди, и тот буквально чувствует улыбку в хриплом голосе. – Пока нет. Но мне кажется… что у меня появился ш-шанс получить его. – Э-э… упс? Они дергаются, синхронно оборачиваясь на замершего у хлопнувшей задней двери здания Ричи в наброшенной на плечи кожанке. Денбро отстраняется с тихим смущенным смешком, напоследок хлопая Эдди по бицепсу, забирает кружку и огибает стол. – Ничего. Мне все равно еще нужно зайти к Бену… – он кивает Эдди и проговаривает беззвучное спасибо, морщится, отхлебнув кофе, после чего ныряет в проем, провожаемый нечитаемым взором Тозиера. Эдди ждет от него какого-нибудь ехидного комментария, но тот лишь молча достает из кармана пачку сигарет с зажигалкой, приваливается к стене и медленно затягивается, опуская веки. – Я думал, ты не куришь. – Я думал, мы это уже обсуждали, – Ричи открывает один глаз и закрывает снова. Хмыкает себе под нос. Стряхивает пепел на носок ботинка. Эдди знает, что пялится, но ничего не может с собой поделать. Где-то в подсознании ворочается тревога – смутная, старая и новая, бесформенная и переваренная. Он закрывает контейнер и шагает ближе, останавливаясь между дверью и Ричи. – Все… в порядке? – Если это твое «собираешься ли ты избегать меня на этот раз», то – нет, не собираюсь. Ричи цыкает, затягивается снова, касается затылком кирпичной кладки, и на Каспбрака вдруг обрушивается вся тяжесть минувших бессонных суток и выматывающих разговоров. – Ладно. Вижу, ты не в настроении, – он тянется к дверной ручке – и тут же останавливается, осоловело таращась на оплетающие запястье крепкие пальцы. – Постой. Он стоит. Таращится, дрожит от пробирающего холода, но стоит. Терпеливо ждет неизвестно чего. Не шевелится, с внезапной жадностью впитывая тепло большой ладони. Так, как уже делал это всего каких-то тридцать часов назад. Так, как хотел – но не надеялся – сделать снова. – Я… мы в порядке. Слово скаута. – Сомневаюсь, что ты реально был скаутом… – Хэй! Я довольно неплохо впаривал печеньки умиленным мамочкам! Эдди жмурится и прячет улыбку в вороте куртки. – Как скажешь. Но в порядке ли ты? У Ричи – растрепанные волосы, сильно укоротившаяся с субботней ночи щетина и темные тени под уставшими глазами за толстыми стеклами очков. На сегодняшней рубашке зигзаги молний – как начало конца или конец начала. Эдди вдруг думает, что не его одного изнурили прошедшие выходные; и с этой мыслью приходит осознание того, насколько значимыми они на самом деле были; и оно, чертово осознание, стискивает легкие и заполошно колотится о ребра. Но Ричи улыбается. Несмело, печально, искренне. – Я… буду, наверное. Эдди знает, что пялится, но ничего не собирается с этим делать. Только улыбается в ответ, напоследок скользя костяшками по его руке. – Будешь.