The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Привет, Эдди. Майк улыбается – скованно, преувеличенно бодро, нервозно так, до ломоты в деснах. Верхушка его шапки и плечи припорошены снегом. Крупные хлопья обходят препятствие в виде широкой фигуры в дверном проеме, юркают за порог, атакуют босые ступни Эдди, тают быстрее, чем он успевает почувствовать. В последнее время ему едва ли удается почувствовать что-либо в принципе. – Привет, – хрипит он, кашляя в попытке оживить ссохшиеся из-за долгого молчания связки. Однажды он привыкнет – ко всему можно привыкнуть, в конце концов, – но сейчас тишина бродит по коридорам дома, облизывает стены, хватает за горло, лишая голоса. Эдди отступает назад, позволяя Хэнлону войти. Тот отставляет пакет с чем-то круглым на тумбочку, отряхивает ботинки от снега, сгибается, чтобы стянуть их руками. Майк всегда разувается аккуратно, в отличие от Билла, стаптывающего пятки обуви. Но Майка никто этому не учил. У Майка было бедное детство и одна пара кроссовок на все три года старшей школы. Эдди думает, почему он сам разувается так же. Научили ли его этому? Должен ли он делать это теперь, освободившись от всевидящего ока своего учителя? Освободился ли он? – Билл передавал привет, – Майк вешает куртку на крючок и осторожно снимает шапку над ковриком, стараясь не наследить подтаявшим снегом. – Тоже хотел прийти, но успел назначить свидание раньше, так что… – Свидание? Кто вообще ходит на свидания в день благодарения? – морщится Эдди, на что Хэнлон зычно усмехается и хлопает его по спине. – Билл и Одра, очевидно. Дальше следует неловкая прогулка по короткому коридору, пока Эдди мысленно прокручивает скупые упоминания этих свиданий в разговорах с Биллом. Денбро не любит о них рассказывать. Не из благородных побуждений или стеснения – именно не любит, и Эдди не знает, зачем он продолжает все это. Они останавливаются между кухней и гостиной. Майк чешет в затылке, зыркая на прижатый к животу пакет. Эдди смотрит на него тоже. – Что там? – уточняет он – скорее, из вежливости, чем из любопытства. Эта опция выключилась вместе с остальными. – Я тут… подумал, – Майк жует губу, переминаясь с ноги на ногу и опуская голову, – все-таки праздник. И ты… ну, мне тоже не с кем его провести. Так что вот. Хэнлон жмет плечами, протягивает сверток – и Эдди догадывается о содержимом по легкому запаху, выползающему из целлофанового кокона. Раньше он бы понял по одной только форме. Но раньше он не заходил в дебри собственного разума так далеко, чтобы заблудиться. – Сам приготовил, что ли? – хмыкает он, заглядывая внутрь и втягивая пряный аромат. Слишком сладкий. Привыкнет и к этому. – Пришлось покопаться в дневниках Лероя, чтобы выудить фамильный рецепт, – Майк улыбается – свободнее и шире, чем на пороге. – Должно быть вкусно. Ну или мой дед последний засранец. Лерой и правда любил дурацкие розыгрыши. Эдди было тринадцать, он до смерти боялся кур – по две минуты топтался у амбара на ферме Хэнлонов, если тот был открыт, а потом прошмыгивал мимо так быстро, что рефлекторно тянулся за ингалятором, даже если в нем не нуждался. И однажды этот старый черт счел невероятно смешной идею спрятать его в одном из гнезд – без подсказок, в каком именно; Эдди был ужасно зол и еще больше напуган, однако страшнее всего была перспектива возвращения домой без ингалятора. Так что спустя сорок минут, разъяренный, в прилипших к одежде перьях, окутанный флером сена и помета, он ворвался на кухню, швырнул одолженные гигантские рабочие перчатки на стол и на полчаса заперся в ванной, пытаясь заглушить шумом воды хриплый грудной смех Лероя. Так он перестал оставлять лекарства на видном месте. И бояться кур тоже. Спустя пару лет Лерой сказал ему, что смех – это то, что помогает преодолеть любое дерьмо, когда не остается даже надежды. Он сказал, что однажды Эдди поймет. Еще – что он слишком зануден для своего возраста, и лучше бы ему расслабить яйца или хотя бы найти того, кто будет смеяться за двоих. Того, кто заставит смеяться его. Эдди любил Лероя. Не понимал, как этот человек мог хладнокровно пристреливать овец, параллельно отпуская крепкие шутки – но любил все равно. Так по-детски, не за и не ради. Просто. На этот раз Лерой не шутит. Пирог и правда замечательный. Действительно сладкий – Соня готовила иначе – но Эдди привыкнет. Как и ко всему прочему. – Вроде неплохо вышло, – мычит Майк, вылизывая вилку до блеска. Эдди думает о привычках, пронесенных каждым из них сквозь года – из беззаботной юности с обгоревшими облупившимися носами во взрослую жизнь, полную обязательств, разочарований и бескрайнего, безграничного одиночества. – Да, – сипло отзывается он. Нож мягко вонзается в начинку, беззвучно проходит насквозь, чуть спотыкаясь у запекшейся подложки. – Спасибо, Майк. Это… правда вкусно. – Брось, бро, мне не сложно, – Хэнлон опускает веки, наслаждаясь очередным куском, и чуть слышно пыхтит от удовольствия. Потом вдруг косится на него – бегло, из-под опущенных ресниц, будто случайно. – Не слишком сладко? Майк единственный, кто никогда не спрашивает, как он. Билл не спрашивает тоже, но смотрит как один побитый щенок на другого, и это, пожалуй, еще хуже. Эдди сложно находиться рядом с ним в такие моменты. То есть почти все время. Наверное, это пройдет – или он привыкнет, дерьмо, неужели и к этому тоже? Вилка подрагивает в непослушных пальцах, звякает о керамику, так что он откладывает ее, зажимая ладони между коленями. Майк никогда не спрашивает, как он, но порой делает вещи, с хрустом разрезающие оболочку сковавшей его внутренности пустоты. И боль, о которой он успевает забыть между мгновениями молчаливых я-беспокоюсь-за-тебя, ядовито-кислым соусом брызжет наружу, переполняет, подкатывает к горлу – и Эдди захлебывается, тонет, идет на дно. Он знал, что один из таких моментов наступит сегодня. Знал с тех пор, как открыл дверь и впустил Майка, так же без слов соглашаясь разделить с ним свой первый семейный праздник без семьи. Но это то, к чему невозможно подготовиться. То, к чему нельзя привыкнуть. – Я… я даже не смог с ней попрощаться, Майк. Что-то происходит – настоящее регистрируется в фоновом режиме, пока его затягивает в не успевший покрыться пылью знойный июль, боже, почему это всегда июль, почему; там, на изнанке – стук тарелки о стол, шорох и резкий выдох, пружинящий от дополнительного веса диван, крепкая, сильная рука, обнимающая за плечи. Всхлипы – тихие, задушенные, влажно-сопливые. Его, Эдди, всхлипы. – Ты не виноват, – горячо шепчет Майк. Слова обжигают ушную раковину. – Это не твоя вина, Эдди, слышишь?.. – Нет, – он громко шмыгает, ввинчивает глазные яблоки основаниями ладоней, скрипит зубами от яркой цветной рези в кромешной тьме. – Нет, нет. Мне не стоило ехать, мне не стоило… – Ты знаешь, что это не так. Ты знаешь, Эдди, ты сам мне сказал, помнишь? Крепкая, сильная рука выводит крупные круги на его спине. Он скалится, напрягается, предпринимая попытку скинуть ее, избавиться от этой тяжести, или от другой – хоть от какой-нибудь, пожалуйста. – Пошел ты, – зло сплевывает Эдди, поворачивая лицо и резким движением стирая влагу с щек. – Нихера ты не понимаешь. Тебя там не было – здесь, тебя не было здесь, а я был, и все еще есть, и это… Он давится окончанием фразы, внезапно замечая опасный проблеск в пристальном взгляде. – Я здесь. Сейчас, с тобой. И не смей говорить мне, что я не понимаю – что ты виноват. Это не так. Раз уж на то пошло, это я позвал тебя. Я все это устроил. И мне… мне не понять, что ты чувствуешь – у каждого своя боль, твоя никогда не будет похожа на мою, и это нормально, – но если это тебе поможет, вини меня. Хватка Майка на его плече усиливается, и, наверное, именно это становится тем, что толкает Эдди за край, выворачивает, вытряхивает, пускает по ветру навстречу испепеляющим лучам июльского солнца. На миг все становится обжигающе белым, ужасающе тихим – а после он находит себя вцепившимся в ткань рубахи, пахнущей душистым мылом, дезодорантом, Майком и летним полднем на кухне Лероя. – Я скучаю по ней, – скулит он, комкая ткань и пытаясь дышать хоть немного ровнее, хоть немного глубже, в такт ритмичным прикосновениям больших ладоней к своей спине. – Я думал, мне станет легче, когда она… когда ее… Я так ненавидел себя за это, боже, но теперь это не имеет значения, потому что мне ничерта не легче, потому что я скучаю по ней каждый гребаный день, Майк, и она – она будто все еще здесь, кроме того, что ее здесь нет, а я – я не знаю, куда девать всю ту любовь, что во мне осталась. Эдди не уверен, понимает ли Майк хоть что-нибудь из того, что он несет; обрывочные недоосмысленные фразы льются неконтролируемым потоком, впитываются в клетчатую фланель, резонируют в широкой грудной клетке Хэнлона – тот только держит его в руках, молча принимая все, что он выплескивает спустя месяцы одиночной борьбы, не перебивая, не споря, не заполняя паузы утешениями, не пытаясь убедить в чем-то, что он не готов услышать. Зияющее кровоточащее нечто высасывает его по капле, пока язык не немеет, спотыкаясь о зубы, пока чернота в глазах не окрашивается в красный, пока не остается ничего, кроме хриплого судорожного дыхания и спазмов меж ребрами. – Отсыпь мне немного, – тихо говорит Майк, обнимая его крепче. И Эдди смеется. А потом позволяет себе заплакать. Эдди было семнадцать, и в последние дни перед отъездом в Портленд он помогал Майку подготовить ферму к осени. Наверное, не столько по дружбе, сколько из-за возможности сбежать – хотя бы ненадолго – из плена стен, будто бы сдвигающихся на него со всех сторон, стискивающих, не отпускающих, шепчущих: ты все равно вернешься назад. Эдди не знал, так ли это, не хотел даже думать, поэтому молча таскал рулоны пленки из подвала в амбар, утеплял щели в дощатых перегородках, подавал копающемуся в тракторе Майку инструменты, копался в нем сам, набивая руку. Лерой, окончательно пересевший в коляску, неспешно покуривал трубку на крыльце дома, изредка поправляя сползающий с коленей плед и щурясь на заходящее солнце из-под козырька потрепанной бейсболки. В один из тех августовских вечеров он сказал Эдди, что мир полон боли, которую ему только предстоит постичь. Он сказал, что слезы помогут ей высвободиться и высвободить его душу. Еще – что лишь смех способен заполнить оставшуюся пустоту, и лучше бы Эдди собрать яйца в кулак и приготовиться смеяться до того, как его покинет даже надежда. Эдди не может смеяться. Не надеется, что сможет. Зато может плакать – прямо сейчас, здесь, в объятиях Майка, пуская сопли на рубашку, однажды принадлежавшую Лерою. И либо это очередной прикол старого черта, либо он на верном пути.

***

Вещь, которую Эдди узнает о Ричи: он ребенок. И ходячая катастрофа. Ребяческая версия ходячей катастрофы, застрявшая в теле здорового мужика средних лет. – Непобедимы… вместе мы непобедимы! – поет Абра, стискивая в руках метлу и бросая взгляд на неуверенно мнущуюся Линду. – Вместе мы станем величайшей командой из тех, что видел свет, Глинда! Мечты, какими мы их и задумывали… Халлек нерешительно шагает ближе, перехватывает метлу, смотрит на Стоун с зачарованной улыбкой. – Если мы будем в тандеме… – добавляет она, и Эдди раздраженно закатывает глаза. Сползает ниже в кресле. Думает: и где же ваш сраный тандем на тренировках моего клуба? – …Нет такой битвы, которую мы не смогли бы выиграть! Лишь ты и я, бросающие вызов гравитации, – Абра накрывает ладонь Линды на черенке метлы своей ладонью, Линда опускает вторую сверху; их голоса неожиданно гармонично расходятся в терцию, улыбки на лицах почти не выглядят болезненными, – вместе бросающие вызов гравитации… – Как-то это по-гейски. – Ричи! Эдди пинает его по щиколотке, и Тозиер фыркает, упираясь в общий подлокотник между их сидениями. Какое-то время они пихаются, пытаясь отвоевать большую его часть, но в конце концов просто наваливаются друг на друга и затихают под суровым взглядом Эппинга. То, какую власть над ними имеет нарисовавшийся из воздуха и проигрывающий в возрасте на десяток лет хореограф, должно вызывать вопросы – и вызывало бы, не будь Эдди так занят недовольным пыхтением в сторону Ричи. – А что? Скажешь, я не прав? – тот кивает на сцену, где Линда оборачивает вокруг Абры накидку и едва ли не дышит ей в лицо. Эдди поджимает губы, воздерживаясь от ответа. – Как бы нас не зацензурили… или не сожгли на костре особо разгневанные родители. – Да ради бога, это классический сценарий без какого-либо сексуального подтекста, – стонет Эдди, толкая его плечом, – извращенец. – Кто? Я?! – Ричи охает, прикладывая руку к груди, подается назад, и локоть Эдди соскальзывает с опоры, но спустя мгновение Тозиер возвращается на место, спасая его от унизительного недо-падения, и – ладно. – Вот тебе и благодарность за беспокойство о судьбах будущих Мэрил Стрип… – С чего бы тебе вообще это делать? Не ты ли два месяца назад распинался о том, как сильно тебе насрать на драмкружок? Он ожидает колкой реплики в ответ, но вместо этого Ричи округляет глаза в неверии – а затем хмыкает, рассеянно поправляя очки и продолжая таращиться на сцену. – Всего два месяца, ха? Понимание накрывает Эдди иррациональной волной стыда; он чувствует, как горят кончики ушей, видит, как смягчаются черты лица Ричи, знает, что пялится слишком долго. Еще он знает, что на самом деле с Того Самого Договора прошло ровно десять недель – всего десять недель, вот же дерьмо, – но признаться в этом – то же, что вручить арбалет старине Теллю и встать под яблоню. Поэтому он отворачивается к подмосткам, и в тишине, рожденной внезапно умолкшей музыкой, ему мерещится едва слышный смешок. – М-хм. – Окей, думаю, пока можем остановиться на этом, – Бен, занявший стул на краю сцены, улыбается Линде с Аброй и кивает Джейкобу. – Может, прогоним кусок со стражниками? – Хорошая идея. Эй, ребята! Давайте, давайте, пошли-пошли-пошли! – Эппинг хлопает в ладоши, подгоняя спотыкающихся вываливающихся из-за кулис подростков, и расставляет их вокруг Абры. – Реплики! – Вот она!.. – Не дайте ей уйти!.. – Простите за опоздание! Эдди вздрагивает и оборачивается к проходу, ведущему к выходу из зала. Ричи оборачивается тоже – через секунду, предварительно натянув притворно строгую гримасу. – Ты ничего не упустила. Всего-то-навсего час репетиции… – он обрывает сам себя и удивленно вскидывает брови. – О, вау. Не знал, что мы берем в труппу столь юных участников. – Это не… – Бет вздыхает, и Эдди замечает, насколько уставшей и запыхавшейся она выглядит. – Маму срочно вызвали в больницу, и она попросила меня присмотреть за ними, так что… вот. Она чуть приподнимает руки с зажатыми в них крошечными ладошками. Девочка и мальчик по обе стороны от Рипсом смущенно прячутся за ней, но с любопытством разглядывают окружающее их пространство – до тех пор, пока обладательница больших глаз и белокурой головки не взвизгивает, шагая вперед. – Мистер То-Зе-Мир? Со своего места Эдди виден лишь затемненный профиль Ричи, но он все равно безошибочно угадывает ту самую улыбку – сигнальный флажок, круги на воде, причина странного зуда на кончиках пальцев Каспбрака. – Так точно, Элли! Элли щурится с подозрением, смотрит вверх – на сбитую с толку Бет – и снова на Ричи. – Откуда вы знаете, кто я? Тозиер кусает губу, зыркает на Эдди – мол, подыграй, – и Эдди зыркает в ответ – мол, каким, мать твою, образом? – Один мой друг – тот, что нарядился в меня на Хэллоуин – рассказал мне о самом крутом динозавре на его памяти. Так что я сделал предположение. Он многозначительно кивает ей, и Элли опускает лицо, рассматривая собственную футболку с огромной разинутой пастью тирранозавра рекса. – Но почему у вашего друга были белые волосы? – Он… не очень хорош в костюмах, – неожиданно даже для себя вставляет Эдди. Ричи согласно мычит и притворно закатывает глаза. – И не только в них… – Не переигрывай, – шипит Эдди, улыбаясь Бет, когда та, наконец, приходит в себя и спускается к первому ряду вместе с детьми. – Ладно, я… понятия не имею, о чем речь, – она вздыхает снова, касается лба, откидывая волосы с лица и морщась, будто от боли, – но рада, что с сестрой вы уже знакомы. А это мой брат, Гейдж. Мальчик лет четырех выглядывает из-за ноги Бет и скромно машет Эдди и Ричи. У него такие же светлые волосы, как у Элли, но, в отличие от нее, полная зубов улыбка. Он вдруг дергает сестру за руку, и Рипсом складывается пополам, терпеливо выслушивая шепот, прикрываемый от посторонних ушей маленькой ручкой. Потом шепчет что-то, от чего Гейдж печально опускает голову. – Эй, – Ричи наваливается на подлокотник и хмурится с наигранной обидой, – больше двух – говорят вслух! – Это… глупо, – она краснеет и бегло косится в сторону Эдди. – Гейдж спрашивает, может ли он посидеть с вами, потому что ему не хочется знакомиться с кем-то еще. – Вовсе не глупо, – заверяет Эдди, прочищая горло под взглядом Тозиера и улыбаясь Гейджу. – Я имею в виду… я бы на твоем месте тоже не горел желанием общаться с оравой галдящих подростков. – Ты гребаный учитель, – бубнит Ричи в его плечо, отвернувшись в противоположную от детей сторону. – Это буквально твоя обязанность. – Заткнись нахер… – цокает Каспбрак, отворачиваясь тоже и понижая голос. Они почти сталкиваются носами; глаза Ричи за толстыми стеклами – огромные и завораживающе темные; Эдди нервно сглатывает, дергаясь от кашля Бет. – Больше двух – говорят вслух, – она вскидывает бровь с невинной улыбкой, и Ричи довольно хмыкает, хлопая себя по коленям. – Мы посоветовались и решили составить этим двум ребятам компанию, пока их сестра занята покорением Дерри-вуда. Если сестра, конечно, не против. – Я… нет, конечно, нет, – грудь Рипсом вздымается от облегчения. – Честно, понятия не имею, как бы следила за ними со сцены. То есть – они не доставят хлопот, обещаю, но для спокойствия… – Все в порядке, Бет, – улыбается Эдди, – нам не сложно, да и тебе удобнее. – Только лучше бы нам знать правила эксплуатации, – добавляет Ричи, и Бет смеется, подходя ближе и позволяя детям занять места. Эдди не удивляется тому, что Элли запрыгивает на соседнее с Тозиером кресло, но Гейдж вдруг начинает решительно карабкаться на сидение рядом с ним самим, и он застывает, гадая, нужна ли ему помощь. – Ой, все просто. Не давайте Элли шоколад – у нее диатез, – а Гейджу кроссворды – они приводят его в ужас. Еще было бы круто, если бы к концу репетиции они остались живы… – Бет смеется на возмущенные возгласы младших и треплет каждого из них по волосам, прежде чем бросить сумку на свободное место чуть поодаль. – Шучу, засранцы. В целом это все. Они не капризные, так что проблем не будет, но если им станет скучно, могут начать проситься погулять… – Бет! Ты пришла! – Бен сигналит ей со сцены, тут же удивленно останавливаясь при виде детей. Ричи отмахивается, давая знак, что все под контролем, и Хэнском неловко чешет в затылке. – А мы тут… прогоняем со стражниками… – Уже бегу! – отзывается Бет, напоследок разворачиваясь к Эдди. Тот занят тем, что показывает большой палец Гейджу – довольному, раскрасневшемуся и покорившему свой личный Эверест в виде кресла. Гейдж широко улыбается и повторяет его жест. – Если будет нужно – выгуляем и покормим, – Ричи подмигивает Элли, которая фыркает, но тихо хихикает, придвигаясь к спинке и лишая его второго подлокотника. – Спасибо вам. Правда, спасибо, – Бет взбегает по лестнице на подмостки и салютует двумя пальцами от виска. – Не скучайте, мелкие! – Пока, Бэтмен! – хором откликаются те, и что-то внутри Эдди болезненно сжимается, когда они салютуют ей в ответ. – Мой друг рассказал мне, что с тем самым костюмом динозавра тебе помогала сестра, – Ричи задумчиво поправляет очки, и Элли серьезно кивает, провожая ее взглядом. – Значит, это была Бет? – Да! Она говорит, ей миссис Марш давала советы. Вы такую знаете? – Знаю. Она замечательная, – улыбается Ричи, щурясь на Рипсом, присоединившуюся к массовке. – То есть Бет ходит в клуб рукоделия? – Ага. Ей нравится. В прошлом году она сшила мне плюшевого диплодока – во-о-от такого! – Элли разводит руки так широко, как только может, но явно остается неудовлетворенной охваченным пространством. – Короче, ростом с вас! – Даже так! – Тозиер посмеивается, но Эдди кажется, что меж его бровей залегает тревожная складка. – И как же она все успевает? Маховик времени? – Ну нет. Она не какая-то там Гермиона, – Элли морщится, но в следующий момент ее личико светлеет, а глаза расширяются от восхищения, – она Бэтмен. – Давайте еще разок, – кричит между тем Эппинг, и Абра утомленно вздыхает, в сотый раз хватаясь за метлу. – Это не она! Она здесь ни при чем! – Горди и Брэдли отпускают вырывающуюся Линду и окружают Стоун вместе с остальными. Среди них Эдди находит Бет – растрепанную, взбудораженную, со шваброй вместо алебарды, потому что у меня в мастерской не хватает рук, но мы обязательно успеем с реквизитом к декабрю, клянусь. – Вам нужна я! Это я! – Элфи? – Линда обходит стражников, больше напоминающих уборщиков, и останавливается слева от них около Бена. – Это я!.. – Абра отрывается от сценария и с ужасом разворачивается к Хэнскому. – Тут написано, что в этом месте я взлетаю?.. – Ах, об этом, – нервно усмехается Бен, задирая голову к потолочным перекрытиям, – да, мы с командой студентов устроили механизм из подвесных блоков… – Может, приступим к хореографии? У меня рабочий день заканчивается, – цокает Эппинг, и Бен виновато улыбается Стоун. – Вернемся к этому позже, хорошо? Ребята, давайте! Стражники-уборщики по хлопку Джейкоба валятся на спины. Эдди не может не отметить впечатляющую слаженность, но тихий испуганный вздох справа заставляет его развернуться. – А им не больно падать? – шепчет Гейдж, таращась на сцену, и Каспбрак упирается ладонью в край его сидения, наклоняясь ближе. – Нет. Мистер Эппинг учит их делать это правильно, – он вздрагивает на очередной хлопок Джейка и его еще-еще-еще, скрипит зубами, закусывает злорадную улыбку. – Поэтому если что-то пойдет не так, достанется именно ему. Гейдж прыскает и слегка наваливается на его руку. Улыбка Эдди смягчается против воли. – Но почему она со страж-ни-ка-ми? Я думал, у нее одна из главных ролей – эта, как ее… Неза-… Несра-… – Нессароза. Да, так и есть. Просто… стражников не хватало, и потребовалась помощь… Он переглядывается с Ричи, и тот кивает с таким же завороженно-хрупким выражением, что – Эдди уверен – отпечатано и на его лице, после чего заканчивает: – …Настоящего супергероя. – Так… ищите меня в небе на западе, бла-бла-бла… – Джейкоб торопливо перелистывает сценарий и вертит его, силясь разобрать нацарапанные на полях пометки Бена, – …ага! Не сможет меня поймать… Жители, пошли! С задника сцены к по-прежнему валяющимся недо-стражникам выбегает с полдюжины студентов. Они замирают, синхронно уставившись сначала в свои копии скрипта, затем – куда-то вверх. Эппинг щелкает пальцами зазевавшейся Халлек. – Глинда! – Надеюсь, ты счастлива, – без энтузиазма бормочет она, обмахиваясь стопкой листов и закатывая глаза на очередной щелчок. – Жители! – Посмотрите! Она злая! Схватить ее!.. – нестройным хором бубнят те в тон Линде. – Эльфаба… – Не сможет меня поймать… – …Никто не скорбит по злой! И мы поймаем ее… – А-а-а. – Что за «а-а-а»? – Джейк упирает руки в бока, и сценарий звучно шлепается на дощатый настил. – Вы почему не поете?! – Может, потому что нет музыки, – фыркает Стоун, и Линда закусывает усмешку, улыбаясь Эппингу ехидно и елейно одновременно. – У твоей девчонки язык подвешен как надо, – Ричи едва слышно хмыкает и поддевает плечо Эдди своим. Тот и сам жует губу, борясь с улыбкой и толкая его в отместку. – Зато твоя настоящая актриса. А еще… – он мотает головой, указывая на активно жестикулирующего и яростно доказывающего что-то откровенно скучающей кучке подростков Джейкоба, – кажется, у тебя появился конкурент за звание главного по драме. – Это кто? Джейки-чан, что ли? Умоляю, – смеется Тозиер, наигранно утирая глаза от смеха, – они его даже не слушают. И вообще – не я тут главный, если ты вдруг забыл. – Технически ты… – О, так ты хочешь обсудить технику?.. – Она правда злая? Эдди вздрагивает, с внезапной ясностью осознавая их положение – в пол-оборота друг к другу, почти нос к носу, стопа к стопе, личное пространство к личному пространству. Наклоняется назад – не слишком резко, плавнее, чем ему бы того хотелось, словно тело сопротивляется разуму. Разворачивается к таращащемуся на него снизу-вверх Гейджу. – Кто? Эльфаба? – Ну да. Та, в центре, – Гейдж тычет пальцем в сторону Абры, потирающей виски, но упрямо старающейся вникнуть в тираду Эппинга. – Они назвали ее злой. Что она сделала? – Ничего такого. Просто… родилась не с тем цветом кожи, к которому они привыкли, – он с грустью улыбается, когда Стоун, давясь смехом, показывает крест гримасничающей за спиной Джейкоба Линде. – На самом деле, она положительный персонаж. И сложный. Но главное… человечный. Его легкие импульсивно сжимаются, выталкивая лишний воздух, когда Эдди ловит взгляд Ричи. Он прочищает горло. Косится на него исподлобья. Беззвучно проговаривает: ты мне должен, – и имитирует бросок в корзину. Ричи широко улыбается в ответ – до кругов на воде, до паутинки в уголках прищуренных глаз – левый чуть больше, чем правый – и это уже слишком. – Вот что, Гейдж… – Каспбрак оборачивается к нетерпеливо ерзающему в слишком большом кресле мальчику, тут же привлекая все его внимание, заговорщицки опускает голову и понижает голос до шепота. – Хочешь услышать историю целиком? Гейдж воодушевленно кивает, почти подпрыгивая на месте, и Эдди с радостью приступает к рассказу. По крайней мере, это увлекает их обоих на целую четверть часа – ровно столько Джейкоб мучает несчастных стражников, вынуждая их валиться на землю, вставать и валиться снова. В какой-то момент у Эдди начинает дергаться веко от беспрестанных щелчков пальцами, но по крайней мере они не поют, а значит, он все еще может быть здесь. До тех пор, пока не начала играть музыка. До тех пор, пока Абра не добралась до кульминации. До тех пор он будет в порядке. Под рваную, но на удивление умиротворяющую какофонию из шагов, ударов, постепенно набирающихся уверенности выкриков и сраных щелчков он задумывается о том, почему вообще находится здесь. Не то чтобы ему хотелось уйти; Гейдж явно увлекается сюжетом, постоянно перебивает его забавными и порой вводящими в ступор вопросами, слушает с приоткрытым ртом – и Эдди бесстыдно поддается знакомому с первых лет преподавательской практики очарованию, совершенно уникальному и неповторимому, возвращающему его самого в прошлое – то самое знойное, босоногое, сбито-коленочное. Он списывает все на сантименты, но знает, что дело не только в них. И тем не менее… он все еще не понимает, зачем приходит сюда. Не в первый раз – и точно не в последний. Почему из всех возможных альтернатив времяпрепровождения выбирает наименее плодотворную, зато наполненную шумом, руганью, бесчисленными повторениями одного и того же, перепалками и выкрутасами чертового хореографа. Почему добровольно отступается от столь вожделенной, годами возводимой в культ стабильности. Почему соблазняется хаотичной беспечностью, даже не пытающейся его соблазнить. Бев-в-его-голове напоминает о вреде излишних размышлений, но Эппинг хлопает в ладоши и спугивает ее, оставляя Эдди с неприятной звенящей пустотой в черепной коробке. Он думает: вау, это что-то новенькое, – а затем выпрямляется, оглушенный тишиной слева от себя. Ричи и Элли все еще там, но теперь они развернуты в их сторону. Тозиер упирается в подлокотник, пока Рипсом-младшая, взгромоздившись на соседнее кресло, с высунутым от усердия языком заплетает темные вихры в короткие куцые косички. Ее кроссовки аккуратно отставлены на пол. Она улыбается – как и Ричи, – смотрит на Эдди – как и Ричи, – и осторожно разделяет непослушные волосы на прядки. – Что было дальше, мистер Эдс? Серьезно? – думает он, вскинув бровь и уставившись на Ричи. Тот лишь невинно жмет плечами, но глаза за толстыми стеклами сверкают так же лукаво, как – Эдди уверен – у него самого. Он больше не задается вопросами – зато отвечает на вопрос Элли. В конце концов, Бев всегда права. И настоящая, и ее мини-версия в его голове. Кстати о ней. – Хэй… у нас гости? Марш останавливается в проходе, удивленная и явно растерянная. Ее пальцы, играющие с концами подпоясывающей свободный кардиган мерной ленты, замирают в нерешительности. – Вроде того, – Ричи разгибается и разминает шею, откидывая одну из косичек со лба. – Это Элли и Гейдж. Элли и Гейдж, это миссис Марш. – Здравствуйте… Вау, – Элли восхищенно вздыхает, опускается на пятки и теряет всякий интерес к шевелюре Тозиера. Бев моргает и смущенно смеется, но что-то в ее лице надламывается – едва уловимо. Кажется, она чувствует это тоже, быстро опуская голову и вновь теребя ярко-желтую ленту. – Эм… привет и вам. Я, вообще-то, на минутку заскочила… спросить у Бет, сможет ли она помочь с костюмами на следующей неделе. Наверное, лучше вернусь позже. – Брось, – Ричи хлопает по сидению, пока Элли торопливо шнурует кроссовки. – Присоединяйся! Мы тут все, вроде как, в зале ожидания. – Да и гости, наверное, не будут против, – Эдди смотрит на Гейджа, успевшего перекочевать на подлокотник его кресла – он не сопротивлялся, но с зудящим беспокойством следил, чтобы тот не навернулся на пол. – Что думаете? – Да, оставайтесь! – вразнобой галдят они, и Бев зыркает на Ричи со странным нечитаемым выражением. – Хорошо, – ее голос тихий, слегка хриплый, почти хрупкий. Она опускается на ближайшее свободное место, но Элли вдруг вскакивает и складывает ладони на груди, с восхищением глядя на Марш. – У вас такие красивые волосы… – Спасибо. У тебя тоже, – Бев смеется снова – еще тише, чем до этого – и Элли робко озирается на воюющую со шваброй на сцене сестру. – А можно мне… Она замолкает, одергивая край футболки вниз, и косится на Ричи. Марш смотрит тоже – на него и его растрепанные полуразвалившиеся косички; затем улыбается и пересаживается ближе. – Конечно. Радостный писк, издаваемый Элли, вызывает улыбки остальных. Каспбрак рассеянно наблюдает за тем, как она оббегает передний ряд и тормозит за спиной Беверли. – Так удобно? – уточняет та, откидываясь назад, и Элли кивает, осторожно касаясь неубранных волос. – Давайте! Еще раз! – Эдди рефлекторно вздрагивает на очередной щелчок пальцами, морщится от давления в висках, жмурится, считая до двух с половиной. – Эльфаба! – Это я!.. – Стражники!.. – Эй, Эдс… расслабь челюсть. Каспбрак разлепляет веки, неосознанно повинуясь – и боль внезапно отступает, сползает со лба к затылку, вниз позвоночнику до линии плеч, где рассеивается с новым глубоким вздохом. За ним подглядывают – он чувствует это кожей: ненавязчиво, почти отстраненно, но неотрывно и пристально. Жар аккумулируется где-то в желудке и карабкается по груди и шее. – Спасибо, – бормочет он, стискивая переносицу. – Этот парень доведет меня до ручки. – Хочешь сказать, у меня все-таки появился конкурент?! – Заткнись, – Эдди фыркает и пихает колено Ричи, улавливая негромкий смешок. Губы тянутся в стороны, неудержимо, до ноющих скул и рельефных складок в уголках глаз. Он вцепляется в сидение, внезапно теряя контакт с окружающим его пространством. – Этот дядя всегда такой громкий? – боязливо подает голос Гейдж. Он поджимает одну ногу и таращится на Эппинга так, как если бы ему пообещали, что тот придет к нему во сне в случае непослушания. Считая до двух с половиной под неровную последовательность щелчков и выкриков, Эдди думает, что это вполне могло бы быть правдой. – Трудно сказать. Я не разговаривал с ним вне стен этого зала, – он склоняет голову, и Гейдж хмурится, выпрямляясь, чтобы увидеть происходящее на сцене. Сбоку, недалеко от кулис, Бет осторожно рассматривает голень, прощупывая сустав. Поднимается, с сомнением переносит вес с одной стопы на другую, кривится, хоть и не хромает. Эдди почти собирается остановить ее, почти подрывается с места – особенно когда она показывает Джейку два больших пальца и тянется к швабре, – но бессильно оседает назад, увидев, как Бен, мягко обхватив Эппинга за локоть, отводит его в сторону от детей. Он кажется спокойным – убийственно спокойным, и это пугает до чертиков, а еще… – О-о-о нет, – тянет Бев, прикрывая рот рукой так, чтобы напевающая незатейливый мотив Элли ее не услышала. – Да будет кровь. – Неужто Бенни-бой так страшен в гневе? – Ричи неверяще вскидывает бровь, и Марш снисходительно улыбается, похлопывая его по руке. – Милый, если бы… Он предельно дипломатичен – как и всегда – и это худшая часть. Потому что ничто не сравнится по степени испытываемого стыда с пониманием того, что ты разочаровал кого-то… вроде него. Тозиер мычит, смакуя мысль и закусывая щеку. Поддевает мостик очков. Кивает. – За исключением того, что он единственный в своем роде. – Так и есть, – Бев расправляет узел швейной ленты и смотрит на Хэнскома с плохо скрытым обожанием. – Бедный Джейкоб… И – ну, она не врет. Эдди знает об этом и сам – к счастью, только понаслышке, но все же; однако даже сейчас, даже со спины он видит то, что Эппинг имеет честь лицезреть во всей красе. Ладони Бена покоятся на бедрах, поверх фартука, так и не снятого после работы в мастерской; поза максимально открыта, а значит, мощь наносимого им урона максимально близка к сокрушительной. Джейк, правда, не намерен уступать – поначалу, во всяком случае. Он яро участвует в споре, в принципе напоминающем спор только из-за его экспрессивной реакции, и то и дело указывает в сторону студентов, воспользовавшихся передышкой и в большинстве своем принявших горизонтальное положение. Бет рассеянно потирает щиколотку, но больше не морщится. Затем что-то меняется – скачок напряжения, движение в воздухе, озоновая подсказка; Бен поднимает руку и увесисто, выразительно опускает ее на плечо Эппинга. Тот теряет мысль и слегка бледнеет, пока Хэнском, подавшись вперед, но все еще со всем уважением не нависая над ним, аргументирует свое что-бы-он-там-не-аргументировал. Марш тяжело вздыхает. Ричи расползается в кресле. – Молли… да ты сорвала джек-пот. – А то я не знаю, – она оглядывается – мимолетно, только чтобы подмигнуть ему – и тут же возвращает все внимание Бену. Ричи хмыкает, скользя пальцем по губе и не отрывая взора от широкой спины Хэнскома. Эдди хмурится и разворачивается к Гейджу. – Значит, в следующем году ты пойдешь в школу? – Да-а-а, – тот возбужденно ерзает на подлокотнике, почти теряя равновесие. Эдди придерживает его за локоть, тут же убирает руку – но Гейдж не вздрагивает, продолжая широко улыбаться. – Вижу, ты рад? – Конечно! Бет делает столько разных классных вещей здесь, и у Элли куча друзей, а я… – он утирает нос тыльной стороной запястья и вздыхает. – Я только с ними и общаюсь. И с мамой. И ничего не умею. – Уверен, что это не так. – Но это правда! Мама хочет меня подготовить, но она много работает и сильно устает, так что подсовывает разные штуки типа книжек или игр, и мне нравится, но получается очень медленно. Кроме кроссвордов. С ними не получается вообще. Гейдж вцепляется пальцами в коленки, хотя выглядит скорее сердитым, чем напуганным. Эдди прячет беззвучный смешок в ладони и косится на него снизу-вверх. – Что не так с кроссвордами? – Не знаю… они глупые! – раздосадованно фыркает Рипсом, резко взмахивая рукой, – Зачем нужны эти клетки? Почему нельзя написать слово целиком? Нужно обязательно помещать букву в отдельный квадратик, и это так… неправильно. – Неправильно? – Каспбрак моргает, рефлекторно подбираясь, когда Гейдж бросает на него печальный взгляд. – Ну да. Им там, наверное, грустно, в этих клетках. И они так близко друг к другу, но все равно никак не встретятся. У Эдди неприятно тянет в груди, и перед взором сама собой рисуется картина крошечной уютно-захламленной гостиной с включенным телевизором, перед которым маленький Гейдж ворчит над разворотом детского журнала с черно-белой восьмибитной версией теста Роршаха, пока его мама хлопочет по дому или отдыхает после работы, а сестры заняты учебой. Возможно, думает Эдди, телевизор работает так громко, что заглушает любой намек на давящую тишину. Возможно, думает он, звук выключен вовсе. Возможно, кроссворд наполовину заполнен кем-то другим, и Гейдж лишь упрямо зачеркивает границы между квадратами. Он прочищает горло и осторожно наклоняется ближе, улыбаясь оттого, что Гейдж тут же придвигается сам. – Знаешь… кроссворды можно заполнять курсивом. Надо только писать достаточно… широко, чтобы буквы занимали все отведенное для них пространство, но так они все еще будут вместе. Гейдж удивленно приоткрывает рот, выдавая восхищенное ох. Затем сконфуженно супится и заламывает брови. – Что такое курсив? Ну конечно, думает Эдди, прикрывая глаза. Десять лет назад среди его младших учеников почти не было тех, кто не совершал бы попыток в письмо еще до школы. Но то было десять лет назад. И вряд ли кто-то из них был выходцем из многодетной семьи. Однако то, с каким неподдельным интересом Гейдж цепляется за малейшую возможность узнать нечто новое, очаровывает его больше, чем он готов признать. Он легонько треплет светлые волосы на макушке Гейджа. Улыбается шире в ответ на его звонкий смех. – В следующем году тебя точно этому научат. – Так, предлагаю вернуться к тому, на чем мы остановились… полчаса назад, – Бен вымученно цыкает и привлекает внимание школьников на сцене, решительно выходя на середину. Эппинг, по всей видимости, поверженный окончательно, обессиленно опускается на стул у кулис. – Абра, думаю, самое время тебе опробовать наш подъемник. Стоун бледнеет – так сильно, что это видно из зала. – Я не… вы уверены, что… – она с ужасом косится на прикрепленный к тросам спускающийся с колосников страховочный пояс с уныло болтающимися хлястиками, – а это точно обязательно? – Это была единственная доступная опция. То есть, изначально я предлагал организовать выдвижную платформу… на нее не хватало бюджета. Но – хэй, не бойся! – Хэнском с улыбкой касается ее плеча и указывает за ширму, – ребята вчера тестировали эту штуку на мне, и, как видишь, я еще жив! – Но как они… это точно безопасно? Бен помогает Абре продеть руки в лямки и щелкает пряжками, регулируя длину ремней. Абра следит за ним со смесью беспокойства и сосредоточенности, кусая губы и теребя потрепанный сценарий. – Не переживай, – он кивает и в последний раз дергает за строп, проверяя надежность крепления, прежде чем отступить. – Даю слово: все будет в порядке. – Я… не очень люблю высоту, – признается Стоун, и Бен чуть сгибается, накрывая ее подрагивающие ладони своей. – Уверен, тебе понравится. Ощущения… непередаваемые, – он вздыхает и склоняет лицо так, чтобы поймать взгляд Абры. – Но если ты не хочешь – только скажи. Мы… как-нибудь выкрутимся, наверное… – Нет, я… давайте попробуем. Абра решительно дергает головой, что, наверное, должно выражать согласие, но больше походит на судорогу. Хэнском чуть хмурится, но улыбается снова, шагая к рампе. – Хорошо. Значит, повторяем эпизод с появлением стражников – и дальше по тексту. С музыкой и взлетом. – О да, – шепчет Ричи, потирая руки в предвкушении. О нет, думает Эдди, потому что эта часть номера угрожает не оставить от него и мокрого места, а он даже не может свалить – не когда Гейдж почти перебрался к нему на колени, не когда Абра смотрит на него, как на единственный ориентир, сохраняющий ее в здравом рассудке, не когда Ричи со всеми этими дурацкими косичками переговаривается жестами со спрыгнувшим в зал для лучшей видимости Беном. Последняя часть лишняя. Наверное. Вероятно. Но сути не меняет. – Поехали! – кричит Хэнском, подавая знак ответственному за звукооператорский пульт. Эдди понятия не имеет, кто это. Ему, если честно, глубоко плевать. Он вытягивается и прирастает к сидению, набирая в легкие побольше воздуха. – Вот она!.. – Не дайте ей уйти!.. – Это не она! Она здесь ни при чем! Вам нужна я! Это я! – Элфи? – Это я!.. Из-под плотного покрова музыки прорезается надрывный скрежет плохо смазанных приведенных в движение блоков. Одно долгое, растянувшееся в бесконечности мгновение не происходит ничего – совершенно – настолько, что Бен успевает нахмуриться, а Абра, вжавшая голову в плечи, расслабиться и вопросительно взглянуть вверх; а затем, за секунду до того, как Эдди намеревается зажмурится и принять неизбежное, с поразительно тихим щелчком тросы достигают необходимой степени натяжения – и Стоун взмывает ввысь, резко, стремительно, неожиданно для всех, включая охнувшего и дернувшегося вперед Хэнскома. Расцепленные листы сценария выскальзывают из ее взметнувшихся рук, и оркестровое многоголосие вянет на фоне пронзительного визга. – Какого хера? Что за фигня?! – Абра хватается за строп, прикрепленный к карабину на спине, и отчаянно лягает пустоту в бессильных попытках найти опору. – Опустите меня! Остановите это дерьмо! Аборт! Аборт! Да еба-… – О-о-о боже, – тянет Бен, срываясь за кулисы под непрекращающийся поток ругательств Стоун, постепенно становящихся все более и более изощренными. Эдди не уверен, что знает хотя бы половину из них. Эдди не уверен, что может разобрать хоть что-то из-за гомерического хохота согнувшейся пополам Линды. – Чего ржешь?! Овца! – на удивление ловко скинутый ботинок приземляется в непосредственной близости от Халлек, но та лишь присаживается на корточки, истерически икая сквозь смех. – Эй, сделайте что-нибудь, господи, спустите, выключите эту гребаную срань, эту… – Вау, – выдыхает Бев, беззвучно фыркая в кулак. – даже не догадывалась, что она способна… на такое. Каспбрак с трудом заставляет нижнюю челюсть встать на место и шумно сглатывает. Онемевшей ладонью стирает испарину со лба. – Ага. Я тоже. Он озирается на Марш, но забывает о ней, запнувшись взглядом о Ричи. Элли сидит на его коленях – должно быть, уже какое-то время; маленькие пальчики все еще заняты волосами послушно замершей Бев, будто ей нет дела до происходящего на сцене, но Эдди обескураживает даже не это. Большие тозиеровские ладони аккуратно, но надежно закрывают ее уши, пока сам Ричи завороженно таращится на развернувшееся перед ним действо с широченной по-детски восторженной улыбкой. Ричи поворачивает к нему эту свою чертову улыбку – искры на дне зрачков, круги на воде, лучики морщинок, рассеченные толстыми линзами – и прыскает сквозь зубы. – Я обожаю драмкружок. Это как смотреть на солнце – пленительно, невыносимо, жгуче до песка в глазах. Эдди хочет перестать, но это сильнее его. – Что же стало с твоей неприязнью? – Ну… – Ричи жмет плечами и моргает. Морщит нос, стараясь поймать соскальзывающие очки без рук. – Все веселее, чем в обществе мертвых поэтов. Эдди думает о том, что Ричи, по всей видимости, не знает об организованном Майком и Стэном книжном клубе – не то чтобы он не понимал их решения не посвящать Тозиера в таинство безмолвных библиотечных ритуалов. Эдди думает о том, что все равно поступил бы иначе. Эдди думает о том, что скоро крики стихнут, а значит, Ричи больше не придется быть таким раздражающе очаровательным. Он запрещает себе думать дальше. Поэтому, наверное, делает то, чего не должен делать, как бы отчаянно ему не хотелось. Ричи едва уловимо вздрагивает, когда холодный от пережитого стресса палец Эдди касается мостика оправы очков, чуть проезжая по коже на переносице. Смотрит на него – прямо, открыто, со смазанным отпечатком улыбки на приоткрытых губах. Эдди сглатывает снова. – А что такое ублюдочная развалина? Губы надламываются из-за рвущегося наружу смеха. Эдди опускает веки и страдальчески кривится, резко подаваясь назад. – О боже… так. Давай договоримся, – он покорно выпрямляется, позволяя Гейджу закинуть ноги на свои колени, и – вау, потрясающе, Каспбрак, видимо, Цербер, охранявший границы твоего личного пространства, окончательно отошел в мир иной. Помним, любим, скорбим. – Все, что ты услышал за последние пять минут, не имеет никакого смысла. Нет таких слов. Абракадабра. Не повторяй ее, если не хочешь быть высмеянным. Гейдж хмурится, но серьезно кивает – однако, его делового настроя хватает ровно до того момента, как Бен помогает спустившейся Абре выпутаться из ремней пояса и отводит ее за кулисы, осторожно приобнимая за ссутуленные от стыда плечи. – А можно мне тоже… полетать? В глазах, вновь обращенных на Эдди, столько мольбы и чистейшего восторга, что у того язык прилипает к нёбу. Он напоминает себе о том, что должен поступать правильно – как полагается учителю, которым он, мать его, и является, – но черт возьми, Эдди никогда не был хорош в том, чтобы говорить нет. Матери, детям, тем, кто ему дорог. – Это… довольно рискованно. И только для взрослых, – он шатко вздыхает, когда Гейдж поджимает губы, свешивая голову на грудь, и чуть подбрасывает его на коленках. – Эй, а ты что, совсем не боишься высоты? Рипсом обдумывает ответ, прежде чем вскинуть лицо и неуверенно улыбнуться. – Не знаю. Не пробовал. – Окей, – Бен возвращается на сцену и с нажимом пропускает волосы сквозь пальцы, переводя дыхание. – лучше нам пока… переключиться. Джейкоб, давай прогоним “Dancing Through Life”, раз уж к нам присоединилась Бет и… – Эй, – вклинивается прикованный к сидению Гейджем Эдди, неловко взмахивая рукой, чтобы привлечь внимание к себе. – Что с Аброй? Ей нужна помощь или… – Нет, все в порядке. Ну, она так говорит, – криво усмехается Хэнском. – Линда сейчас с ней. Так что, думаю, они справятся. – И как мы собираемся репетировать эту сцену без Глинды? – уточняет Эппинг с едва уловимой остывшей обидой в голосе, пока Эдди прикидывает масштабы потенциального бедствия от нахождения Стоун и Халлек в замкнутом помещении без присмотра кого-то из педагогов. – Наверное… стоит подобрать ей временную замену, – Бен закусывает губу, но его лицо озаряется, а улыбка теплеет, когда он ловит взор Бев. – Миссис Марш! Не хотите ли оказать небольшую услугу труппе молодых, но весьма перспективных актеров? – С удовольствием, мистер Хэнском, – она смеется, и Ричи притворно закатывает глаза, имитируя рвотный позыв. – Снимите комнату! – Мы живем вместе, придурок, – неразборчиво шипит Бев, пихая его в бок, перед тем как податься вперед и приблизиться к Элли. – Что скажет мой личный стилист? Достаточно ли я хороша для звездного часа? Элли хмыкает, задумчиво касаясь ближайшей косички и подплетая концы. На ее щеках вылупляются ямки сдерживаемого веселья. – Мы почти закончили, – деловито заявляет она, и Беверли смотрит на Бена с каким-то странным, уязвимым выражением. – Через пару минут. Черты Бена мимолетно смягчаются, но до того, как Эдди успевает отследить это – чем бы оно ни было, – Хэнском вновь ныряет за кулисы и выталкивает оттуда кресло-каталку. – Карета подана, мадам, – он кланяется вскинувшейся Бет, и та запрыгивает в коляску, присвистывает, ловко прокручивается на месте, балансируя на задней части колес. – А это можно? – оживляется Гейдж, дергая Эдди за рукав свитера. – Я умею, правда! Бэтмен разрешала мне кататься на работе у мамы! – Я… – Каспбрак сглатывает и косится на Ричи в поисках поддержки, но тот лишь посмеивается, с преувеличенным интересом кивает увлеченно вещающей о чем-то Элли, щурится на него с неприкрытым ехидством, и вот же говнюк, – я думаю, кресло сейчас нужнее на сцене. Все-таки, это реквизит, и… Гейдж не спорит, но ощутимо сникает, и – это правда, правда выше его сил. – …вообще-то, у меня есть одна идея. Но сначала нужно уточнить у… В этот момент он ловит на себе взгляд Бет и прочищает горло. Вытягивает руку, указывая сверху на Гейджа. Затем – на свою шею. Затем изображает странное, дерганное движение, от которого тут же морщится – но, кажется, Рипсом улавливает мысль, потому что тут же воодушевленно кивает и расцветает в широкой улыбке, преображающей острые линии ее лица. – Ладушки. Гейдж, – он смотрит на мальчика, замершего в предвкушении, и не сдерживает собственной болезненно нежной улыбки, – как тебе идея экскурсии по школе… с высоты птичьего полета? Если, конечно, допустить, что эта птица летает довольно низко и… – Да! Да! Пожалуйста! – Ну что ж, – смеется Эдди, осторожно подхватывая Гейджа под мышки и поднимая так, чтобы тот мог вскарабкаться по спине, – тогда держись крепче! Он придерживает его за ноги, встает с тихим кряхтением и не таким тихим хрустом коленных суставов, но в целом чувствует себя комфортно. Только кривится – больше для проформы, – когда Рипсом-младший хватает его уши, и шутливо дергает за голени. – Начнем с коридора! В этом году он пережил восхитительный ремонт… Под возбужденное бормотание Гейджа он добирается до прохода к ступеням и краем глаза замечает на себе взгляд Ричи, но не успевает сфокусироваться и не рискует обернуться с не самой легкой ношей на плечах. Бев издает странный звук, Тозиер берет ее за руку – а дальше они исчезают из зоны его видимости, и Эдди, задумчиво хмурясь, начинает восхождение, моментально отвлекаемый возобновившейся болтовней своего всадника. Час спустя он возвращает Бет живого и невредимого брата, прощается со всем семейством у школьного крыльца, притворно шипит на нестройное до свидания, мистер Эдс и плетется обратно в зал за забытой пустой кружкой, потирая ноющую поясницу. Он чуть не навернулся на лестнице, стоило Гейджу, вцепившемуся в его волосы, качнулся вперед, и сердце Эдди все еще заполошно бьется о ребра из-за выброса адреналина, но в целом все прошло неплохо. Хорошо даже. Может и отлично. Каспбрак успел узнать о том, что Гейджа никто раньше не катал на шее, о том, что его мама редко выглядит не уставшей, о том, что Бэтмен помогает ему решать дурацкие кроссворды, если они начинают вгонять его в отчаяние, о том, что Рипсомы нечасто собираются за одним столом вместе, а еще о том, что Гейдж до безумия любит лимонные леденцы в сахаре, по счастливому стечению обстоятельств найденные на парте Адриана в его кабинете. Эдди разрешил ему стащить парочку. Эдди напоминает себе купить новые – в целях возмещения и на случай будущих визитов невероятно прожорливых, громких и обезоруживающе непосредственных гостей. Он все еще улыбается, укутанный призрачным теплом детского смеха, когда добирается до нужной двери и замирает, наблюдая за весело препирающейся парочкой на пустой сцене. Ричи медленно заводит руку над головой Бев, прокручивает ее на месте, ловит за талию, шагает вперед, почти наступая на ногу – и Марш фыркает, принимая управление на себя и уверенно ведя их в танце. Музыка не играет – должно быть, рубка звукооператора уже давно закрыта на ключ; кажется, она была бы неуместной – здесь, с неразборчиво ругающимися, хохочущими и неуклюже скачущими по подмосткам в свете одинокого софита фигурами, на короткий миг предоставленными лишь друг другу, отрезанными от внешнего мира пористой тьмой зала и стуком каблуков о ветхое пропитанное историей дерево. Эдди кусает губу, рассеянно оглаживая поручень ведущих вниз перил, и шагает прочь, в стрекочущую флуоресцентом прохладу коридора. Завтра он потратит лишние двадцать минут на соскабливание засохшего кофейного налета со стенок кружки. Нужно будет встать пораньше, и – боже, он ненавидит утро. Но это будет завтра.

***

– Э-э-э… пожалуй, нам стоило договориться об этом заранее. Стэн, Бен и Майк, упираясь в спинки стоящих перед ними стульев, сверлят напряженными взглядами выставленные в ряд тыквенные пироги. Практически идентичные – за вычетом украшений – в количестве трех штук. Ричи, закинув в рот кусочек сыра, клекочуще смеется, выпрямляет ноги, откидывается на своем стуле еще сильнее. Эдди рассеянно размышляет над тем, когда же тот не выдержит и опрокинет наездника на лопатки. – Хорошо, что я свой не притащил. – Будто не ты вчера вечером ввалился ко мне с сырой версией этого, – Урис флегматично указывает на крайний пирог, – под сомнительным мне-лень-отскребать-духовку-после-предыдущих-жильцов-предлогом. – Не разрушай мой мужественный образ, Стэниэль, – недовольно бубнит Ричи, и Билл, вернувшийся из кухни с бутылкой вина, прыскает в кулак. – И кого ты тут собрался впечатлять своей муск-скулинностью? Тозиер замирает, задние ножки стула под ним заходятся мученическим скрипом. Стэнли почему-то косится на Эдди – и Эдди вспыхивает, а еще думает о том, что едва ли попытки в готовку как признак хозяйственности способны перекрыть отсутствие желания это самое хозяйство поддерживать, но не успевает ничего сказать; Урис вдруг треплет Ричи по волосам, ласково говорит: а он еще и на спицах вяжет, – и Ричи раздраженно стряхивает его руку, бормоча невнятное попридержи коней, Бенедикт Арнольд. И Эдди затыкается. Потому что он слаб, и он устал, и ему тепло от выпитого бокала вина и приятной компании, и нелепые исторические отсылки делают с ним что-то, и он не хочет, совершенно не хочет анализировать ничего из происходящего. – Ладно вам, – вмешивается Бев, медленно шествующая с дымящейся индейкой на огромном блюде. Бен, спохватываясь, намеревается избавить ее от ноши, но Марш лишь клацает зубами, заставляя его отдернуть пальцы и мягко усмехнуться. – Больше – лучше! И так точно на всех хватит. И остальные затыкаются тоже. То есть это, конечно, не совсем так. Они как всегда галдят, пихаются и больше издеваются над едой, чем действительно едят, о чем весьма красноречиво свидетельствует ветка кинзы, торчащая из шевелюры Тозиера и попавшая туда с легкой руки Беверли. В доме Марш-Хэнскомов всегда было по-семейному уютно, но в этом году что-то явно меняется – неуловимо, щекочуще, зудяще на кончике языка; Эдди перекатывает во рту вино, силясь выцепить это что-то, но раз за разом упускает, натыкается на неоформившееся не сейчас, неоном мигающее перед внутренним взором, чувствует, как оно утекает сквозь пальцы, невесомое и щемяще-теплое. И в кои-то веки не стремится докопаться до истины. Отпускает – это что-то и себя, – наслаждается компанией и вечером, напоминающим о том сакральном и почти интимном, что, как ему казалось, однажды безвозвратно исчезло; ест, пьет, рассеянно улыбается отзвукам чужих шуток, прислушивается к внутренней Бев и просто не думает. Даже когда при дележке пирогов сознательно утаскивает кусок принесенного Стэном. Даже когда смотрит, смотрит, смотрит на дурацкую веточку кинзы, запутавшуюся в темных вихрах. – Кстати, – Билл стучит по груди, проталкивая вставший в горле кусок индейки, – я с-слышал, на последней репетиции драмкружка произошел к-конфуз?.. Майк победно вскрикивает, вскидывает кулак в воздух и разворачивается к Бену. Тот горестно вздыхает, лезет в карман брюк, шлепает по протянутой ладони чуть помятой купюрой с тощей физиономией Линкольна. – Говорил же, ты слишком хорошего мнения о нашем дражайшем директоре, – смеется Хэнлон, утешительно хлопая его по спине. Брови Билла ползут вверх. – Не понял? – Твой трудоголизм только что обчистил Биг-Бена на добрую треть его зарплаты, – Ричи ойкает, получая тычок под ребра от Бев, и невинно жмет плечами. – Разве я солгал?.. – Могу воз-зместить из школьного бюджета… – К сожалению, это так не работает. Но – эй, нынче ты продержался на сорок минут дольше обычного, – Стэн сверяется с часами и легонько хлопает Билла по предплечью. – Прогресс! Едва сникший Денбро раздражающе очаровательно краснеет под его взглядом, и Эдди закатывает глаза, прикрываясь бокалом. – Ты знаешь его почти всю жизнь. Это читерство, – ворчит Бен, и Майк добродушно смеется, нанизывая кусок пирога на вилку. – Никто не заставлял тебя спорить… – Не забывай, что говоришь с самым безотказным существом на планете, – Ричи фыркает – и тут же ойкает снова, но уже от пинка Стэна. – Да за что?!.. Бен откашливается и улыбается – потому что это Бен, и злиться он не умеет так же, как противостоять соблазну надрать Майку зад. – В любом случае… это была предпоследняя репетиция – на последней мы со всем разобрались. Так, небольшие технические неполадки… – Небольшие и очень громкие, – вставляет Тозиер, дергаясь, когда вино идет носом. На этот раз его пинает Эдди. Они выразительно зыркают друг на друга – а затем синхронно заговорщицки усмехаются, поджимая губы. – Х-хорошенький же из меня директор, – Билл потерянно роняет голову на запястье, гоняя зеленый горошек по опустевшей тарелке, – раз подчиненные утаивают проис-сходящее в стенах школы… – Все для сохранности твоего же рассудка, – глубокомысленно замечает Ричи, и Денбро стонет громче, всплескивая руками. – Да с-срать я хотел на рассудок! Не думаю, что там ост-сталось, что сохранять, после блядского Торренса, – он откидывается на спинку стула и уставляется в потолок. – Все эти секреты… – Маленькие, – шепчет Бен. – И громкие, – добавляет Ричи. – Но разрешившиеся с положительным исходом, – Эдди поднимает бокал, и Бев с хитрой улыбкой чокается о него своим. – И мы благодарны за это… – Неужели вы не понимаете? – восклицает Билл – так громко, что все невольно замирают. Звон стекла вибрирует в повисшей тишине. Где-то справа шумно сглатывает Майк. – Дело не в том, что… я бы не п-претендовал на право быть пос-священным во все эти ваши ч-чертовы интриги, будь вы просто моими коллегами. Но мы ведь… друзья. Его плечи опускаются одним резким движением, как если бы кто-то выпустил из Билла весь воздух. Он устало прикрывает глаза, надавливает на веки подушечками большого и указательного пальцев. Потом вдруг вскидывает лицо и смотрит на Эдди – с вызовом и надеждой, – и Эдди давится чем-то горячим и склизким, горько-кислым, с привкусом просроченной вины. Побуждающий к действию взгляд передается от одного к другому, как мяч в гандболе. Денбро, похоже, уже успел пожалеть о своем замечании – но за мгновение до того, как молчание становится невыносимым, Ричи протяжно мычит, сползая ниже и барабаня по столу. – Ну, Стэниэль уже выдал мой главный секрет. Но – так, чисто для справки – в этот клуб макрамешников меня затащил именно он. – Нифига подобного, – невозмутимо отзывается Урис, подхватывая бокал. – Не я в третьем классе перепутал кабинеты труда для мальчиков и девочек. И уж точно не я решил ничего не менять… – А мне нечего скрывать, – вклинивается Майк, пока Ричи пытается взять Стэна в захват и испортить его прическу. Эдди фыркает, стаскивая с общего блюда еще один кусок пирога и убеждая себя, что понятия не имеет, какого именно. – Ага. Кроме того раза, когда ты вернулся из отпуска в Вермонте с тремя пирсингами… – Эй! Я экспериментировал! – Майк обиженно хмурится и рефлекторно чешет крыло носа. – Зато Бен не сдает книги в библиотеку вовремя… – Чува-а-ак, – лицо Хэнскома вытягивается от удивления, при этом пятнисто краснея, и сам он кажется глубоко уязвленным и пристыженным, – я думал, это не проблема… – Конечно, не проблема, – Бев и Майк откликаются одновременно, но Марш награждает Хэнлона таким сердитым взором, что тот поперхивается картофельным пюре. Она победно улыбается и поглаживает Бена по плечу. – У всех нас есть секреты и похуже… Тут Беверли подмигивает Эдди, и тот невпечатленно закатывает глаза, слишком увлеченный пирогом, и черт возьми, что этот паршивец туда добавил? – Ты не сможешь вечно шантажировать меня теми фотками. – А я и не о них, милый. Вилка проезжается по тарелке с мерзким отдающим в деснах скрипом. Эдди не поднимает голову, но в горле спирает от безотчетной тревоги. Она не может знать, думает он, панически мечась по запутанным коридорам воспоминаний и то и дело натыкаясь на хлебные крошки случайных откровений, неровной дорожкой уползающие под запертую дверь с заржавевшими петлями. Но могла ли она догадаться? Нет. Даже если это так – даже если она действительно поняла – Бев никогда не поступила бы с ним так. Ему не нужно брать с нее клятву, чтобы… Он стонет, жмурясь от ошеломляющего облегчения. Ну конечно. Сраная клятва. – Ты не посмеешь, – шипит он, исподлобья косясь на Марш, которая щурится и усмехается в ответ. – Ты обещала… – Я и не собиралась… – Вот теперь это свинство! – тянет Майк, пока Бен едва сдерживает рвущийся наружу хохот. – А ты, блять, над чем смеешься? – Эдди выставляет палец в его сторону, гневно раздувает ноздри – и внезапно замечает побледневшего Ричи. Его челюсти напряжены, в глазах мелькает животный ужас; он сам, весь, целиком – как загнанный зверь, и он пялится на него, и Эдди вдруг понимает, что Ричи не знает о том, что Бев не знает. – …И нет. Это не свинство, – голос срывается, но Каспбрак уверенно выпрямляет спину, откладывая вилку и упираясь ладонями в стол. – Это доверие. – Какого хрена ты несешь? – фыркает Билл, подливая себе вина. Хотя он и на сотую долю не выглядит так же скептически, как звучит. Словно уже предвидит, что Эдди скажет нечто, способное убедить его и остальных. Словно дает ему время на передышку. Эдди не нужна передышка. Он смотрит на Ричи – всего мгновение, то самое, пограничное между установлением контакта и вмешательством – и сцепляет пальцы в замок. – Я имею в виду… что плохого в секретах? Они и правда есть у каждого. Дурацкие, пугающие, нелепые, пиздецки болезненные, это… это неважно. Некоторые настолько тяжело тащить в одиночку, что поделиться с кем-то просто жизненно необходимо. Майк кладет руку на его колено, и Эдди почти вздрагивает от неожиданности – однако тут же расслабляется от разливающегося по телу тепла. – Но есть и другие. Те, что, как нам кажется, необходимо хранить – а значит, и избавиться от них тяжелее всего. Зарытые, как радиоактивные отходы, так глубоко, что не вытащишь, не разбередив кучу дерьма по дороге. Что-то, что навсегда остается здесь, – он касается собственного лба и устало улыбается, опуская веки. – Для меня… иметь возможность быть с людьми, не посягающими на эти секреты, бесценно. Думаю, это и есть дружба. Не безоговорочное желание делиться всем, даже самым темным и паршивым, но… знать, что всегда есть выбор. И что этот выбор поддержат и примут без колебаний и встречных ультиматумов. И я рад, что это вы. Все вы. У Ричи – близкий к нормальному цвет лица, ответная блуждающая улыбка на поджатых губах, потеплевший взгляд без прежнего затравленного выражения. У Эдди – вибрирующий жаркий ком волнения в желудке и пылающее колено под крепкой ладонью Майка. Беверли пинает его под столом. Поднимает бокал, вздергивая бровь – и Эдди закатывает глаза снова, но не сдерживает тихой усмешки. – …и я благодарен за это. – А я рад, что вижу, за что плачу тебе деньги, товарищ ритор, – довольно хмыкает Билл, присвистывая под гул соприкасающихся бокалов. Марш цокает и качает головой. – Не ты, а школа. – Формальнос-сти… – Может, тогда чисто формально подкинешь деньжат на реквизит для драмкружка? Спрашиваю для друга. Бен совершенно бессовестно скалится и отбивает пять хохочущему Майку, пока Денбро ругается сквозь зубы и касается взмокшего лба. – А может все-таки не б-будем о работе?.. – Почему бы тебе не вступиться от лица руководителя? – Стэн пихает локтем притихшего Ричи и коварно улыбается задохнувшемуся от негодования Биллу. – Продержи оборону еще пару минут, Бенджи. Мне нужна никотиновая подзарядка, – Тозиер неловко кряхтит и отодвигает стул, поправляя очки, – кто со мной? Он выжидающе смотрит на Марш, и та кивает после короткой паузы, сжимая запястье Бена перед тем как подняться следом за Ричи и скрыться в коридоре. Эдди рассеянно прислушивается к их перешептыванию, а затем Билл сбивает его подпитым ну а как поживает к-клуб юных ораторов, вызывая отчаянные стоны оставшихся за столом, и – ладно. Он не пьян – не на этот раз, спасибо большое, – в гостиной тепло, натоплено и по-домашнему шумно, и всего этого так много, что в какой-то момент глоток свежего воздуха кажется панацеей от неотвратимого соскальзывания в омут того самого, темного и глубоко зарытого, голодно ревущего каждый раз, когда он чувствует себя хорошо, потому что хорошо – это не навсегда и вообще не его история. – Неплохой вечер, да? Каспбрак вздрагивает, отворачиваясь от окна и моргая присоединившемуся к нему на кухне Майку. – Да, – он чешет в затылке и дарит ему смущенную улыбку. Это ведь Майк. Он видел его и в худшие дни. – Хороший даже. – Здорово, – Хэнлон лезет в холодильник за выпивкой, и Эдди почти фыркает – пиво в день благодарения, серьезно? – но прежде чем он успевает открыть рот, тот мычит что-то в открытую дверцу, и из всего потока невнятных слов до его слуха доносится только Ричи. Он краснеет. Это отвратительно. – Что? – Я говорю, вы с Ричи, кажется, поладили. Это, вроде как, не вопрос. И Эдди, вроде как, успел уткнуться в открытое окно снова – из-за духоты и так, на всякий случай. И тем не менее, щекочущее давление заставляет его передернуть плечами. – Наверное. Похоже на то. – Слышал, ты даже зачастил на репетиции клуба драмы… – Потому что там задействованы и мои дети. В том числе. И вообще, мы – мы работаем вместе, Майк, с чего бы нам не поладить? – Дай-ка подумать… – Хэнлон щурится, прикладывая указательный палец к подбородку, и Эдди с внезапной ясностью осознает, что ничего хорошего за этим не последует, – потому что у тебя от него несварение на органическом уровне? Дерьмо. – Пошел ты, – бубнит он, пытаясь сдержать стыдливый смех – но Майк не стесняется и смеется в голос, поэтому Эдди отпускает себя и думает: ну и нахрен это все. – Считай, что я наведался к гастроэнтерологу. – Если у этого гастроэнтеролога куча перстней и забавная шаль, то я куплю ей коробку конфет. Хэнлон обнимает его за шею, и Эдди пыхтит – так, из чистого упрямства, – но теплый ком в желудке пускает корни, и это ощущается как обещание того, что, возможно, сегодняшнее хорошо продлится еще немного. – Иногда я правда не понимаю, почему до сих пор тебя не придушил. – И я тебя люблю, мужик, – Майк слегка качается, качая Эдди вместе с собой, и улыбается глазами. – Так что насчет сладостей для мисс Мун? Ночной воздух здорово прочищает мысли. На улице темно и морозно, небо усыпано звездами, во рту сладко от вина и тыквенного сока. Эдди улыбается тоже. – Пожалуй, она заслужила

***

– Пожалуй, ты заслужил. Билл мычит и щипает себя за бровь, избегая пытливого взгляда. – Что именно? – Насладиться этим вечером. Как минимум. – Ну я, вроде как, нас-слаждаюсь, – он нервно взмахивает рукой, обводя пустой стол. Хмурится и хватается за бокал, чтобы занять себя чем-то. Чтобы сбежать от соблазна дотронуться до тонкого запястья, покоящегося между тарелками. Чтобы заткнуться хотя бы мысленно. Чтобы не пялиться на брошь на чужом свитере. Долбаную брошь с долбаной сиалией. – Как скажешь, – улыбается Стэн. Он опускает лицо, и Билл невольно засматривается на светлые ресницы, упуская шанс замять скользкую тему. – Просто ты выглядишь немного напряженным. Будто тебя заботит что-то… не самое приятное. Дерьмо. Денбро беспомощно озирается по сторонам, цепляется за внешние раздражители – шаги Бев, поднимающейся на второй этаж, шорох натягиваемой Ричи куртки и звук закрывающейся за ним двери на задний двор, смех Бена и Майка, доносящийся с кухни. Дом дышит и пульсирует в такт каждому движению его обитателей, но в самом его центре – в натопленной тускло освещенной гостиной – правит тишина. Уютная и зыбкая, она ложится на усталые плечи, отгораживает от постороннего шума, отрезает крошечный островок неугомонно стремящегося вперед настоящего только для них двоих. Для него и Стэна. Билл бесконечно дорожит моментами их уединения, но сейчас – сейчас, когда Урис так чертовски незаметно и буквально впритык подобрался к его годами выстраиваемым границам, когда уже занес ногу над незримой чертой, милосердно выкраивая несколько несчастных секунд на размышления – сейчас ему хочется смыться куда подальше. От этих чертовых внимательных глаз, и светлых ресниц, и изящных запястий, и долбаной броши, и всех тех мелочей, из которых складывается лучшая часть каждого его дня. – Это не… ничего необычного, – сипло усмехается он, сдвигая вилку на полдюйма правее для того, чтобы вернуть ее обратно. – То есть, я, вроде как, всегда так в-выгляжу. – Я знаю, – Стэн смотрит снова – невозмутимо, вглубь, куда-то, куда боится заглядывать сам Билл. – И я хочу понять. – П-поверь, не хочешь, – Денбро тихо фыркает и, повинуясь порыву, поднимается из-за стола. Свет уличного фонаря притягивает, как маяк, обещает спокойствие и безопасность. – Думаю, мне все же виднее. Он слышит шелест за спиной, но Урис не спешит подходить к окну. Билл не знает, сколько между ними – три фута? четыре? – но воздух искрит и щипает под лопатками, заставляя вытянуться в струну. – Чего я не понимаю, – продолжает Стэн – ближе, чем Билл предполагал, – так это причин твоего обета молчания. – Разве ты не с-слушал нашего главного трибуна? Мы все имеем п-право на секреты… – Да, вот только я что-то не припомню, чтобы он говорил о секретах, мешающих наслаждаться из-за невозможности быть разделенными. Билл жмурится и скрипит зубами. Гул крови в ушах внезапно перебивает все остальные звуки – шаги, шорохи, голоса, – а затем откуда-то слева раздается тихий прерывистый вздох, и мир со всеми его непрерывно вертящимися шестеренками зависает в мгновении. – Послушай, я… понятия не имею, насколько все… плохо, или тяжело, или сложно. Но могу представить, что ты чувствуешь, – Урис безотчетно одергивает манжеты рубашки, печально глядя в ночь. – У нас свой багаж – у каждого в этом доме, городе, на всем материке и за его пределами. И я не прошу тебя открыться здесь, сейчас. Только… хочу, чтобы ты знал, что ты не один. Что можешь сделать это, если захочешь. Что не обязан тащить все на своих плечах, это – это не работа, Билл, это твоя жизнь… И я спрашиваю не из праздной вежливости, но потому что мне действительно не все равно. Я беспокоюсь за тебя. – Как за директора? – хрипит Билл, выдавливая из себя ломанную, неестественную улыбку. У него ком в горле и резь в глазах; свет фонаря двоится и просачивается куда-то сквозь склеру, в самые темные углы заросшего паутиной чердака, распугивая к чертям отъевшихся за десятилетия тараканов. Стэн хмыкает и чуть задирает подбородок, устремляя взгляд в потолок. – В последнюю очередь. В основном как за друга. И за того, кто владеет моими мыслями. Дважды дерьмо. – Как ты… – Билл смеется – растерянно, неверяще даже – и прикрывает лицо, ощущая идущий от него жар. В груди становится тесно, в черепной коробке – пусто; он так давно не испытывал подобного, что аж колени подкашиваются, и блядский боже, ему же сорок, какого хрена? – Как ты делаешь это так… п-просто? – О, нет. Нихера не просто, – смеется Урис в ответ, роняя голову и встряхивая кудрями. – Меня буквально трясет. Он демонстрирует дрожащую ладонь, и Билл, как зачарованный, отслеживает траншеи переплетенных вен, уползающих под рукав. Стэн разворачивается к нему с улыбкой – искренней, мягкой, но уверенной. Стэн говорит: – Но, по крайней мере, я честен. И тогда Билл говорит: – Хорошо. Честность… это можно ус-строить. Рука Стэна – прохладная и немного влажная от волнения, с выпирающей костяшкой указательного пальца и характерной мозолью на фаланге среднего, приятным весом ощущающаяся в его собственной. Новая улыбка – удивленная, светлая, едва задевающая губы, но полностью преображающая глаза. Фонарь больше не кажется маяком. Скорее, портовым огоньком удаляющегося берега. Билл провожает его невидящим взором, в приступе не сдерживаемой больше нежности переплетая их пальцы. – Дж-джорджи обожал День Благодарения. Чуть ли не больше Рождества. Из-за дурацкого тыквенного п-пирога, конечно. Объедался им до отвала, а потом ст-страдал от болей в животе. Или только придуривался, чтобы я таскал ему завтрак в постель на с-следующее утро – с него станется. Стэн смеется снова, сжимает его ладонь, опускает лицо. Билл чувствует теплое дыхание на своем подбородке и умиротворенно прикрывает глаза. – Расскажи мне о нем что-нибудь еще.

***

Дом Марш-Хэнскомов всегда занимал отдельное место в его сердце. Он больше не был домом Бена, потому что дом Бена отличался чистотой, аккуратностью и интересными дизайнерскими решениями, но лишь с появлением в нем Беверли по-настоящему обрел нечто, ставшее его душой. Даже качели на заднем дворе – в тайне самое любимое его место – перестали истошно стонать натруженными заржавевшими цепями всего пару лет назад. Ночь по-ноябрьски холодная, но бесснежная – в этом году осень до последнего цепляется ссохшимися пальцами за медленно умирающую природу, жизнеутверждающе красуется сединой подмороженной травы и искристыми узорчатыми окнами припаркованных на подъездных дорожках автомобилей, не сдает позиции и отчаянно кусается, пробирая до самых костей сквозь все слои одежды. Скоро – он чувствует это в звенящем воздухе – ей придется уступить. Скоро колючий треск под подошвами сменится сочным хрустом, и очередной конец ознаменует новое начало. Но это потом. Сейчас двор все еще кажется свежим, застывшим в своей искусственной вечнозеленой юности. Он заключает его в пузырь, изолирует от мира и предательски скрадывает предупреждающие сигналы. – Если ты думаешь, что смерть от обморожения – достаточно уважительная причина для неявки на работу, спешу тебя разочаровать. Бильбо достанет своего любимого историка даже с того света. Эдди жмурится и беззвучно усмехается. Упирается пяткой в землю, слегка подается назад, прислушиваясь к тому, как Ричи, плотнее запахивая куртку, занимает соседние качели. Он не заметил его появления – но и не вздрогнул тоже. Будто почувствовал заранее. Может, сам воздух подсказал. Может, что-то другое. – Поэтому ты решил составить мне компанию? – Ну, каждой Тельме нужна ее Луиза. Пар срывается с губ Эдди вместе со смешком. – А чего не Джек и Роза, раз уж мы на пороге гипотермии? – Я тебя умоляю, – фыркает Ричи, выразительно закатывая глаза и не менее выразительно шмыгая носом, – эти придурки не могли поделить дверь на двоих. – А мы, типа, не придурки? – Зная тебя, рискну предположить, что мы бы как минимум не оказались в воде без гребаных жилетов. – Как патетично, – Эдди снова подталкивает себя назад – не слишком сильно, чтобы не пришлось хвататься за холодные цепи голыми руками – и старается не зацикливаться на том, что это знание делает с его внутренностями. – Раз уж на то пошло, не думаю, что Билл позволил бы своему любимому литературоведу пойти на дно. – Броситься со скалы, Спагетти. И – ну, – Тозиер жует губу и подводит плечом, то ли ежась, то ли маскируя собственную уязвимость, – я всего лишь переменная величина. Сегодня есть, а завтра… Он щелкает пальцами – выстрел в стылой тишине – и хмыкает, выглядя почти невозмутимо. Но только почти. Эдди это не нравится – все это, начиная с ссутуленной угловатой позы Ричи и заканчивая послевкусием безнадежности, – но он не находится с ответом. По крайней мере, с тем, что не потребует от него организации раскопок в завалах чужой мансарды. Хватит. Накопался уже. Пора и честь знать. С другой стороны, он не привык отступать в спорах. – Брехня, – отличный старт, Каспбрак, бонусное очко за дипломатию, – то есть – очевидно – Биллу не все равно. Он заботится о тебе, обо всех нас. Его методы могут быть… весьма специфичными, но это не отменяет самого факта… он правда старается. Иногда даже слишком. – Да уж, – Ричи зарывается в ворот куртки с носом и гнусаво мычит в знак согласия, – когда Уэнта не стало, он пытался вытащить меня на хайкинг. Я, блять, ненавижу хайкинг. Но решил ему не говорить. Все же… мне и правда полегчало. За вычетом подвернутой лодыжки. Он кривится – Эдди видит это по одной верхней части лица и прячет улыбку кулак, имитируя кашель. – Однажды мне две недели пришлось поглощать его стряпню. Ричи замирает и оборачивается к нему с неприкрытой болью в глазах. – Чувак… он патологически плох в готовке. Мы выяснили это еще в первый месяц сожительства в кампусе, и я запретил ему приближаться к кухне во избежание нервного срыва. В основном моего. – Я знаю, – Эдди всплескивает руками и негодующе качает головой, – пару раз тем летом я чуть не загремел в больницу из-за… последствий. – И что это было, акт мазохизма? – Нет, – цокает Эдди. Затем, пожевав губу, хмыкает. – Возможно… Пожалуй. Ричи молчит. Только слегка сгибает-разгибает колени, повизгивая цепями качелей, и смотрит. Вопросительно, но не требовательно. Как если бы ожидал, что он не станет вдаваться в подробности. И не то чтобы Эдди собирался. Он тем более не считал этот вечер подходящим для подобных историй. Но почему-то именно здесь, именно в тишине вибрирующего в предвкушении призрачной грозы заднего двора Марш-Хэнскомов, именно во тьме, едва рассеиваемой светом фонаря над входной дверью, он вдруг ощущает себя готовым. Ощущает этот импульс – сильный толчок изнутри, порыв, опасно граничащий с нуждой. Он кашляет – снова – и на мгновение опускает веки, игнорируя липкую тошноту. – Пять лет назад. Пять лет назад мы с Майком запланировали отпуск – роад-трип по штатам до Калифорнии и обратно через Мать Дорог, – Ричи бормочет еле слышное ебаный Техас, и Эдди невольно смеется, чувствуя, как узел в груди ослабевает – едва заметно, но все же. – Да, да, я в курсе. Ну, мы, вроде как, мечтали об этом с университетских времен – изначально даже хотели отметить таким образом выпуск, но… моя мама заболела и… Воздух с хрипом застревает в трахее, царапает стенки горла, шепчет: подумай еще раз. Эдди не хочет думать. Не хочет продолжать мусолить это в своей голове – снова, и снова, и снова, вертясь в бешеной центрифуге самоненависти, пока не начнет мутить, чтобы после передышки забраться в нее снова. Он мучительно поздно понимает, что впервые рассказывает об этом вот так – не разрозненными кусками, как это было с Бев, не клешнями выдранными обрывками воспоминаний, как с Ритой, не брошенными невзначай полунамеками, как с Беном или Стэном. Впервые ему не хочется бежать от этого. Впервые ему кажется, что сейчас самое время. А может, дело в Ричи. Может, дело всегда в нем. В самом неподходящем человеке, рядом с которым у него с завидным постоянством срывает все клапаны. – Мама вообще часто болела. Слишком часто. По крайней мере, я верил в это – она… заставляла меня поверить. Как и в то, что я сам – ходячая энциклопедия недугов. С последним как-то удалось разобраться – более или менее, – но я… до сих пор не знаю, что из всего того, в чем она меня убеждала, было правдой. Насколько все было плохо. Почему плохо было каждый раз, когда я собирался покинуть ее – надолго или нет, неважно. Мы много спорили на эту тему, и я все порывался уехать, но как-то… – он морщит нос, жмурится, прислоняясь лбом к холодным звеньям и отгоняя шум в ушах. – Наверное, я просто трус. Велся, как идиот, на ее истерики, обвинял во лжи, а сам не мог перестать думать: вдруг она права? Вдруг ей действительно плохо, а я просто ебаный неблагодарный эгоист, неспособный уступить ради спокойствия матери? Вдруг я… недостаточно хороший сын? Он смеется – задушенно, сипло, с бессильным отчаянием; кристально четкое в своей внезапности осознание трагикомедичности его прошлого парализует до трясучки, и он не может остановиться, даже когда легкие скручиваются от спазма, даже когда шею сводит судорогой, даже когда сам звук смеха умирает, не достигая изогнутых в горькой гримасе губ. – И я возвращался. Всегда возвращался, как бы далеко не успевал убраться, потому что чем дальше – тем больше это грызло меня изнутри, потому что любил ее, и она – она вдолбила мне в голову идею того, что мы нужны друг другу, что мы связаны, и… это было так. Бев говорит, что она мной манипулировала, – он фыркает и дергает плечом, опустошенный, вымотанный, застрявший где-то между и везде сразу. – Может быть. Думаю, это то, что было мне нужно. Думаю, я заслужил это. – Не неси чушь. Эдди заторможенно моргает, оборачиваясь и натыкаясь на взгляд Ричи. Темный, открытый, но нечитаемый, он прошивает насквозь, и Каспбрак ежится, но не смеет прервать контакт. – Это… полная дичь. Пиздецки странная, нездоровая дичь. Никто не заслуживает подобного, – Ричи кусает щеку; что-то в его глазах надламывается, и Эдди почти ждет, что тот отвернется – но он не отворачивается. Лишь упрямо сдвигает брови и резким жестом поправляет очки. – Особенно ты. Это немного не то, на что он надеялся – будто он вообще надеялся хоть на что-то, блядский боже; это все – слишком, как и всегда, когда дело касается Ричи; у Эдди в груди что-то опасно выщелкивает и не встает на место, и он давится несуществующими словами, пытаясь исторгнуть нечто, что не может осмыслить. – Я знаю, – слабо отзывается он, опуская лицо, потому что смотреть дальше становится физически невыносимо. – Но этого недостаточно. Ричи не отвечает, и Эдди благодарен ему за это. Он ковыряет промерзшую землю под ворсом травы носком ботинка, прислушивается к ритмичным всхлипам натянутых цепей, считает до двух с половиной в такт дыханию с соседних качелей. – В общем-то, меня все устраивало. Ну, или мне так казалось. Плевать. Все было относительно стабильно до того, как мы с Майком начали планировать тот отпуск. Где-то полгода обсуждали детали, потенциальные остановки и отклонения от намеченного маршрута, всякую туристическую хрень. И я… готовил маму. Говорил ей, что уеду – на месяц, может, чуть больше – но она уперлась, опять начала козырять своим самочувствием и беспокойством… …Медвежонок, где ты собираешься спать? Знаешь, сколько заразы повидали эти придорожные клоповники? И почему ты всегда соглашаешься на авантюры этого грязного мальчишки Хэнлона? Что он, что его покойный дед – оба чокнутые отшельники с… Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись, затк-… Он скрипит зубами, скрипит пяткой о подмерзшую траву, скрипит цепью. Сглатывает слюну с металлическим привкусом. – Мы крупно поссорились в тот день. Она снова пыталась заставить меня остаться, но я не собирался уступать – не на этот раз, не после всего… В общем, я сел в отцовскую тачку и уехал. Забрал Майка, отключил мобильник, и его мобильник отключил тоже, и просто… двинул на юг, до Провиденса. – Почему не Бостон? – Слишком очевидно. К тому же, Провиденс – охренеть какой исторически значимый пункт, и в разрезе социальной политики Америки, и с точки зрения истоков ее конституционального становления и… Эдди хмурится и прикусывает язык. Косится на Ричи, с преувеличенным интересом разглядывающего свои колени и прячущего чересчур явную улыбку за ссутуленными плечами. И незримые тиски вдруг разжимаются. И следующий вздох дается легче. Это тоже слишком. Но с этим он может работать. – Кхм… В общем, мы сняли комнату в мотеле, завалились в какой-то паб, надрались в хлам. Ну, то есть, я не хотел нажираться, и вообще – это все Майк, он просто заказывал еще и еще, быстрее, чем я успевал выпить, и бил по рукам, стоило потянуться к телефону. На самом деле, было даже… весело. Хорошо. Перед его внутренним взором Хэнлон, напяливший на макушку стащенное с соседнего столика пустое ведерко для льда, размахивает пластиковой шпажкой от сэндвича и громко, хоть и не совсем – совсем не – точно цитирует хитроумного идальго, сражаясь с одному ему видимым противником. Эдди – тот, из прошлого, растрепанный и красный, поплывший в душном сумраке бара – припадочно хохочет, хватается за локоть Майка, чтобы не свалиться со стула, выцеживает из короткого мига беспечности все, что может. На следующем кадре он, липкий от пота, хватается за грудь, резко подскакивая на оглушительно скрипящем вековыми пружинами продавленном матрасе, пялится в темноту, захлебывается невнятным, но безошибочным предчувствием. Эдди из настоящего вздрагивает, и улыбка соскальзывает куда-то за воротник, скатывается в пустое пространство между курткой и свитером, бьет в солнечное сплетение. Ладони леденеют; он знает, что будет дальше; знает и видит ее – холодную, недвижимую, неправильно-тихую. Он сглатывает, прикрывая глаза. – Я все-таки дорвался до сотового – позже, уже ночью, оклемавшись и остыв. Думал, от непрочитанных и пропущенных телефон к чертям взорвется, но там не было ничего. Ни одного сообщения – она и не любила писать, знаешь, просто засыпала ящик голосовыми, но их – их тоже не было, – Эдди упирается подбородком в ключицы, заставляет себя вздохнуть, чтобы не развалиться на месте. Скрип цепей медитативно напоминает о действительности, и он цепляется за нее – за нее и за тихий отзвук чужого присутствия. – Майк проснулся тоже. Я – я не хотел его кидать, все-таки, мы так долго этого ждали, и моя машина – но он сказал, что я должен ехать. Хотел прыгнуть на хвост, но я запретил – в конце концов, кто-то должен был исполнить эту тупую мечту и уняться, наконец, плюс – это же Майк, ну, он не сидит на месте, и я… я должен был сделать это один. Тогда он заявил, что все точно будет нормально, что прокат никто не отменял, что он всегда мечтал затестить автостоп на своей шкуре. Вранье, конечно, но если бы не оно, я бы не смог – мы оба это знали. И я уехал. Домой добрался ранним утром, и там… Она… я думал, что опоздал. Хотя, по сути, так оно и было. Качели приходят в движение, стонут задубевшими звеньями; Эдди с ужасом ожидает прикосновения, но ничего не происходит. Это хорошо. Он не думает, что выдержал бы, в любом случае. – За два дня в интенсивной терапии она так и не очнулась. Обширный инфаркт, как сказали врачи. Еще сказали, что шанс был бы, вызови я их на пару часов раньше. А я, блять, не мог. Спал в халупе на окраине какой-то ебучей исторически значимой задницы мира и видел сны о свободе… гребаный идиот, – смех рвется наружу ошметками пара; он сплевывает их, устало потирая лоб, будто только сейчас в полной мере ощущая собственную изможденность. – Я был там, когда все закончилось. Надеялся на чудо, не хотел, чтобы последним, что я ей сказал, было «оставь меня в покое хоть раз в жизни» или что-то типа того… ну. По крайней мере, она послушалась. Тишина вокруг них – гулкая и вязкая, налитая звоном, пахнущая свинцом; там, на мили и мили вглубь, где-то в бездне черного неба назревает гром, неуловимый на слух, но щекочущий волоски на запястьях и шее. Эдди почти проваливается ввысь, туда, откуда нельзя спуститься безболезненно. Почти поддается притяжению. – Почему ты не уехал? Его потряхивает, когда он смотрит на Ричи – на то, как тот нервно проводит языком по губам, дергает плечами, не умещаясь в скрюченном на узком сидении теле, хмурится и терзает зубами внутреннюю сторону нижней губы. – Я имею в виду… после всего… Почему ты все еще здесь? Как если бы Эдди не спрашивал себя об этом каждый божий день. Как если бы не видел тот же невысказанный вопрос во взглядах друзей, слишком чутких для того, чтобы его озвучить – но, черт возьми, это же Ричи, нахуй рамки и правила приличия. Как если бы каждая мысль не сводилась к одним и тем же доводам – ей было плохо, но она держалась, пока он был рядом, только пока он был рядом; ему нужно было быть рядом и дальше, и тогда – тогда все было бы хорошо; а может, и не было бы, но Соня была бы жива, или, по крайней мере, не умирала бы, думая, что единственный сын ее ненавидит; а может, он и правда ее ненавидел – и как тогда может он надеяться на прощение; и если нет этого прощения – как может он иметь право на что-то хорошее, светлое, настоящее, как может хотеть этого, как может хотеть покинуть так долго выстраиваемый им же храм с насильно привязанными к нему призраками, как может хотеть отречься от них, если это все, что у него есть, все, что ждет его в конце дня – стены, холодные и выцветшие, со светлыми пятнами воспоминаний на полотне пыли, ненормальные, зато его; и хочет ли он этого на самом деле – он, вросший коленями в каменный неф перед алтарем с возложенной на него канонизированной стабильностью? Годы. Годы он думал, что не может уехать; годы он думал, что не знает причины – что она где-то на уровне инстинктов, рефлексов, интуиции, неуловимая, эфемерная, не облекаемая в слова; годы он думал, что на этот вопрос нет ответа, но только сейчас, здесь, в тишине вибрирующего в предвкушении призрачной грозы заднего двора Бев и Бена, во тьме, едва рассеиваемой светом фонаря над входной дверью, в компании Ричи, растворившегося, ставшего частью тишины и ночи, он понимает, что на самом деле просто никогда не пытался на него ответить. – Наверное, потому что обманул сам себя. Потому что ждал этой чертовой свободы и так и не получил ее – не… не позволил себе ее получить. Но, знаешь, недавно мне дали хороший совет… который, в общем-то, и советом не был – не в прямом понимании… Один очень мудрый человек сказал, что в борьбе с виной единственный враг – ты сам. И для того, чтобы победить, не нужно куда-то бежать, – Эдди рассеянно заламывает пальцы и усмехается, согреваясь от легкой тянущей боли в сухожилиях. – Этот же мудрый человек был рядом в дни, когда даже я не хотел быть с собой, и кормил меня своими ужасными, отвратительно несъедобными деликатесами. Улыбка Ричи увесистая и приятная на слух. От нее веет морозом и чем-то сокровенным – секретом, тайной, обещанием. Она слегка печальная. И красивая. Эдди видит это, когда все же осмеливается обернуться. Ричи улыбается, чуть щурясь – один глаз больше другого – и смотрит в ответ. Сигнальный флажок: ты только глянь на нас… кто бы мог подумать? – Знаешь, что еще говорят мудрецы? – он выпрямляется, берется за цепи и с невероятно вдохновленным выражением лица подается назад. – Прошедшее – забыто. Грядущее – закрыто. Настоящее – даровано. Поэтому его и зовут настоящим. – Ты… – Эдди шумно выдыхает, стискивая переносицу, но где-то внутри него уже зарождается смех – буйный, бесконтрольный, живой, – ты, блять, реально только что процитировал мастера Угвэя? – Великого мастера Угвэя, – поправляет Ричи. Он вздергивает палец к небу и отчаянно поджимает подергивающиеся губы. – И в его словах есть смысл… – О, да неужели. – Так точно. И я думаю, в чем-то мы похожи. Траектории разные, но ты тоже застрял где-то между прошлым и будущим. И боюсь, что со мной. – И как мне это пережить… Они весело фыркают, украдкой косясь друг на друга и пряча ухмылки в воротниках. Звенья под ладонями – холодные и гладкие. Взгляд Ричи – открытый, немного испуганный, до дрожи искренний. Его. – Мы будем в порядке. Однажды будем, – говорит он – тихо и ясно, как факт или манифест. Убежденности в его словах сложно не верить или сопротивляться. Эдди и не собирается. Он сглатывает и кивает, бесцельно уставившись в пустое пространство между их почти соприкасающимися локтями. – Но пока мы недостаточно круты для того, чтобы зваться Тельмой и Луизой. – М-м-м, – Ричи чешет подбородок и поддевает очки, – всегда можно выбрать кого-нибудь… поменьше. – Как скажешь, Пиппин. Он прыскает, но не спорит – только задирает голову, выдыхая облачко пара в бездонный мрак. Свет фонаря окрашивает темные вихры в охристо-желтый. Они кажутся мягкими. Память подсказывает то же самое. Пальцы Эдди покалывает от желания дотронуться. – Значит, сидеть нам на этом Древобороде до самого Изенгарда? – Если не побоишься такого отбитого соседа, как я. Ну, теперь, когда ты… все знаешь. Щеки пощипывает от стыдливого румянца, и Эдди порывисто отворачивается, краем глаза отмечая, как Ричи досадливо кривится. – А то я до этого не знал… Ты себя вообще видел, Мерри? Ты – маленький перманентно хмурый страдающий трудоголизмом и наживающийся на моем неподражаемом чувстве юмора лепрекон с тревожно огромной коллекцией свитеров и агрессивной чешской фамилией… – Окей, какого хера? – он вытаращивается на Тозиера, но тот лишь устало возводит взгляд к равнодушной бездне и страдальчески взмахивает руками. – …который совершенно не умеет дослушивать до конца. А еще фанатеет по сраному СтарТреку. И ездит на работу на велике. И галлонами поглощает черный кофе. Типа, без всего, – Ричи склоняет лицо набок и криво, довольно улыбается. – Я уже знал, что ты двинутый, Эдс. Эдди дуется еще пару секунд, зудящих в напряженных крыльях носа, как нарастающий чих, а потом, не выдерживая, сдается – тишине, мраку, звонкому опустошению, Ричи с этими его глазами, кудрями, дерьмовыми шутками и теплыми улыбками – и смеется. До звезд за закрытыми веками, до боли в животе, до икоты и трения локтя о локоть. – Пошел ты! – Сам иди, – Тозиер фыркает и качает головой, глядя вперед, куда-то в гущу оплетающего забор кустарника. Затем тихо кряхтит и чешет в затылке. – Меня… все более чем устраивает. Это ведь часть тебя, и все такое. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: Ричи, почти сваливающийся с качелей из-за проблем с усидчивостью, слишком длинных конечностей и запотевающих от усиленного пыхтения очков, и правда вполне может быть ребяческой версией ходячей катастрофы, но это не важно. Потому что он заставляет Эдди смеяться. – Раньше я пил кофе со сливками, – повинуясь порыву, говорит он. – Мама часто делала такой по утрам. Ричи удивленно вскидывает брови. – Но сейчас пьешь черный. – Да. То еще дерьмо. – Тогда почему? Эдди кусает щеку, в очередной раз за разговор взирая на свою жизнь как на макет под куполом, и смеется снова. Оказывается, некоторые вещи встают на место, если их озвучить. Кто бы мог подумать. – Наверное, именно поэтому. Вздох Ричи – невесомый и почти восхищенный. – Так ты и правда ебанутый… – Бип-бип, мудила. Отсмеявшись, Эдди и переводит дыхание, с остывающим восторгом всматриваясь в заиндивевшую листву, тяжело шелестящую от ветра. – Польская, кстати, – хрипло добавляет, пожимая плечами в ответ на вопросительное хмыканье. – Фамилия. Польская. – Как изволите, пани пенне. Эдди разворачивается, чтобы отбрить его – как-нибудь резко да поостроумнее, чтобы тот не догадался о том, какой властью над ним обладает, – но внезапно замирает, сбитый с толку приземлившейся прямо на нос снежинкой. Крупной, выстраданной надсадно гудящим небом, живучей, пылающей белым на фоне осенней ночи, как знамя конца и нового начала. Ричи пялится на нее тоже – одно долгое, бесконечно долгое мгновение, пока его глаза расширяются от трепета; затем улыбается широко и по-детски, с хохотом выпрямляясь и подставляясь новым медленно опускающимся хлопьям снега. Кажется правильным сидеть здесь, на холодных качелях, в нескольких ярдах от шума и сердца вечеринки, и пялиться ввысь, просто позволяя себе чувствовать. Позволяя себе побыть уязвимым и честным – если не с собой, то хотя бы с товарищем по отшельничеству. Но только не смотреть на него. Это небезопасно, это слишком; не смотри на него, и все будет в порядке. У Ричи – растрепанные ветром волосы и очки в маленьких каплях воды. Он скалится, высунув язык, и пытается ловить снежинки, пока еще редкие, но вполне уверенные. Они все падают, и падают, и падают, тают от его дыхания, укрывают широкие плечи, путаются в вихрах. Эдди моргает, с трудом находя собственный голос. – Эй, Рич… Во взгляде, обращенном к нему, все еще теплится след этого восторга. Теплится – и не спешит затухать. – Спасибо. – Эй! Это моя реплика, – улыбка Ричи теплеет и смягчается, – то, что ты сказал там, за столом… ну, было миленько. Эдди стонет, и Ричи ухмыляется, но ничего больше не добавляет. Только смотрит в ответ, сглатывает, когда сглатывает Эдди – или наоборот, или в другом порядке, неважно, сейчас все неважно, кроме, может быть, паутинчатого узора растрескавшейся кожи губ и… – Дерьмо… совсем забыл, – Тозиер вздрагивает, поднимаясь на ноги; предплечье обдает заползшим в рукав холодом, и Эдди запоздало отмечает потерю контакта. Растерянно моргает и отклоняется назад, не понимая, когда умудрился придвинуться так близко. – Я обещал позвать Бена, если… если пойдет снег. – Да… хорошо. Окей, – бормочет Эдди, вновь пряча руки в карманы и вжимая голову в плечи. – Ну, ты тогда иди?.. – Да, я… пойду. Ричи неловко машет – будто на прощание, – обрывает себя на середине жеста и запускает пальцы в волосы. Потом разворачивается на пятках и широким шагом направляется к дому, юркая в проем и хлопая дверью слишком сильно для тягучей ночной тишины. Эдди сутулится, морщится из-за кислого привкуса во рту. Должно быть, вскрытые старые раны дают о себе знать. Или усталость. Он так чертовски устал… Пару минут спустя он возвращается в тепло и шум, позволяет Беверли утащить себя на кухню и накачать вином, потому что если ты сляжешь с простудой, мне все равно придется поить тебя бульонами, а я терпеть не могу сверхурочные у плиты, так что не доводи до греха; немного погодя ему уже хорошо, звонко и горячо, а еще невнятно тоскливо из-за двух пустых крючков для верхней одежды в прихожей, но это нормально, это не его дело, с этим даже не нужно работать. Марш улыбается своей типичной я-знаю-больше-чем-ты-улыбкой, и он действительно не хочет думать об этом. Он не думает. В конце концов, Бев учила его именно этому.

***

Ему стоило бы подумать о том, что для велосипеда стало слишком холодно. Честное слово, каждый год на одни и те же грабли, пора бы уже… – …заткнуться, ага? Эдди останавливается посреди коридора, фокусируясь на слегка обогнавшем его Адриане. – Прости, что?! Меллон едва не спотыкается одной ногой о другую, поддевая очки и перехватывая сумку за ремень. – Я говорю, сегодняшняя тренировка прошла здорово… ну, мне так показалось. Раньше Абра и Линда просто грызлись, съезжая с темы, но сегодня в рамках первого раунда командного этапа они сражались довольно… конструктивно? – Да, вот только я предупреждал Стоун – и всех остальных – не принимать больше двух информационных запросов за круг, – бормочет Эдди, возобновляя движение. – Это расточительство времени. – Но, по крайней мере, у них вышла дискуссия. Типа, настоящая. Они не могли зат-… остановиться, – Адриан торопливо поправляет очки и оглядывается на него с горящими от возбуждения глазами. – Это же круто! Разве нет? И не то чтобы он был неправ. Сегодняшней темой была легализация допинга в профессиональном спорте, и Абра, к смутному удивлению Эдди, сражалась за открытое принятие веществ-процедур-и-чем-еще-они-там-себя-пичкают с воистину рыцарской непоколебимостью и отнюдь не рыцарским жаром; Линда, напротив, с профессионально-холодной отстраненностью бомбардировала ее доводы вопросами и контраргументами, Стоун отражала их с профессионально-чуть-более-подогретой невозмутимостью, и если бы не тяжелое дыхание и раскрасневшиеся лица обеих, Эдди решил бы, что они отрепетировали все это заранее. Но нет; все было честно, все были довольны; Адриан улыбался, как гордый папаша, девушки уточняли у него, не перегибают ли они палку, а Каспбрак чувствовал себя выброшенным за борт собственного корабля. Он знает – понимает, – что клуб со всеми его устоями и отточенными за годы существования принципами меняется, эволюционирует, перерождается во что-то новое, неукротимое, свежее в своей дерзости; но он не может принять это, потому что не ощущает себя его частью – только наблюдает за всем со стороны, периодически косится в блокнот Адриана и его персональную таблицу с плюсами и минусами напротив фамилий, потягивает остывший кофе, мысленно ведет подсчет количества обращений студентов – к нему и к Меллону – и нет, это не странно и вполне имеет место быть. По крайней мере, пока он лидирует. Однако злость уже кусает его где-то под яремной впадиной; он думает о клубе, думает о привычке Меллона делиться личными и не всегда уместными историями на уроках, потому что все во имя укрепления доверия между учениками и преподавателем, мистер Кей, думает о том, как тот все чаще порывается запрыгнуть на стол, явно понахватавшись этого от Ричи, ошивающегося в его кабинете слишком часто – чаще, чем сам Эдди; думает о смехе студентов, столь чуждом для стен аудитории с портретами угрюмых отцов-основателей, думает о том, насколько Адриан открыт перед ними и не боится этого – роскошь, которую он никогда не мог себе позволить. – М-хм, – невнятно отзывается он, но Адриан уже улыбается чему-то в своей голове – а затем зыркает на него с рассеянной усмешкой и понижает голос. – Этот сдвиг в их динамике… как думаете, что могло произойти? – Не знаю. Может, тет-а-тет в замкнутом пространстве после околосмертного опыта. Меллон все-таки запинается, почти теряя очки. – Это… какой-то эвфемизм? Эдди вскидывает бровь и смеряет его скептическим взглядом, прежде чем вспоминает, что Адриан, вообще-то, не ходит на репетиции драмкружка. Зато туда ходит Эдди. И почему-то сейчас осознание этого факта вызывает в нем исключительно приятное злорадство. – Ага, – бросает он, заворачивая за угол. Адриан продолжает семенить следом. Это начинает действовать на нервы. – Ты что-то хотел? – Вообще-то… да. Порывшись в сумке, Меллон выуживает оттуда видавший виды контейнер. Эдди таращится на него, а потом и на Адриана – раздраженно и устало, с вялым любопытством, перебиваемым иррациональной тревогой. – И что это? – Ну… хм, я, вроде как, не отмечаю День Благодарения – то есть, вдали от родителей – но… это все еще свободный вечер, так? – Адриан мнется и пожимает плечом, пялясь на красную пластиковую крышку. – Короче, мне было скучно, а хозяйка уехала к внукам, так что я испек пирог и… вот, решил поделиться. Хотел раньше, но в кабинете мы не пересеклись, да и потом тренировка… Он лепечет что-то еще, но Эдди лишь беззвучно стонет, скрипит зубами, отмахивается от цепанувшего слух хозяйка и отчаянно борется с желанием приложиться лбом о ближайшую стену. Твою мать, и почему это всегда должен быть блядский пирог? – Почему со мной? – он неловко откашливается и взмахивает рукой. – То есть – почему не с Доном, например? – Я не… почему сразу с Доном? – Меллон мрачнеет и стискивает контейнер до побелевших костяшек. – Я имею в виду, это… семейный праздник, и все такое. Ну, я и решил… захватить часть сюда. – Что ж, тогда стоило угостить ребят из клуба. Авось, получил бы больше очков авторитета. Эдди прикусывает язык, но не особо жалеет о сказанном. По крайней мере, это не ложь. Наверное. Адриан хмурится, поднимая лицо. – Это… я ничего такого не делаю. То есть, это ведь ваши студенты, они слушают вас – ну, иногда и меня, но только потому что я ваш плюс один. Я думал, мои советы могут оказаться полезными, ведь скоро соревнования, и… – И ты решил прокачать уровень протеже, чтобы валидировать свое мнение, через… пирог? – Я просто хотел сделать вам приятное! – Спасибо, мне и так неплохо. Меллон жует губу, будто пытаясь удержать себя от резкого комментария, но сам он никнет – как-то резко и побежденно, с беззвучным щелчком, отдающем в черепной коробке Эдди. – Знаете… вы правы, – Адриан хмыкает, прячет контейнер в сумку и оборачивается к нему с самой неестественной улыбкой из возможных. – Пожалуй, угощу Дона. Вряд ли он станет реагировать на это как сварливый козел… – Полегче с такими заявлениями, – шипит Эдди, невольно шагая ближе, хотя коридор по-прежнему пуст, – это охренительно тонкий лед… – А я ни о ком конкретном и не говорил, – Меллон усмехается и поддевает очки, силясь взглянуть на него сверху вниз – безуспешно, но впечатляюще, – так… мысли вслух. Он уходит, не дожидаясь ответа, и Эдди таращится на подпрыгивающую с каждым шагом макушку до тех пор, пока та не скрывается за очередным поворотом. Ему требуется еще пара минут, чтобы вспомнить, куда он направлялся, окончательно скинуть с себя оцепенение и выпутаться из трясины закипающей на почве тлеющей злости вины, но он справляется. Не впервой. Бывало и похуже. Все равно гребаный пирог у него уже в горле стоит. Мастерская пустует, и Эдди бездумно плетется по коридору к выходу, смирившись с необходимостью тащить бесполезную груду металлолома до самого дома, когда улавливает голоса, доносящиеся из кафетерия. Он должен быть уже закрыт – уроки давно закончились, ключи были только у старины Холлорана, уборщицы и Бена, впрягшегося менять подпаленную дверь после пожара, так что… Каспбрак невольно замирает на пороге, застигнутый врасплох странной, неуместной интимностью развернувшейся перед ним сцены. Хэнском, сотрясаясь от задушенного хохота, утыкается лицом в плечо Ричи – почти в шею, на самом деле, не то чтобы Эдди приглядывался, но они, типа, прямо здесь, и вообще, какого хрена? – пока тот шепчет ему что-то – наверняка совершенно отвратительное, если пылающие кончики ушей Бена о чем-то говорят, – периодически подсматривает в потрепанного вида методичку, попеременно фыркает и закатывает глаза. В какой-то момент он и сам начинает смеяться, и Бен тычет его в бок, и Ричи дергается, пытаясь не свалиться со стула – и тогда они замечают Эдди. – О, – красноречиво изрекает Тозиер, поддевая очки на носу. – Эдди! – Бен улыбается ему ярко – так же, как смеялся мгновением раньше – и у Эдди отчего-то скручивает желудок. – Как жизнь? Чего не ушел? – Я… тебя искал, вообще-то, – он прочищает горло и хмурится, легонько стучит кулаком по груди, отгоняя медленно раскочегаривающуюся изжогу. – У меня цепь на велике заледенела. Думал, может, найдется смазка? Бен удивленно моргает – перестраивается на серьезный лад, прячет все еще искрящееся во взгляде веселье за легким деловым беспокойством. – Конечно. Нужно только сходить до мастерской… – он поднимается и тормозит уже на пороге, разворачиваясь к Ричи, безмолвно изучающему тонкую разваливающуюся книженцию, перевернутую вверх тормашками. – Э-э… я на пару минут, туда-обратно. Не убегай никуда, ладно? – Ты же знаешь, Бенджи, – хмыкает Тозиер, сплевывая на палец перед тем, как перелистнуть страницу. – Я твой в любое время дня и ночи. – Точно. Бен улыбается и хлопает Каспбрака по спине. Смотрит с теплом, от которого изжога начинает коптить и отдавать горечью – это не для него, не для Эдди, ни смех, ни взгляд, ни все еще сбитое дыхание, и Эдди – Эдди не может понять, почему это вдруг имеет значение. – Ну что, пойдем лечить твоего коня? – Ага, – глухо отзывается он, направляясь по коридору следом за Беном. Нечто внутри него отчаянно умоляет оглянуться. Или завалить Хэнскома тупыми вопросами. Или вернуться в кафетерий, вырвать у Ричи чертову методичку, шлепнуть его же ею по макушке – да побольнее, – перевернуть как надо и молча унестись прочь. Последнее кажется самым диким. И самым желанным. И единственно верным. Но Эдди, конечно, не делает ничего из этого. Только сжимает губы и мечтает убраться подальше. Домой. К чашке черного кофе без всего.

***

– Полагаю, ты ему еще не сказал. Ричи моргает и тихо чертыхается. Лео снова взгрел его в гляделки – на этот раз по вине своего достопочтенного хозяина. Говнюк. Что один, что второй. Второй продолжает методично накручивать петли пряжи на палец и снимать их спицей – снова, и снова, и снова, и Ричи кажется, что, если смотреть достаточно долго, можно свихнуться, но это все еще лучшая альтернатива относительно самой идеи продолжать толком не начавшийся разговор. – Кому и что? – отзывается он, ерзая на ковре и лениво почесывая за треугольным ухом урчащего монстра. Мазохист – что один, что второй. – Сам знаешь. Шарф, выползающий из-под спиц, змеится на коленях Стэнли, путается в щиколотках, свешивается на пол и уползает под софу. Ричи бы тоже хотел уползти куда-нибудь – куда угодно, лишь бы от него отстали, хоть в гребаный выходной. Он вздыхает, меланхолично разглядывая крупную вязь рыжего полотна, и думает о том, что через неделю от него не останется ничего кроме слегка потрепанной и аккуратно смотанной обратно в клубок шерсти. От созидания к разрушению ради нового созидания. Это у Стэна такая ежемесячная терапия. Ричи думает, что он больной. И что это потрясающе. – Я соврал, – он стоически выдерживает тяжелый взгляд, сглатывает, кивает самому себе. – Тогда… когда нам было по девять. Я сказал тебе, что умею читать мысли – так вот, это был пиздеж. Урис пялится на него с пару секунд, после чего закатывает глаза и возвращается к прерванному занятию. Следующий ряд получается слишком плотным – он скрипит зубами, и Ричи решает больше его не мучать. – Не о чем рассказывать, Стэнфорд, – Лео урчит у него в ногах, так что он корчит лицо, проводя большим пальцем по ершистому носу снизу-вверх. – Недели со звонка не прошло… – Но ты сказал мне. – И уже тысячу раз пожалел об этом. Колкость уходит в молоко – Ричи понимает это по обеспокоенно сведенным бровям Стэна. Тот все еще пытается держать марку, но петли шарфа-смертника выходят все туже и туже, пока Урис не цокает, втыкая спицы в моток. Возможно, думает Тозиер, на этот раз он не доживет и до понедельника. Что один, что второй. – Позволь прояснить кое-что, – Стэнли подается вперед, упирается локтями в колени, слегка поджимает губы. Ричи давно не видел его настолько взведенным. – Перед тобой возможность, о которой ты давно грезил, но ты не спешишь ею воспользоваться. И разрешить свою… ситуацию не спешишь тоже. – Какая такая, нахрен, ситуация? – кривится Ричи, вяло демонстрируя средний палец зашипевшему Лео. Урис фыркает и склоняет голову к плечу. – Та, что до сих пор не знает о том, с чем ты ввалился в мою аудиторию во вторник. Во время урока. За минуту до звонка. В панике. Стэн сползает на край дивана, и теперь между ними лишь несколько футов, и теперь Ричи видит, как приглушенный свет гирлянд вырисовывает тревогу в залегших около рта морщинках, и теперь Ричи паршиво – чуть больше, чем обычно. – Все случилось… внезапно. Я растерялся. – бормочет он, словно оправдываясь, хотя, на самом деле, оправдываться абсолютно не в чем, но со Стэном – с таким Стэном – иначе никак. Никогда не выходило. Однако, – …а ты и так уже заканчивал, я все слышал – и вообще, какого хрена? «Конус – это треугольник, ставший кругом»? Что за ебнутое видение обезумевшего сознания Лавкрафта? И разве ты не ведешь алгебру?.. – Я веду еще и факультатив по теории игр, а вот ты ведешь себя как придурок. Слушай, я все понимаю, правда, – складки у рта становятся глубже, отталкиваемые друг от друга распоркой печальной улыбки, – но скажи мне… как бы ты отреагировал, позвони он тебе месяц назад? Две недели? Неделю? Лео мажет хвостом по шее Ричи и начинает тереться о щиколотки Уриса. Урис не отводит взгляд от Ричи. Ричи думает, что иногда ненавидит его, но подозревает, что это тоже пиздеж. – Следовало сделать вид, что я тебя не узнал тогда, в августе, в гребаной учительской, – стонет он, закрываясь сложенными руками. Стэнли тихо смеется, тянется вперед – Ричи чувствует его пальцы в своих волосах и подставляется вместо того, чтобы отпрянуть. Это Стэн. Ему можно – можно вообще все. – Я бы отловил тебя за школой и вернул старый должок. – Да ладно, это было-то один раз! И то случайно! И это даже не я был, а тот урод, разбивший мои очки… – …а ты просто вовремя присел, а я так неудачно оказался за тобой, да-да, я помню. – Стэн добродушно пихает его в плечо, – а еще помню истерику матери, оценившей мой фингал по достоинству. Ричи пихает его в ответ, невольно усмехаясь и зыркая исподлобья. – Зато какая история для наших будущих общих внуков! К тому же… – он поигрывает бровями и мечтательно прикрывает глаза, – я, вроде как, замолил грехи перед миссис Урис. И не один раз… Стэн отвешивает ему оплеуху и поднимается – так резко, что Ричи рефлекторно вскидывает лицо следом. – Однажды ты научишься подвергать то, что несешь, примитивному предварительному анализу, и небо схлопнется, и тьма поглотит землю. Но перед тем, как это случится… скажи ему. Культивирование благих намерений – второе хобби Уриса. После вязания. Ричи думает, что это закономерно. Хотя бы потому что не имеет никакого смысла – а значит, так и должно быть. – А можно все-таки после схлопывания неба? Не хотелось бы просрать Счастливые Часы… – Это и есть твой счастливый час, – Стэн вдруг хватает его за ворот рубашки и вздергивает на ноги, шагает ближе – почти нос к носу, если бы не разница в росте. – Не. Просри. Его. Должен ли он кивнуть? Что, если он не согласен? Есть ли у него выбор в принципе? Ричи нервно сглатывает – и в этот момент Стэнли с добродушной улыбкой шлепает его по руке. – Что ж. Раз с этим решили – как насчет чая? Ричи думает, что чай звучит хорошо. Желательно с ромашкой.