The Wicked Witch Of The East, Bro!

– Сделай погромче. Сигаретный дым тонкой струйкой огибает боковое зеркало, облизывает лобовое стекло, тает где-то под потолком гаража, смешиваясь с клубами рассветного сумрака. Бев опускает голову на вытянутую руку. Рыжие локоны скользят по начищенной до блеска дверце, зависают каплями пойманной в моменте лавы в паре футов от порога. Они слегка отросли – до той степени, когда Марш начинает раздраженно отфыркиваться, яростно заправляя торчащие пряди за уши. До их совместной Большой Стрижки чуть больше недели. Чуть больше недели фыркающей Беверли и ее очаровательно растрепанных пучков. – Ты буквально за рулем, – хмыкает он, сползая в кресле. – Ручка громкости с твоей стороны. Она не отвечает, даже не шевелится – только бросает на него выразительный взгляд, выпуская дым через нос. Эдди закатывает глаза и тянется к магнитоле. А ведь когда-то они препирались из-за курения во дворе. Уму не постижимо. – Так много, – Бев кивает на оставленную поодаль коробку с кассетами и покачивает сигаретой под отповедь Джус Ньютон. – Никогда не слушал их… не здесь? – Слушал… в детстве. Через старый волкман отца. Пока тот не пал жертвой очередной нашей с матерью ссоры. От него только груда хлама осталась, – Эдди щурится и лениво машет в направлении полки с ящиками, – там где-то. – А чего не выкинул? Он кусает губу. Думает, что причина есть, но ему о ней не известно. Думает, что из-за нее же не может избавиться ни от протершихся на локтях фланелевых рубах, ни от старого пледа, ни от новы, медленно и неотвратимо ржавеющей в губительном бездействии. – Да как-то руки не доходят. Починить тоже не вышло… не важно, – бубнит он, прикладываясь к бутылке воды. – Черт подери… давненько мы этим не занимались. Бев хрипло смеется и стряхивает пепел в оставленную у дверцы банку. – Весна пришла. Привыкай заново. – Тогда привыкай смазывать цепь своего монстра сама, – покосившись на брошенные у роллетных ворот велосипеды, бормочет Эдди, тут же зарабатывая тычок под ребра. Они так и толкаются какое-то время, пыхтя и давясь от смеха, пока не обмякают в обнимку – сонно-утомленные и чересчур бодрые, пойманные друг другом между маячащим на задворках кратковременной памяти пробуждением и новым слепяще-солнечным днем. У них еще есть около часа. Они еще могут задержаться здесь, зависнуть в небытии, где нет ничего, кроме запаха машинного масла и кантри-баллад на пленках Фрэнка. Одна из них внезапно проседает в тональности, ухает куда-то вниз, размазывается по приборной панели толстым слоем горелого полимера. Эдди цокает и щелчком открывает бардачок, выужывает оттуда хитро сложенную истрепанную годами картонку от сигаретной пачки, просовывает под кассету, прихлопывает основанием ладони. Мелодия влетает на нужный питч с эффектным вжух, заглушающим смешок Бев. Она не спрашивает, почему он не чинит магнитолу, как и не спрашивает, почему не водит нову. Эдди все равно не смог бы ответить. Наверное. Скорее всего. – Итак… – тянет Бев вместо этого, отстраняясь, чтобы бросить бычок в банку. Машинально потирает запястье. Возвращается на место. – Итак? Она кладет голову на его плечо и выдыхает, прикрывая глаза. Будто выжидает – и Эдди не решается ее торопить, несмотря на зудящее под кожей беспокойное любопытство. В конце концов это происходит. – Бен. – М-м… слыхал о таком. Марш цокает и шутливо щипает Эдди за предплечье. Вздыхает снова. – Я хочу… позвать его на свидание. – Я… очень рад за тебя? – Да иди ты, – она ухмыляется и ерзает, зарываясь ухом в ткань старой разношенной каспбраковской футболки. Огненные волосы лезут Эдди в нос. Он морщится, но не пытается отвернуться. – Я серьезно. – Я тоже. И вообще – разве ваши походы за кофе последние четыре месяца не были свиданиями? – Нет, милый, они были походами за кофе. Бев многозначительно вскидывает брови, будто в этом есть смысл. Эдди, разумеется, с ней не согласен. – …Окей. Тогда при чем тут я? – Ты знаешь. Она вдруг опускает лицо, обхватывает себя за локти, вся становится меньше. Неправильно – странно – непривычно. Эдди хмурится – но прежде, чем успевает задать вопрос, различает шелестящее: – Мне важно знать, что ты об этом думаешь. – Беверли Марш, – ахает он, заставляя ее растерянно выпрямиться, – неужели ты спрашиваешь моего благословения? – Вот же засранец, – она раздраженно поджимает губы, но смеется против воли. Эдди смеется тоже. По крайней мере, это сработало. Бев вновь кажется собой – слегка уставшей, безгранично сильной, мудрой и уверенной в каждом своем действии. – Но если серьезно… зачем тебе мое мнение? Я имею в виду – ты ведь уже все решила. Не говори, что это не так. Под шипящую паузу между песнями она достает из пачки новую сигарету и задумчиво вертит ее в руках. Прячет взгляд и улыбку – слегка печальную, уязвимо испуганную. – …Возможно. Но у тебя хорошее чутье на людей. В позапрошлом году, помнишь? Я советовалась с тобой насчет приглашения Билла… – И я сказал, что это совершенно дерьмовая идея, – Эдди фыркает и закатывает глаза, на что Бев согласно усмехается, кривясь от воспоминаний. – И это было дерьмовой идеей. И ты знал, что так будет!.. – Потому что я знаю Билла всю жизнь! То есть… почти, – он хмурится и таращится на полоску света, заползающую в гараж и медленно съедающую дюймы спасительной тени. – Не в обиду ему – он… хороший человек, правда, и мой лучший друг, но… – Но я не была той, кто ему нужен. Эдди прикусывает язык. Одра говорила совсем другое – или то же, но иначе – словно это с Биллом было что-то не так. Он не ожидал другого, потому что – ну, это не ложь, – однако Бев как всегда оказалась умнее всех. – Пожалуй. Хотя я не в курсе… всего. – Но что-то он тебе все же рассказал? – она щурится и косится на него, зажимая бурый фильтр меж губ. Каспбрак щипает себя за переносицу и стонет, явственно испытывая стыд, пережитый когда-то самим Денбро. Дважды, если считать тот вечер, когда не-такой-уж-пьяный Билл излился потоком бессвязных деталей и резюмировал все это одой о том, почему ему суждено умереть в одиночестве. Ебаная королева драмы. – Только то, что он… э-э… разрыдался. И сбежал из ресторана. Потом вернулся оплатить счет и сбежал снова. – Ну… – Бев качает головой и высовывается в окно, – «разрыдался» – это громко сказано. Я едва ли заметила… Она закашливается дымом под скептическим взглядом и примирительно вскидывает руки, признавая поражение. – Ладно-ладно, заметила, ну и что с того? Каждый имеет право на слезы! Тем более… мне показалось, я сковырнула какую-то… болячку, которую не стоило сковыривать, – Марш неторопливо затягивается и расслабляется, но черты ее лица изламываются в глубоком сожалении. – Мы говорили о прошлом. О родителях, о школе – в тот период, когда сами были детьми. То есть, говорила в основном я. Он как-то ловко избегал этой темы – я и не пыталась докопаться, не пойми меня неправильно, но ощущалось все это… странно. Как на приеме у психоаналитика. Или патологоанатома. – Не могло же все быть так плохо, – Эдди передергивает плечами, и Марш хмыкает, отворачиваясь к полкам. – Ну, оно и не было. Поначалу. Просто странно – хотя в целом довольно здорово. Билл умный парень. Умеет слушать и быть смешным – ну, не мне тебе рассказывать. Но потом… речь зашла о Томе. Иисусе, думает Эдди. Может, даже говорит вслух – Бев все равно не подает виду; лишь сжимается в комок, застигнутая образами, выжженными где-то внутри так же, как и снаружи – осязаемо и болюче, до царапающего першением страха и гложущего своей невыразимостью одиночества. Он берет Бев за руку. Это не поможет ей – Эдди пытается не спрашивать себя, поможет ли вообще что-нибудь, – но так он делает хоть что-то. Злость вгрызается в горло, пока подушечка большого пальца проходится по ожогу на тонком запястье. Она сжимает его руку в ответ. Злость с утробным урчанием сворачивается за ребрами. – Я попробовала… замять все. Вроде как дала понять, что не хочу говорить об этом, но Билл – не знаю, почему, но он будто вцепился, зациклился, все спрашивал, как я справляюсь, как – чем он может помочь, и… черт возьми, это продолжалось так долго, – Беверли разбито усмехается, смущенно поджимает губы, отворачивается снова. Затягивается, прикладывает ладонь ко лбу. – Мне просто… я только пыталась свести все к шутке. Сказала, что его рвение пугает, будто он стремится наверстать что-то или компенсировать, и Билл… выключился. Ушел в себя – ненадолго, я решила, что он просто обдумывает что-то – а потом нам принесли счет, и я посмотрела на него, и… он подорвался так резко, что чуть не опрокинул стул. Унесся молча – я и отреагировать не успела. Вскоре вернулся с красным лицом и опухшими глазами, скомкано извинился, оставил деньги. Много. Даже слишком. Ее улыбка печальная, но все равно светлая. Эдди знает, что они уже миновали это – она и Билл; застал их случайно на заднем дворе школы по осени, смеющихся и смущенных – не как влюбленные, но как люди, пережившие один конфуз на двоих. Он помнит, как изменился Денбро после этого. Как залатал щели под дверью, сдерживающей призраков, как вновь стал привычно возбужденным и улыбчивым, как вернулся к Биллу-после, притворяющемуся Биллом-до. Шило на мыло, по сути, но иллюзия нормальности вписывается в концепцию стабильности Эдди, и он слишком слаб, чтобы что-то с этим делать. – Мне казалось, ты тогда зареклась встречаться с коллегами, – бормочет он, вслепую нашаривая безопасную колею – и Бев улыбается, принимая сигнал. – О-о-о да. Но… – она так и замирает – с недонесенной до рта сигаретой, с полуприкрытыми глазами и порозовевшим лицом, очаровательно-ранимая, взволнованно-мягкая, по-весеннему теплая. Не похожая на себя – и свое чистейшее воплощение. Бев медленно оборачивается. В ее взгляде – почти мольба: пойми меня и не спрашивай ни о чем, ведь я не смогу сказать это вслух. Она говорит: – …но это Бен. И каким-то образом, несмотря на всю чуждость слабо мерцающего в этом взгляде чувства, Эдди понимает. Он неловко шмыгает и уходит в созерцание подставившейся распаляющемуся солнцу лужайки. – Ну… ты знаешь его явно дольше, чем я. И мы с ним… хм, не настолько близки, – Бев все еще смотрит – он ощущает это покрасневшим ухом и тяжело вздыхает, поводя плечами, – но Бен кажется хорошим парнем. То есть, действительно хорошим. Думаю… думаю, одно свидание он точно продержится. Смех Беверли окутывает его, вибрирует в клетке новы, выплескивается в отрытые окна, ползет по бетонному полу и вверх по стенам, пачкая их бликами солнечного света. Она жмурится и откидывается на спинку кресла; сигарета подрагивает в расслабленных пальцах, и Эдди смеется с ней, потому что это заразительно, и потому что худшее позади. – Одного не понимаю, – он щелкает кнопками выключенного радио, и магнитола сердито чихает, прожевывая следующую строчку очередной баллады о прелестях фермерской жизни, – почему он сам до сих пор не позвал тебя? Я имею в виду… …что он втрескался, как чокнутый школьник, думает Эдди, но вслух не произносит и прикусывает язык – не его ума дело, да и секрет не его – если он вообще есть, секрет этот, ради всего святого, ему-то откуда знать о чем-то подобном? Бев не замечает заминки. Или притворяется. Ее глаза все еще сверкают искрами веселья, когда она легонько трясет волосами и с холостым раздражением смахивает вылезшую прядь. – Иногда мне мерещится, будто он хочет. Будто вот-вот сделает это, будто едва останавливает себя – но все равно останавливает. Будто думает, что не имеет на это права. Хотя он ведь… – Марш качает головой и поджимает губы, вновь упираясь лбом в предплечье. – А впрочем, неважно. Может, я ошибаюсь. Может, все не так, и я вижу только то, что хочу видеть. Бен – он только кажется простым, но чем больше времени я с ним провожу, тем больше убеждаюсь в обратном. И я… я хочу знать. Хочу узнать его. Она робко улыбается, тушит сигарету, рассеянно потирает запястье. Эдди скрипит зубами, стараясь не смотреть. Это ее шрамы, не его – и прошлое не его тоже, но черт возьми, как же сложно усмирить злость, в кои-то веки направляемую голосом справедливости. На самом деле, он почти привык. К этой ее привычке – и к другим. К тому, как порой она просыпается по ночам, бродит по дому или выходит во двор, а затем отключается под утро на диване в гостиной, словно все ее монстры выбираются из-под кровати и ждут, притаившись, у двери спальни. К тому, как она дергается на каждый внезапный телефонный звонок и долго изучает экран, если номер ей не знаком. К тому, что она не отпускает волосы ниже середины шеи, до длины, позволяющей собрать их в ровный гладкий хвост и ухватиться. Это все – ее шрамы, и он уважает их, бережно охраняя свои. Но если старые привычки ощущаются рубцами, то новые – их общие, разделенные на двоих – напоминают долгожданную терапию. Например, Большая Стрижка. Или эта, начинающаяся задолго до рассвета с неизменно взбудораженной Бев на пороге его комнаты, продолжающаяся с тихим скрипом велосипедных цепей и встречным ветром, очищающим от всех забот и не смытых пробуждением кошмаров, кульминирующая на пустынном шоссе рядом с неприметным Вы покидаете Дерри, безропотно поглощающем их надрывный, вызревший с последнего раза крик, эхом откликающийся откуда-то из подлеска, такой, чтоб до сорванного хриплого смеха и хрустящего кашля, и заканчивающаяся здесь, в гараже, на вип-местах в сияющем мнимым лоском шевроле Фрэнка, в первых ярких лучах нового дня с фантомным предвкушением побега, которому не суждено состояться. Хотя эта часть не вписывается в манифест их новой надежды. Они не говорят о ней – им не нужно говорить, чтобы понимать и быть – друг с другом и друг для друга. Эдди прочищает горло и осоловело смаргивает влажно-мутное оцепенение. – Тогда ты точно знаешь, что делать. Прямо сейчас, в это конкретное не омраченное бытовой требухой и отголосками очередного приступа рефлексии мгновение, сильнее всего на свете он желает лишь одной вещи: чтобы Бев со всеми ее привычками-шрамами была по-настоящему счастлива. Она берет его за руку. Он ловит ее взгляд и понимает, что об этом ему говорить не нужно тоже. – Тогда знаю.

***

Вещь, которую Эдди узнает о Ричи: его не просто много. Он везде. И от него не скрыться – даже если он и не пытается преследовать. Не такая уж это и сенсация, если подумать. В какой-то мере Эдди примирился с постоянными визитами Тозиера во время перерывов. Возвращаясь в кабинет после уроков, он чаще всего застает Ричи в компании Адриана или какой-нибудь книги – каждый раз новой, что за пижон, невозможно ведь прочитывать их так быстро, и плевать, что он сраный учитель литературы; тот все еще не пользуется кофемашиной в его отсутствии – да и при нем тоже, – он в принципе взял за привычку являться без кружки, и в этом не было бы ничего странного, если бы Каспбрак понимал, что он тогда вообще здесь делает. Не думать кажется самым правильным решением. Простым и безопасным. В конце концов, штрафная банка переживает свою золотую эпоху, да и перебранки с Ричи позволяют сбросить пар с минимальным ущербом для окружающих. Видимо – чисто теоретически – они ему немного нравятся. Маловероятно – из разряда фантастики – Эдди находит успокоение даже в вошедшем в привычку ритуале драки на кулаках с кряхтящим кофейным аппаратом за две порции ароматного и неперевариваемо-горького – даром что один из них все равно вбухает в пойло половину сахарницы. Чем он не доволен точно, так это ощущением иррационального въедчиво-кислого разочарования, настигающего его в дни, не омраченные лицезрением бестолковой тозиеровской физиономии. Каморка с видом на мусорку у крыльца кажется давяще-просторной для него одного – или двоих в комплекте с Адрианом, – и Каспбраку, в прошлом остервенело отстаивавшему свое одиночество и отчасти им гордившемуся, остается лишь кусать локти и вопрошать у старой доброй потолочной известки, когда же все пошло по пизде и почему он совсем не против этого. Он не злится – аплодисменты, дамы и господа, – во всяком случае, не на Ричи. Тот действительно везде – в его чертовом кабинете, в заполняющих членобанку купюрах, в электронных письмах с ссылками на дурацкие несправедливо смешные статьи в духе Пожилая Прихожанка Католической Церкви По Ошибке Ежедневно Молилась Керамической Статуэтке Элронда Из «Властелина Колец»; но, кажется, так было и прежде, и то, что сейчас он начинает в этом сомневаться – только его проблема, и ничья больше. Поэтому он злится на себя. По классике. Для поддержания формы. В пятницу, подгоняемый единственным логичным для завершения учебной недели желанием проспать все выходные, он зевает и волочит ноги в сторону выхода из здания, но внезапно спотыкается на ровном месте, настигнутый смехом из-за приоткрытой двери мастерской. Чувство дежавю неприятно пощипывает где-то под коленками, и Эдди, ведомый чем угодно, кроме побуждений разума, подходит ближе и неловко пристраивается около узкой щели. – …Когда же тебя одолеет истома, на ложе из трав отнесу невесомо. Присяду в изножье, любовью дыша. В нежнейших словах изольется душа… За столом Бена он видит Ричи – или на столе, учитывая его распластанное по поверхности долговязое тело со свисающими ногами в носках разных цветов. Привалившийся к подоконнику Хэнском зажимает рот ладонью, и его плечи сотрясаются так сильно, что сложно определить, смеется он или рыдает. Тозиер тем временем шумно фыркает, сдувая упавшую на лоб в результате очередного сомнительного полу-лежачего маневра прядь и томно прикрывая глаза: – Зачем упускать все блаженство мгновенья, подобно глупцам, что бегут наслажденья! Даруй мне улыбку и легкой рукой смятенное сердце мое успокой. Он резко подхватывает скромный торчащий из высокого стакана букет – слишком яркий для заваленного опилками и брусьями с подписанными стикерами помещения, – картинно стряхивает с пиджака стружки и одним широким шагом преодолевает расстояние до окна, протягивая цветы Бену и покорно склоняя голову. Тот отнимает руки от лица и открыто хохочет, но еще краснеет, и поправляет фартук, и улыбается, принимая чертов веник, и смотрит на Ричи как на гребаное сокровище, и это – это реально выше его сил. Эдди отшатывается вглубь коридора, трясет головой, пытается выровнять дыхание, считает до двух с половиной – снова, снова, снова и снова. У него внутри полная каша из мыслей и эмоций; он смущен, потому что увидел то, что ему не предназначалось; он сконфужен, потому что – цветы? серьезно?; он зол, потому что какого хрена происходит, и какого хрена я вообще остановился, и какого хрена не ушел домой раньше, и какого, мать его, хрена меня это ебет? Вопросов много, а он один – голодный, уставший, зависший в свободном падении от одного нервного срыва до другого. Тело на автопилоте несет его дальше, к внешнему миру с его закатным солнцем и декабрьским воздухом, обещающим прочистить мозги или, на худой конец, добить каким-нибудь подлым порывом пронырливого ветра. Прямо сейчас он не против любого варианта. Лишь бы не думать.

***

Проспаться не выходит. Его отношения со сном никогда нельзя было назвать стабильными. В детстве он частенько подскакивал на ровном месте – дрожащий, потный, распахивающий рот в бессильных потугах просто вздохнуть; такие ночи превращались в квест по поиску заваленного кучей барахла ингалятора с бонусными пунктами сложности в виде спящей этажом ниже Сони, потому что если она услышит – она придет, и будет носиться вместе с ним, и будет всплескивать руками, и будет просить дышать, просто дышать, милый, сейчас мама все сделает, только успокойся, и будет причитать о том, что ты совсем не бережешь ни себя, ни меня, Медвежонок, а Эдди – Эдди останется только кусать губы, стараясь не ляпнуть что-нибудь вроде может быть, если бы ты не выносила мне мозг за ужином, я бы не просыпался от ощущения съезжающихся стен, мамочка. Так что. Ну, да. Потом стало легче. Потом, когда Грета сказала, что его лекарства – дерьмо собачье, а сам он – конченый осел. Каспбрак тогда огрызнулся, мол, ей бы с такими познаниями в медицину – или в ветеринарию. Теперь она лопает пузыри жвачки в школьном медпункте, а он грызет снотворное за полчаса до аудиенции к морфею. Вуа-чтоб его-ля. Он больше не просыпается от фантомных приступов, но иногда подрывается из-за смутных образов, моментально растворяющихся в сгущающемся мраке спальни. У образов искаженный прохудившейся памятью голос отца и теплые руки Сони; образы обнимают его и просят остаться, и часть Эдди хочет этого так сильно, что катализирует выброс в суровую реальность, где он привычно тянется к ингалятору, даже если тот ему не нужен. Поэтому он не спит не один. Да и один спит на троечку с натяжкой. Это одна из таких суббот – и хвала вселенной за то, что их с Беном обычай совместных пробежек в фазе фактической заморозки, иначе он бы точно рухнул замертво на середине первого круга. И то в лучшем случае. Он, на самом-то деле, едва передвигается по дому, выполняя рутинные дела в каком-то анабиозе. Загрузить вещи в стирку, составить список покупок на завтра, смахнуть пыль здесь, потупить в окно там, засесть за проверку очередных бездарных, катастрофически свободных по форме эссе, разогнуться спустя час с хрустом во всех суставах – даже тех, что хрустеть не должны в принципе; зыркнуть на выдвижной ящик стола, открыть, зыркнуть на спрятанный внутри чехол; фыркнуть, умчаться в гараж, потупить на нову, разозлиться от осознания того, что сегодня не воскресенье; вернуться, рухнуть за стол, проверить еще пару эссе, взвыть от собственной несостоятельности, открыть ящик снова. Сдаться. Достать чехол. Он вздрагивает от уверенного стука и косится на часы, с оторопелым запоздание отмечая наступление вечера. Эдди порывается встать, но в последний момент успевает замести улики и плотно задвинуть ящик, потому что так стучать может лишь один человек, и давать ему лишние поводы для насмешек он не намерен. Беверли все равно смеется – усмехается – ухмыляется даже, смерив его с ног до головы веселым взглядом. – Я с гостинцем! – она помахивает бутылкой совиньона и заходит без приглашения, закрывает дверь, врастает в коврик от неожиданности. Изучает его еще раз. Улыбается шире. – Классная футболка. Эдди косится вниз и стонет сквозь зубы. Ну конечно. Это ведь не его футболка. – Совершенно дурацкая, – правда, – случайно надел, – не совсем, – и вообще давно подумываю выбросить, – абсолютная ложь. – Почему же? – Бев хмыкает, разуваясь и поворачиваясь к нему спиной. Он без лишних слов помогает ей избавиться от пальто. Старые-новые привычки. Долгожданная терапия. – Понятия не имею, зачем вообще ее… приобрел. Ну ты и брехло, Каспбрак. – Зря. Он очень похож на тебя. – А вот и нет! – Эдди вновь рассматривает футболку и хмурится – в точности как изображенный на ней Бёрт. Даром что у него одна бровь вместо двух. Зато какая. – Нет же?.. – Да ладно тебе, – смеется Марш, поглаживая его по плечу. – Скажи спасибо, что не Гонзо. – Вот уж, блять, спасибо, – он сопит и как можно более незаметно касается носа. – Ты чего-то хотела или так, зашла поиздеваться? Бев закатывает глаза и забирает вино с тумбочки, прежде чем подхватить его под руку и утащить на кухню. – Что, мне уже нельзя соскучиться по лучшему другу и проведать его в наш общий выходной? – М-м-м… – Эдди выуживает из навесного ящика бокалы и скептически оценивает степень чистоты на свет, – и это совсем не связано с выдвинутой Стэном на последней планерке повесткой? Как он там говорил – что-то про… необходимость углубленной работы с молодежью, связанную с феноменом всплеска самоубийств в промежутке между Днем благодарения и Рождеством?.. – Засунь свою проницательность себе в задницу и достань оттуда штопор, милый. Поболтаем в процессе. Выглядит она угрожающе, но прищуренные глаза сверкают ничем не омраченным весельем – и Эдди прыскает в ответ, потому что не в силах сопротивляться. Да и нет у него выбора, на самом-то деле. Это же Бев. Бев, сидящая наискось через стол, покачивая ногой и вертя бокал в пальцах, живо жестикулирует свободной рукой и уже с четверть часа вещает о школьных сплетнях, часть из которых он подцепил на чертовом радио Дерри Хай, пока на фоне бормочет что-то из ее фонотеки, подключенное к подаренной ею же стереосистеме, пылящейся без нее же под гнетом замогильной тишины дома. Тем не менее, он слушает ее – старается слушать, но неизбежно теряет нить и путается в действующих лицах, в результате просто наблюдая за ворвавшейся солнечным лучом в забывшую о самом существовании солнца кухню Марш и пытаясь быть здесь, с ней, пытаясь игнорировать притаившиеся в тени коридора недо-кошмары минувшей ночи. – Выглядишь уставшим, – она сочувственно поджимает губы и поглаживает его по запястью. Эдди слегка вздрагивает и тут же кривится от досады на самого себя. – Да просто, знаешь… тяжелая неделя… или месяц, – он запинается и сглатывает под настойчивым взором, прежде чем сдаться и закатить глаза. – Ладно, несколько месяцев – я не… я не знаю, ясно? Всего… слишком много. – Чего – всего? – Это самое дерьмовое. Потому что я без понятия. Он невесело хмыкает и хмурится в сторону опустевшей на треть бутылки. Смотрит на Беверли. Допивает остатки в бокале и наливает еще. Становится липко и жарко – у линии роста волос, под одеждой, от ее прикосновения. Марш кивает – так, будто понимает. Будто не парит над землей, светясь, последние пару лет. И – будто вторя его мыслям – она слабо улыбается. – Думаю… ты слегка засиделся. Если ты понимаешь, о чем… – Думаю, ты чересчур много думаешь. Вопреки своим же заветам, кстати. Все просто замечательно, – он ополовинивает бокал и игнорирует скептическое выражение лица Марш. – Дорогой… то, что тебе бывает одиноко, никоим образом не умаляет твоей самодостаточности. А ты самый самодостаточный засранец из всех, кого я знаю. – Кроме Майка, – бормочет Эдди, и Бев, поразмыслив пару мгновений, серьезно кивает. – Кроме Майка. Но даже Майк иногда ходит на свидания. Ты же… будто целенаправленно лишаешь себя шанса найти своё… – О-о нет, только вот давай без этого, – он цокает и отстраняется, проводя взмокшими ладонями по домашним штанам, – мы ведь договаривались, помнишь? Ты спокойно выходишь замуж и не лоббируешь институт брака… – Да уж, потому что – если ты помнишь – я прекрасно осведомлена о том, каким может быть брак. Эдди вздрагивает от прорезавшейся в ее голосе стали; зыркает на запястья Марш и резко обрывает сам себя; рефлекторно озирается на скрытый в тени гостиной диван, щурится, различая сквозь винную поволоку две прижавшиеся друг к другу фигуры, дотрагивается до груди в том месте, где болело за Бев – где болит сейчас и, возможно, будет болеть всегда. Когда он разворачивается, она с виноватой улыбкой сводит брови, сжимает его предплечье и качает головой. Сигнальный флажок: это в прошлом, но я рада, что ты был со мной, когда это прошлое дышало в затылок. Ее волосы, вдруг думает Эдди, заторможенно рассматривая угнездившиеся на ключицах волнистые пряди. Я никогда не видел их такими длинными. – Дело не в самом концепте, да? – сипит он, мимолетно стискивая переносицу. – Это… это Бен? Беверли закусывает нижнюю губу, но все равно выглядит так, будто от нее можно питать лампочки – если не целую гребаную электростанцию. – Это Бен, – вторит она тихо, каким-то образом звуча совсем не так, как Эдди. Эдди думает, что в этом, возможно, разгадка. На вопрос, которого у него пока нет. Поэтому он задает тот, что просится наружу уже давно. – Как ты поняла, что он… твой человек? Теперь брови Бев удивленно приподнимаются; она открывает рот, будто собирается что-то сказать – да так и замирает, невидяще уставившись пространство над его правым плечом. Затем усмехается – с неверием и шоком – и опускает веки. – Думаю, я не… не было определенного момента. Просто Бен – моя первая любовь. – Чего? – Эдди хмурится и слегка тормошит ее за руку, немного нервно подливая себе еще вина. – Ты же говорила, вы просто дружили в школе!.. – Да, так и есть… то есть – он нравился мне, но не так, чтобы… В конце концов, у нас ведь был всего год – а потом он уехал, и я почти забыла о нем к выпускному… – Тогда какого черта? – Есть одна вещь… я не рассказывала тебе о ней – никому не рассказывала, в общем-то, это так… незначительно и одновременно слишком важно, знаешь? – она робко смотрит на него и смеется, когда Эдди мотает головой. – Ладно, короче… однажды я нашла в своем школьном шкафчике открытку. Ничего особенного – обычная карточка с водонапорной башней, той, что на Мичиган авеню, такую в любой чикагской туристической лавке найти можно – но на обороте была… поэма. Короткая совсем, нацарапанная кривоватым почерком, подписанная «тайным поклонником», но… боже, она помогла мне пережить столько дерьма. Беверли смеется снова – на этот раз со светлой грустью, отпечатывающейся в морщинках в уголках рта. Она оглаживает стенки бокала; черты смягчаются, взгляд подергивается ностальгической дымкой. – Я любила перечитывать ее. Затерла до трещин на сгибах, пришлось даже скотчем заклеивать, но это было сильнее меня. Когда жизнь казалась невыносимой, когда издевательств становилось слишком много, когда отец выходил из себя, когда хотелось просто… исчезнуть – я возвращалась к ней чтобы вспомнить, что кто-то думает обо мне. Думает обо мне так, – Марш тихонько цокает и кивает собственным мыслям. – Она затерялась при каком-то из переездов, но я всегда помнила, что она для меня значила. Никогда и ни с кем я не чувствовала столько всего. Не чувствовала этого. По крайней мере до переезда в Дерри. – Оке-е-ей, – мычит Эдди в бокал, осторожно отставляя его подальше и изо всех сил стараясь уловить суть, – и при чем здесь Бен? Это же – это же не мог быть он, так? Ведь тогда ты бы не ждала полгода, чтобы позвать его на свидание и… На секунду повисает тишина; в воздухе звучат обрывки строк какой-то стерео-баллады, и Беверли вдруг фыркает, растерянно прикрывая лицо. – Ты вообще знаешь, как он сделал мне предложение? – Не то чтобы ты вдавалась в подробности, – оборонительно замечает Эдди, подпирая подбородок кулаком, – то есть, вы ведь навещали его маму на День благодарения, так? Потом каникулы закончились, и ты явилась в школу окольцованная и тошнотворно-счастливая… – Эй!.. – Ладно, просто – просто счастливая. Ну, я и не стал спрашивать. Подумал, что там все и случилось. Мне было достаточно… видеть тебя такой. Ну, знаешь. Счастливой. Он кривится и вновь тянется за бутылкой, но Бев останавливает его и смотрит так, что у Эдди ноет в груди. Это больше, чем благодарность – больше, чем он в принципе может вынести, больше, чем он заслуживает, но Бев улыбается, и – ладно. Сегодня он выбирает добровольную капитуляцию. – На самом деле… не совсем. Мы действительно провели пару дней у Арлин – Бен жутко переживал вначале, хоть и пытался это скрыть, но потом, кажется, вообще пожалел о том, что нас познакомил… – Где-то между рассматриванием фото детской обнаженки и великолепными историям из беспечной юности маленького Бенджамина? – Точно, – хохочет она, заправляя непослушную прядь за ухо. Не с раздражением – скорее, с рассеянной нежностью, пронизывающей весь ее облик и сквозящей в голосе. – Арлин потрясающая. Такая смешная, жизнерадостная, безгранично любящая… общаться с ней – как узнавать Бена с новой стороны, но в то же время она другая – своя собственная – и это невероятно. Безумно хотелось задержаться – жаль, что каникулы были такими короткими, но… кажется, я тоже ей понравилась. Ну, я на это надеюсь. – Будто могло быть иначе, – тихо бубнит Эдди, и Бев зыркает на него исподлобья, но смущенно поджатые губы портят эффект. – По крайней мере, она рада видеть меня каждый раз, когда мы приезжаем, и Бен сияет от встреч с ней, а большего мне и не нужно. Но в том ноябре мы просто провели в гостях выходные и вернулись за день до выхода в школу. Бен отправился разбирать сумки и попросил меня проверить почтовый ящик. Помню, как шла к дому, перебирала газеты и прочую ерунду, а затем что-то выпало, и я остановилась, и… это была открытка. Та, с которой в последствии началась наша… традиция. Простенькая карточка с фотографией водонапорной башни Дерри… с той самой поэмой на обороте. Глаза Беверли подозрительно блестят в желтом свете кухонных ламп. Она прикрывает их и украдкой прокручивает обручальное кольцо на пальце все с той же невесомой, хрупкой улыбкой. – Он ведь никогда не говорил мне. Даже не заикался. И я почему-то так разозлилась – словно у меня украли месяцы неслучившегося счастья, – но потом поняла. Бен – он ведь не знал, как много сделал для меня тогда, в детстве, одним своим признанием. И как много сделал уже после, здесь. И никто ничего у меня не крал, потому что я была счастлива – просто оттого, что он был рядом. И я не нуждалась в нем, но полюбила – не тайного поклонника из далекого прошлого, а Бена из настоящего, нового, старого, такого, каким он стал и каким всегда был. Я уже любила его и полюбила заново, – она тихонько кашляет и перекатывает вино по дну бокала, склоняя голову на бок. – Я вернулась в дом и застала его в прихожей. С кольцом и на колене. Он выглядел так, будто реально предполагал, что я могу отказаться. – Но ты могла, – выходит как-то сипло, так что Эдди прочищает горло и смаргивает, отводя взгляд. – Ну, то есть… в теории. Бев хмыкает и проводит ладонью по столешнице. – Могла. И он уважал мое право на выбор. Думаю, поэтому и не рассказал о первой открытке. Но я все равно выбрала его. Наверное, лениво размышляет Эдди, это то, как все происходит у нормальных идеально подходящих друг другу людей. И едва ли он знает более идеальную пару, чем Бен и Бев. Оба уставшие от больших городов, встретившиеся у черта на куличках и осевшие в милом домике с яблоней в саду и заржавевшими качелями на заднем дворе. Что там еще нужно для счастья? – Я это все к чему… – продолжает тем временем Марш, мягко касаясь его колена и с доверительной улыбкой наклоняясь ближе. – Время и обстоятельства важны, но не первостепенны. Где-то точно есть твой человек – надо только найти… – Вот пусть и ищет. У меня выходной, – Эдди наполняет бокал и с тоской глядит на полупустую бутылку. – Что это, блин, вообще значит – твой, не твой… – Я не знаю! Нет универсальной формулы! Просто ты… понимаешь в какой-то момент. Бен… дополняет меня – а я его. Не могу объяснить словами, но мне… хорошо с ним. Лучше, чем с кем-либо до него и лучше, чем в одиночестве. Наверное, уныло размышляет Эдди, она права. Бев и правда стала мягче и парадоксально свободнее за последние пару лет – словно вновь научилась доверять людям и отпустила то, что тянуло ее назад, – но при этом умудрилась остаться собой. У Бена же будто открылось неиссякаемое второе дыхание – прямо-таки перпетуум-мобиле энтузиазма, превращающий его в сраного кролика на батарейках. Но и он сохранил в себе себя. Они совпали – кликнули – и все сработало. Эдди думает, что начинает понимать, почему не сработало у Бев и Билла. Он думает, что ей нужна была та выстраданная независимость, которую Денбро со своим комплексом спасителя едва ли мог ей дать. Он также думает, что найти судьбу в лице давно потерянной первой любви кажется раскладом весьма сомнительным, но не настолько, как найти ее в лице того, с кем довелось перепихнуться в день знакомства в общественном толчке – особенно если он такая же ходячая травма с бардаком на чердаке. Еще он думает, что ему действительно пора завязывать с выпивкой, потому что – какого хрена он вообще думает об этом? Всё гребаная футболка. Это она виновата. Он опустошает бокал – Так и знал, что сосед из меня паршивый. Беверли цокает и треплет его за щеку, предварительно отвесив слабую оплеуху. – Ты самый лучший сосед на моей практике. Уверена, однажды кто-нибудь оценит это по достоинству и задержится подольше, – она невинно улыбается в ответ на тяжелый взор и дергает Эдди за мочку уха. – Только если ты захочешь, разумеется. И если соскучишься по нормальной еде… – Я отлично готовлю, Марш. – Заметь – я ничего такого не говорила… Разумеется, думает он, порываясь съязвить, но одурманенный совиньоном разум цепляется за парящее по кухне зефирное электронно-клавишное нечто – что-то про сердце, и бедра, и тело, и любовь, и что-то там еще, чего ты не успел коснуться. – Это что за херня? – морщится он, сжимая переносицу и игнорируя ввинчивающуюся в грудину изжогу. – А… что-то из подборки Бена, – Бев поводит плечом и задумчиво вдыхает аромат вина. Эдди сломленно стонет. – Чертовы семейные аккаунты. – Они самые, – смеется она, снова щипая его за щеку. – А теперь, если ты закончил брюзжать – может, переберемся в гостиную? И они перебираются. По одному из каналов крутят «Когда Гарри встретил Салли», Марш умоляет его не переключать, ведь она обожает этот фильм, и – ладно. Эдди не против. Ему, в общем-то, все равно. Он пригревается на полу, прижавшись к ногам Беверли и вверив ей миссию по подливанию вина и обеспечению сохранности бутылки в строго вертикальном положении, пока крошечный мирок его ожившего на короткий вечер дома плывет цветными мерцающими пятнами под полусомкнутыми веками. – Мужчина и женщина не могу быть друзьями, потому что половое влечение задавит дружеские чувства… Мужчина не может дружить с женщиной, которую считает красивой. Он хочет секса с ней, – с раздражающе умным видом заявляет Гарри, и Эдди многозначительно булькает в бокал. – Считаешь, он прав? – Что? – рука Бев замирает в его волосах, и Эдди, обычно сторонящийся подобного рода прикосновений, разочарованно мычит. – Хрень собачья. У меня полно друзей мужчин! Бен, например. Каспбрак закатывает глаза. – Он буквально твой муж. Он спит с тобой. – Окей, камрад зануда. Тогда Билл. Эдди озирается и смотрит на нее с заторможенным замешательством. – Ты прикалываешься? Вы же ходили на свидание. Стало быть, у кого-то из вас явно были намерения… – Хорошо, боже! Только заткнись, – Бев насильно отворачивает его голову и прячет смешок в ладони. – Как насчет Майка? – Майк библиотекарь, – фыркает Эдди, будто это должно что-то значить. Судя по согласному хмыканью, Беверли этот ответ устраивает. – Тогда Стэнли, – в ее голосе проскакивают победные нотки, – Стэнли точно не хочет залезть ко мне под юбку. – Не уверен, что Стэн вообще человек, – резонно замечает Каспбрак, и Бев устало вздыхает. – Ладно… Ричи. Ричи мой друг. И – ну. Эдди нечем крыть. Он не собирается выдавать чужой секрет – в каком бы состоянии ни находился. К тому же, совершенно некстати вспоминается пятничная сцена в мастерской, и приходится прикусить язык, игнорируя иррациональную горечь. Остается лишь промычать что-то около-утвердительное, но Бев спасает их обоих от неловкого молчания, наклоняясь вперед и обнимая его за шею. – И ты, милый. Ты мой лучший друг. И я уж точно заметила бы интерес с твоей стороны. Мы, типа, два года жили вместе. Он сглатывает. Марш разгибается снова; затылок обдает холодом, и Эдди будто трезвеет – а может, вино наоборот резко ударяет в мозг – он не знает и ему все равно. Правда, так давно щекочущая язык, стучится о зубы изнутри, и он больше не может и не хочет ее сдерживать. – Ага, – сипло каркает он, впиваясь пальцами в колени под пледом, – а еще я, типа, гей. Целую секунду не происходит ничего; Салли неловко жмет руку Гарри и желает ему хорошей жизни; Гарри отвечает ей тем же, и Эдди застревает в текстурах асбурдности происходящего. А потом Бев фыркает и говорит: – Гонишь. И он ошеломленно смеется вместе с ней, сраженный внезапным мучительным облегчением. Господи, он и не подозревал, как его тяготило это молчание; кожу лица слегка покалывает от пережитого напряжения, и прикосновения Беверли становятся мягче, вдумчивее, утешительнее. – Спасибо, – тихо произносит она, оставляя поцелуй на его макушке. Эдди прикрывает глаза, улыбается, кривясь из-за щекочуще-влажного осадка на щеках, и прислушивается к заполошному биению собственного сердца. Неровному, отчаянному, жизнеутверждающему. – Я люблю тебя, ты же знаешь? Боже, дай ему сил. – М-хм… правда, мы так и не пришли к консенсусу… ну, по поводу межполовой дружбы, – в носу зудит до невозможности; он кряхтит, заглушая шмыганье и шатко подымаясь на ноги. – Продолжим, когда вернусь из уборной, окей? Вода и старый добрый счет до двух с половиной помогают прийти в себя – немного, не до конца; где-то внутри все еще пузырится адреналиновая эйфория, перебивая расползающийся по углам страх. Возможно, его отпустит, когда он протрезвеет окончательно. Возможно, завтра. Возможно, оно останется с ним – теперь, когда он впервые сказал об этом прямо. Эдди очень хочет надеяться на последнее. Он шаркает по коридору, почесывая бровь Бёрта на вылинявшей ткани, и думает о секретах, озвученных и услышанных, передаваемых друг другу как величайшие из сокровищ, как ключи от дверей, запертых ото всех, кроме их владельцев. Думает, что это значит что-то – все это значит что-то, и все неслучайно, а может и случайно, но все равно правдиво и болезненно-настояще. Думает о цветах и стихах, о смехе Бена и счастливой улыбке Ричи. Думает о том, что увяз по уши черт пойми в чем, и отупел, и подчинился чужой воле, и неужели так теперь будет всегда? Стоп. Это не его мысли. С раздраженным рыком он сворачивает на кухню и решительно отключает забытое стерео с бормочущими на уровне шепота Cranberries. Где-то в гостиной Бев заливается смехом, и Эдди выкрикивает пару проклятий в ответ, но все равно улыбается, позволяя желтоватому свету ламп засвидетельствовать его смущенное негодование и решительно отказываясь думать об этом. Рита говорила попробовать идти от противного. И если он пока не готов быть честным с собой, стоит попытаться быть честным с теми, кто ему дорог. Как сегодня. Оказывается, это совсем не больно. Прямо сейчас для счастья достаточно и этого.

***

Бен разгибается и с шумным выдохом откидывает волосы со лба. – Уф-ф-ф… не думал, что это так выматывает. – Брось, Бенни. Будто раньше этим не занимался. – Да, но это было лет двадцать назад! Я уже успел забыть… Он замолкает, оборачиваясь и находя Ричи прилипшим к испещренным мелкими буквами открыткам на дверце холодильника. Краснеет. Кашляет в кулак. Тозиер выпрямляется и демонстрирует ему кривую ухмылку. – Миленько. – И почему из твоих уст это звучит как оскорбление? – бормочет Хэнском, одергивая футболку и приваливаясь бедром к столу. – Понятия не имею. Ричи хмыкает и отзеркаливает его позу у кухонной тумбы. Кусает щеку изнутри. Поправляет очки. – Бев знает, что я здесь? – Не успел ей сказать, – глухо отзывается Бен, протирая деревянную поверхность полотенцем. – Можешь дождаться ее прихода… – Ну уж нет. Не хватало еще изображать третье колесо на вашем празднике семейной идиллии… Полотенце прилетает Ричи в лицо. Тот коротко смеется и швыряет его обратно. – Я прикалываюсь. – Я надеюсь. В любом случае… она всегда рада тебя видеть. Как и я, – Бен улыбается, подходит ближе и опускает ладонь на его плечо. – Не только ради всех этих… дел, знаешь? – Знаю, – хмыкает Ричи, хотя, на самом деле, знает он чуть больше, чем нихрена. От собственной нужды в чужой аффирмации становится тошно – но это хотя бы не в новинку. – Ну, я, вроде, все равно здесь. Чем еще заняться в прекрасный субботний вечер, если не навестить своего удручающе счастливо женатого коллегу? – И друга, – Бен хлопает Ричи по спине и возвращается к столу, разливая чай по кружкам. Даже не спрашивает, чего и сколько класть – Ричи и так видит, что он делает все правильно. Наверное, взаимопонимание идет бонусом ко всем этим делам. – Но правда… я твой должник. Одному все-таки туговато. Бев участвует в процессе, конечно, но это немного… не то. Не говори ей, что я так сказал! – Что сказал? – невинно хлопает глазами Ричи, и Бен довольно кивает, протягивая чашку. – Вообще… вряд ли она бы обиделась. Сама же понимает… – Да, да… но она так старается! Не хочу расстраивать… и не хочу, чтобы она думала, будто ее усилий недостаточно… Не озвученное даже если это так повисает между ними неловко-скорбной паузой, и Ричи нарочито громко помешивает растворившийся сахар, заполняя тишину хоть чем-то, потому что тишина – не его тема. – Тогда мне точно следует улизнуть, пока она не вернулась, – он подмигивает и смиренно принимает заслуженный тычок в бок, – и – эй! Любой конфликт поможет разрулить новая сентиментальная поэма… – Не трожь поэмы! – возмущается Бен, вновь заливаясь краской и косясь на открытки. – Они… не для этого. – Так удиви меня, Бенджи! В чем же сакральный смысл? Неужто в завоевании дамы, которая и так твоя? – Бев не моя. Но она со мной. И это… наверное, мой способ сказать ей спасибо. Напомнить, как много она для меня значит. И как я счастлив просто… быть с ней, знаешь? Ричи снова кивает, хотя понятия не имеет, о чем речь. Да и откуда бы? Открыток он никогда не слал, стихов не писал, благодарить ему некого. Может, и разродился бы каким-нибудь графоманским убожеством, если бы было, по чью душу. И если бы был уверен, что это самое убожество вместе с бумажным носителем не окажется у него в заднице. То есть, при том раскладе, когда адресат оказался бы агрессивным невротиком. Если бы он в принципе существовал. В желудке неприятно тянет. Ричи громко прочищает горло и припадает к кружке, мгновенно обжигая твердое нёбо. – М-м… раз уж поэмы – следствие, а не причина, как тогда состоялось само завоевание? – Кто кого еще завоевал, – Бен тихо смеется и опирается на тумбу рядом, вжимаясь плечом в плечо. Так тепло. Приятно. – Она первая позвала меня на свидание. Я как-то… дрейфил. Слишком долго размышлял о том, нужно ли ей это, не оттолкну ли ее, не испорчу ли едва наладившуюся дружбу. А когда созрел для решительного шага, Бев сыграла на опережение. – Мой кумир! – Ричи присвистывает и вскидывает кулак, на что Хэнском только фыркает и согласно качает головой. – Но я о другом, скорее. Даже если она пришла к тебе сама… Внезапно ему больше не весело. Нечто липкое и тяжелое сковывает конечности; он цепляется за чашку, как за жизнь, и мечтет откусить себе язык за то, что вообще поднял эту тему, ведь Бен смотрит на него – внимательно, выжидающе – и пути назад нет, и боже, почему он просто не умеет вовремя затыкаться? Ричи сглатывает и отворачивается, прикрывая глаза. – Как ты убедил ее остаться? Тишина звенит в ушах и резонирует металлом ложки, постукивающей о керамические стенки. Или у него трясутся руки. Одно из двух. Все сразу. Спустя мгновение Бен вздыхает. Невесомое о! прокатывается по кухне бильярдным шаром, отскакивает от противоположно стены, рикошетит в Ричи подлой подсечкой. – Я никогда… не думал об этом. То есть, мне казалось, все сложилось само собой, но если поставить вопрос так… Он вдруг срывается с места и уносится в прихожую – так стремительно, что Тозиер, потерявший контакт, чуть не теряет равновесие, едва успевая перехватить кружку и умудряясь не расплескать чай. Бен возвращается быстрее, чем ему удается проморгаться, и снова пристраивается под боком, легонько помахивая бумажником. – О боже, – сипит Ричи, поддевая сползшие очки. – Ты ей заплатил!.. – Что?.. Нет! – Бен хмурится и шлепает его кошельком по предплечью. – Нет, нет, это… немного нелепо, на самом деле. В общем, мы встречались чуть больше полугода, и я – только не смей ржать! – я… уже знал, что это навсегда. То есть, не мы с Бев – тут не я один решаю, но… я просто понял, что мое сердце отдано ей и с ней и останется. И я сказал ей об этом. И еще о том, что в моих мечтах каждое утро начинается с ее сонной улыбки. И о том, что я был бы самым счастливым, если бы мог обнять ее в любой момент – не только во время наших встреч, но… – Блядский боже… Бен смеется и оборачивается на сжимающего переносицу Ричи. – Слишком, да? – Мог бы просто сказать, что попросил ее переехать к тебе. – Но это только верхушка! Я попросил, и я – я видел, что Бев сомневается. Будто что-то ее останавливает. Она сказала, что хочет этого, но боится, что мы торопимся. Что я не могу хотеть ее в своей жизни спустя такое короткое время. Тогда я признался, что она была со мной всегда. Он открывает бумажник и достает оттуда сложенный вчетверо листок – истрепанный до жути, пожелтевший от времени и частых прикосновений. Бережно, будто тот может рассыпаться от неосторожного движения, Бен разворачивает его – и сначала Ричи не видит ничего, кроме просачивающегося сквозь истончившиеся сгибы света, но затем замечает. В уголке, выцветшее, аккуратное и округлое, сложенное из плавных линий – имя с асимметричным сердцем. – Она расписалась в моем альбоме в день нашей встречи – через пару месяцев с моего перезда в Чикаго, в конце весны в шестом классе. За весь следующий год я не обзавелся больше ни одной подписью, но это меня не расстраивало. Я уже заполучил самую главную. Единственную, имевшую значение. – И ты таскаешь это с собой тридцать лет? – Двадцать семь, если быть точным, но – да. И я показал ее Беверли. Мне нужно было, чтобы она поняла, чтобы… поверила, – Бен рассеянно улыбается и с трепетом сворачивает лист, убирая его обратно в отделение для фото, где уже красуется их с Марш совместное изображение – комично-скептические физиономии на фоне Небрасского Кархенджа. – Черт возьми, да ты просто отбитый, – бормочет Тозиер, заставляя Бена разразиться громким хохотом. – Может быть… но ведь сработало же! Она поверила. И осталась. – А ты продолжаешь мусолить эту ветошь. В чем смысл? Кто вообще хранит записки от того, кого видит ежедневно на протяжении… Ричи резко замолкает, уставившись в пространство. Хэнском испуганно дотрагивается до его плеча – и дергается, когда тот отмирает, отставляет кружку, поднимает очки на лоб и закрывает лицо обеими руками, пряча тихий, но оттого не менее отчаянный стон в ладонях. Бен поджимает губы и мягко похлопывает Ричи по спине, пока она не начинает вздыматься медленнее, чем при гипервентиляции легких. – Ну-ну, – утешительно приговаривает он, вырисовывая круги на чуть подрагивающей лопатке и сочувственно пялясь в пол. – Это нормально. Ну, знаешь… быть отбитым. Сокрушенный клёкающий смех сквозь пальцы вызывает у него слабую улыбку. – Наверное. Пока об этом никто не пронюхал, – гнусаво отзывается Ричи, и Бен задумчиво мычит, скребя ногтями по вечерней щетине. – Или пока ты сам не решил вскрыть все карты. Как видишь, иногда это заканчивается… очень даже здорово. Ричи косится на Бена, который косится тоже, но усердно пытается это скрыть. – Я не… – он быстро проводит языком по губам и мотает головой, смещая руку и почти обнимая Ричи за плечи, – что-то – кто-то – заставляет тебя переживать, а я переживаю за тебя, но все же – это не мое дело. И не мне давать тебе советы, особенно непрошенные, поэтому… все, что я могу – поделиться тем, что пережил сам. Возможно, ты ждешь, что я стану агитировать за прямой контакт, хотя что-то мне подсказывает, что эти полномочия уже застолбили… Перед внутренним взором Тозиера возникает Стэн – решительный и непреклонный, со всеми его благородными побуждениями и прочим дерьмом. Он стонет снова, и Бен тихо усмехается. – Кроме того, я знаю, как это страшно, и сложно, и тяжело, и… к этому просто нужно прийти. А это только в твоих силах и интересах, – Хэнском обхватывает кружку обеими ладонями и напоследок поддевает его локоть своим. – Но знай, что я рядом, если тебе понадобиться поговорить. Или… вообще что угодно. – Потому что ты мой должник? – Потому что я твой друг. Бен говорит об этом – опять – второй раз за последние полчаса, и Ричи мутит от осознания своей ничтожности и потребности в том, чтобы слышать это, от того, что он не может уяснить с первого раза, потому что прежде ему как-то не везло с людьми и интерпретацией их к нему отношения; но потом он позволяет себе взглянуть на Бена и не находит в его облике ни намека на жалость или раздражение. Нет даже того пресловутого боже-дай-мне-сил-не-ударить-тебя-чем-нибудь-тяжелым-исключительно-по-дружбе выражения, периодически мелькающего на лице Денбро. Бен смотрит на него с болезненно отпечатывающейся в чертах заботой, с открытой вовлеченностью, с кривоватой улыбкой, убавляющей весь этот подавляюще-интенсивный поток эмпатии до терпимого уровня. На Ричи уже смотрели так – лишь один человек, давным-давно, в пору бы и забыть, да только сложно забыть того, с кем мог поделиться любым секретом, но так и не успел самым главным. Он с силой проводит руками по щекам и опускает очки на место, берясь за остывший чай. Делает глоток. Выдыхает. – Из тебя вышел бы отличный отец, Бенни-бой. Тот почти давится, постукивает себя кулаком по груди, но быстро справляется и таращится на Ричи с чем-то средним между испугом и любопытством. – Ты правда так считаешь? – Ага, – невозмутимо гудит тот, стукаясь ложкой о линзу и чертыхаясь под нос. – А еще я считаю, что ты слишком умен для трудовика. – Ну, для этого ты и здесь! Бен смеется и щурится, потирая ладони, и Ричи смеется тоже, потому что это правда, но это не все; и, возможно, ему-таки стоит попробовать поверить в то, что он заслуживает это самое все, ведь так считает Бен, а Бен слишком умен для трудовика. – Раз я все еще здесь – вернемся к тому, на чем остановились? Теперь стонет уже Бен, и Ричи мстительно щипает его за бок, расплываясь в ухмылке. – Я едва восстановился, – жалобно тянет Хэнском, тем не менее, покорно разминая шею и плечи. – Наоборот – не успел остыть! Поверь, я знаю, о чем говорю. Так что не стоит тянуть за яйца кота, когда есть я… – Ставлю десятку на то, что там было про хвост. – Ну, я не Майк и спорить не буду, да и хвоста у меня нет. Придется работать с тем, что есть! В него снова прилетает полотенце, но Ричи ни о чем не жалеет.

***

Майк прокатывает какао на языке, жмурится и удовлетворенно вздыхает, откидываясь на спинку скамьи. Декабрь щедро присыпает Дерри снегом, будто извиняясь за позднее прибытие, и милосердно придерживает в узде грядущую стужу. Вечер теплый, темный и тихий; он любит проводить подобные выходные на ферме, устроившись на веранде, как сейчас, и молчаливо созерцая простирающуюся над ним вселенную, напоминающую о ценности каждого прожитого мгновения. В тяжелой зимней куртке слегка жарковато – возможно, из-за какао, возможно, из-за прижавшегося сбоку теплого тела. Он хмыкает и поворачивается к стыдливо прячущемуся за кружкой Биллу. – Ну как, очухался? Денбро неопределенно мычит и кутается в пальто, но на холод не жалуется. Видимо, нервное. – Еще раз прости, что нагрянул вот так… в-внезапно. Наверное, не стоило. Тем более из-за пустяка… – Чувак, ты буквально успел наведаться ко мне домой, в библиотеку, даже в школу, прежде чем нашел меня здесь. А потом ворвался с горящими глазами и этим своим «кажется, я влюблен в Стэна, и это пугает меня до усрачки». Не думаю, что это можно назвать пустяком, – Майк поддевает его локоть своим и улыбается, глядя внимательно, но не настойчиво. – Знаешь ведь, что всегда можешь поговорить со мной. Так что, если тебе нужно… Он дергает себя за мочку уха – привычка из детства, заставляющая Билла хохотнуть и слегка расслабиться, съезжая ниже. – Думаю… с Дерри что-то не так, – Хэнлон скептически вскидывает бровь, и Билл взмахивает рукой, будто надеясь поймать аргументы в воздухе. – То есть – все бегут с-сюда от чего-то, понимаешь? Я свалил, но все равно вернулся, потому что там, в большом мире, мне было ещ-ще хуже, чем здесь, и это сводило меня с ума. Ричи… ну, у него тоже были кое-какие п-проблемы. Денбро запоздало закусывает губу, но Майк решает не приставать с вопросами – особенно с вопросами о чужих мотивах. Поэтому он лишь отпивает какао и качает головой. – А Бен? – Бен уникум. Сверхчеловек, – фыркает Билл, и Майк утвердительно усмехается, зарываясь подбородком в ворот куртки. – Сам-то как считаешь? – Не знаю… я всю жизнь тут провел. Тяжело судить. – Да ты все штаты об-бъездил! И не по одному разу!.. – Ну, не все, но… – Ай, не суть. Я имею в виду – ты повидал ст-столько мест! Наверняка приметил что-то получше этой дыры – и все равно никуда не переб-брался… – Потому что мне нравится Дерри. Здесь мои друзья, работа… ферма, – Майк тепло улыбается, проводя ладонью по шершавому растрескавшемуся подлокотнику. Он был совсем маленьким, когда Лерой выстругивал эту скамью посреди двора, обливаясь потом и то и дело поправляя увлажнившуюся у козырька бейсболку, – вся моя жизнь здесь со всеми воспоминаниями – хорошими и не очень. Здорово же! По крайней мере, я не нашел места, ради которого захотел бы покинуть все это навсегда. И вряд ли найду, пожалуй. Билл затихает, с еще более потерянным выражением лица колупая торчащую из пуговицы пальто нитку. Чуть вздрагивает, получая новый тычок в плечо. – Но мы явно отвлеклись от темы. Что там со Стэном, и как с этим связана твоя… прелюдия? Пауза раскатывается тонким слоем снега от носков их ботинок до ближайшей стены амбара. Денбро гоняет ложкой кусочек маршмэллоу в кружке, пока не вздыхает – немного обреченно, но в основном решительно, – оставляя его в покое. – Короче… ты помнишь, я встречался с Одрой какое-то время. И потом был на с-свидании с Беверли… на самом деле, именно Бев открыла мне глаза, – он морщится каким-то своим мыслям щипает себя за нос, – она, эм… она ск-сказала кое-что, из-за чего я задумался и понял, что… будто выбираю жертву. Боже, как же хреново это звучит… Билл кривится снова, и Майк утешительно хлопает его по коленке, на всякий случай отворачиваясь к небу. Это срабатывает, потому что Денбро приходит в себя и тихо кашляет в кулак. – У них обеих тоже случалось дерьмо в прошлом, до Дерри – то самое, побудившее их свалить к-куда подальше в поисках лучшей жизни. Неудачный брак, проблемы на работе – да неважно, на самом деле. Тогда я этого не осознавал, но… возм-можно, я ощущал их потерянность. Какой-то неразрешенный внутренний к-конфликт, что ли. И мне казалось… что им нужна помощь. Моя помощь. Хэнлон деликатно игнорирует едва различимое шмыганье, тут же маскируемое новой волной кашля. Билл старается – пытается стараться, но явно достигает какого-то внутреннего рубежа и лишь открывает рот, тут же закрывая его снова. Майку, в общем-то, не нужны пояснения. В конце концов, он знает Билла достаточно давно и научился читать его с полу-вздоха. Все, что ему остается – мягко хмыкнуть и крепче перехватить кружку, вновь уставившись в небо. – Ты боишься, что за твоими чувствами к Стэну стоит то же самое? – Он… такой другой. Совершенно особенный. Не потому что мужчина – я же, типа, встречался с мужчинами пару раз, в Нью-Йорке, ничего с-серьезного, прос-сто… – Билл дергает плечом, и Майк ограничивается кивком, – не в этом дело. Когда Стэн переехал, я немного сторонился его – боялся, что история п-повторится, я вновь найду, во что вцепиться, начну давить, стану невыносимым в своем эгоист-стичном желании спасти того, кого сп-спасать не нужно, и прочее, и прочее. Но время шло, и я убеждался – его и правда гнало сюда что-то, он и правда подходил под гребаный шаблон, но в то же время… не с-совсем. Как будто… эта боль была его частью. Он не бежал от нее – он взял ее с собой и отп-правился на поиски места, где сможет с ней ужиться, понимаешь? Майк мычит, вытягивая ноги. Он видел боль друзей и переживал ее, как свою, пока его собственная – старая и обуглившаяся – медленно тлела в нем, тлеет до сих пор, поддерживая жизнь, делая ее ярче на вкус. Это острый контраст, но пока он помнит – он существует. – Потом был тот с-сраный пожар, и Стэнли… он так… то есть, вы все заботились обо мне – без понятия, чем заслужил подобное, это… многое для меня значит, правда, – но Стэн… он же меня почти не знал тогда, и мы… мы сблизились, и он начал интересоваться – ненавязчиво, к-крайне вежливо, но все же… Начал на самом деле спрашивать – о прошлом, о будущем, о чем я думаю и чего хочу, и это – будто меня пост-ставили перед зеркалом в самом худшем смысле. Я даже з-злился поначалу, думал, он так хочет меня заткнуть – ну, знаешь, чтобы я сам поменьше выскак-кивал, хотя с ним я и не п-пытался… и тогда он заговорил сам. Рассказывал о том же, о чем спрашивал меня. И я не мог не ответить, – Билл опускает голову на грудь и машинально прижимает ладонь к животу. Майк любуется его робкой, почти интимной улыбкой и силиться представить, что он испытывает, но все равно улыбается вместе с ним, – он… дейст-ствительно хотел знать. Никто до него не хотел – вы с Эдди… были там и все видели сами, но после… люди с-спрашивали, а потом быстро теряли запал, и я был рад. Не верил, что когда-нибудь буду готов разделить это с кем-то. До Стэна не верил. Какао безбожно стынет, но Денбро не кажется озабоченным или недовольным этим фактом. Вообще-то, Майк давненько не видел его таким одухотворенным и спокойным одновременно. – Но… что именно тебя пугает? Билл медленно поднимает взгляд, будто только сейчас мысленно возвращается к цели визита. Открывает рот – и закрывает. Хмурится. – Я… думал, что не достоин этого. И что Стэн дост-стоин гораздо большего. – А ты не забыл спросить у Стэна, что он об этом думает? Очевидно, Билл не спросил – если мученический излом его бровей свидетельствует хоть о чем-то. Не то чтобы Майк был удивлен. – Послушай… ты один из самых чутких людей в моем скромном окружении, это так, но порой твой разум берет над тобой верх. Я имею в виду… твое восприятие действительности, – он обнимает Билла за плечи, вместе с ним наблюдая за мерцающим снежным звездопадом. – То, что ты пережил, с тобой навсегда, и никто не в силах отнять или изменить это. И я знаю, какой путь ты преодолел за эти годы – вижу, насколько свободнее тебе дышится теперь, но… иногда полезно смотреть чуть дальше створок своей раковины, капиш? На тех, кто хочет тебя узнать, узнать и остаться, несмотря на всю ту хрень, что ты сам о себе напридумывал, и кто остается рядом, потому что ты и правда этого достоин. Ты не можешь контролировать мысли и желания других людей, даже если они касаются тебя, ты не должен это делать – ты не должен контролировать все, Билл. Просто… позволь себе жить. Позволь тем, кто хочет быть с тобой, быть, нахрен, с тобой, ведь это не какое-то гребаное наказание, не твоя ответственность и не твой крест. Ты понял бы это, если бы смог увидеть себя их глазами – моими глазами, глазами всех твоих друзей. Но это невозможно, так что придется поверить мне на слово, говнюк. Майк бодает его лбом в висок, когда Билл влажно смеется и трет бровь, фыркая в ладонь. – Знаешь, почему я искал именно тебя? – он болтает ложкой в бугристой жиже, оставшейся от маршмэллоу, и откидывается на предплечье Хэнлона. – Ты ч-честен. Не с напором, как Эдди, не с сост-страданием, как Бен или Бев, и не… не как Ричи. Просто… просто честен, без всего – в высшей степени, как какой-нибудь с-сраный буддистский бог… – В буддизме нет бога… – Да похер. Я к тому, что разговоры с тобой открывают эту самую г-гребаную раковину – побуждают меня открыть ее, допустить идею того, что кто-то правда может хотеть быть со мной, здесь, рядом. Что… С-стэн может хотеть этого, – Билл досадливо цокает языком, безуспешно закусывая воодушевленную улыбку. – Боже, неужели просто надо было проговорить все это дерьмо вс-слух, чтобы понять… – Вроде, именно так и работает психоанализ. С тебя, кстати, три сотни. Майк хохочет, зарабатывая шлепок по ноге, качается обратно, чуть подталкивая Денбро. Вздыхает, пробуя комфортную тишину на вкус. Улыбается темноте. – Так что именно ты понял? Скамья поскрипывает от малейшего движения, и в зимнем воздухе ее голос звучит песней о прошлом – том прошлом, в котором не было боли. Какао в кружках остывает окончательно. Хлопья снега замедляют полет – словно само время останавливается, твердеет, впечатывается в рецепторы, и случайный момент расцветает свежей зарубкой на монолите памяти. Билл улыбается вместе с ним. – Что я тоже имею право этого хотеть.

***

– Все в порядке? Я почти начал волноваться. Бев закрывает за собой дверь и с усталой улыбкой разворачивается к Бену, облаченному в цветастый фартук и вооруженному лопаткой. За ним тянется флер запеченного мяса с тушеными овощами, и Марш с наслаждением стонет, избавляясь от обуви. – Все отлично. Кстати, миссия выполнена, – она вручает ему сумку и подмигивает, когда Бен, бегло изучив содержимое, поднимает на нее сияющие глаза, – и, как оказалось, мы оба недооценили, насколько соскучились по подобным вечерам. – По тебе невозможно не скучать. – Карта реверс Уно, – она позволяет Бену помочь ей с пальто, обнимает его за талию, опускает голову на широкое плечо, – не думай, что я не скучала по тебе! Но это… – Другое, я знаю, – хмыкает тот, целуя ее в макушку и направляя в сторону кухни. – Не беспокойся, я тоже… нашел чем заняться. Расскажи лучше, как прошло? Хэнском огибает стол и возвращается к плите, убавляя звук на радиоприемнике. Эдди, впервые побывав у Бена в гостях, обозвал его старикашкой в теле горячего фитнес-инструктора, и, в общем-то, не солгал – но Бев любит его именно таким. С душой умудренного жизнью искателя и бонусом в виде первоклассной задницы. Она невольно усмехается своим мыслям. Этой – и той, что ей тогда потребовалось еще около полугода, чтобы догадаться о страшной тайне Каспбрака. И почти три, чтобы стать официально в эту тайну посвященной. Последняя мысль заставляет Бев тепло улыбнуться. – Эдди выдул бутылку вина. Единолично. И даже не заметил. Присвистнув, Бен убавляет огонь и озирается, поигрывая бровями. – Стало быть, замечательно? – Не то слово. Мне и правда… не хватало наших посиделок, – Марш подходит ближе и останавливается у окна, касаясь лепестков оставленного в высоком стакане крошечного букета. – Ты принес его домой!.. – Да… подумал, что в мастерской может не дожить до понедельника. Ну и… просто хотел видеть чаще, – Бен неловко трет шею, краснеет и дарит ей совершенно очаровательную улыбку. – Спасибо еще раз. Было очень мило с твоей стороны… – Не милее, чем открытка от тебя. Я обожаю каждую, но эта… особенная. – Это правда. Его улыбка становится шире, и он притягивает ее в короткое полуобъятие, стараясь не испачкать блузку грязными руками. Беверли утыкается носом в шею Бена и невольно вздыхает с едва уловимой тоской, рожденной где-то в сумраке освещенной телеэкраном гостиной. Но Бен, конечно, улавливает. – Ты же знаешь, что можешь выбираться к нему чаще пары раз в месяц? То есть – если он свободен, конечно. И если готов. Но вряд ли он бы отказался… – Я знаю, – заверяет она, успокаивающе дотрагиваясь до его предплечья и прикрывая глаза, – Но еще знаю, что Эдди решит, будто я с ним нянчусь, и взбесится, да и… мне хочется быть здесь, с тобой. Хотя, возможно, стоит нанести ему еще пару-тройку визитов, пока это все… не встало на паузу. Бен поджимает губы, зыркает исподлобья, перемешивая овощи в сковороде перед тем, как накрыть ее крышкой и выключить плиту полностью. – Ты сказала ему? Полотенце в его руках желтое в бурую клетку – почти той же расцветки, что плед Эдди, в который тот кутался, упрямо пялясь в экран и с деланым безразличием признаваясь в чем-то, что мертвым грузом возлежало на чуть расслабившихся к концу их встречи плечах. Ему было страшно – она видела это, чувствовала в воздухе и напряженной шее под своей ладонью; ему было страшно даже несмотря на то, что это она, и что она никогда бы от него не отвернулась; ему было страшно, но он захотел поделиться секретом, и она с благодарностью приняла его, придержав свой, такой же пугающий и зудящий под кожей, потому что это не гребаный бартер, в конце концов. – Сегодня… я была нужна ему немного больше, – Бев неуверенно поводит плечами и вздыхает, прислоняясь к свободному от открыток пятачку дверцы. – Было бы свинством с моей стороны перетягивать одеяло на себя, понимаешь? Бен кивает, откладывает полотенце и чуть хмурится, упираясь в тумбу. – Ну, у вас ведь еще будет время, так? Беверли очень хочется думать, что так. Однако проблема в том, что это не первый раз, когда она пытается подступиться к этой теме, и сегодняшний вечер казался идеальной возможностью, но обстоятельства вновь сложились иначе, и она – она просто не знает, наступит ли тот самый момент. Только желает, чтобы Эдди узнал раньше остальных, чтобы понял, как важен ей; но не все зависит от нее, и с этим придется мириться. – Надеюсь. Духовка сигналит о готовности. Бен открывает дверцу, выпуская душистый пар на волю; желудок Бев издает жалобный стон, и он смеется, забывает про противень и притягивает ее за талию. – Вижу, кто-то проголодался… – Ты посмотри, какой зрячий, – цокает она, шутливо шлепая его по плечу. – Эдди запретил мне приближаться к кухне после того, как я поставила там проигрываться твой плейлист… Бен отстраняется с возмущенным звуком и вскидывает брови. – Что не так с моим плейлистом?! – Все… просто отлично. Эдди был в восторге. Потому и запретил подходить – ну, знаешь – чтобы я не вздумала его выключить. Так что мы остались голодными. А один из нас еще и пьяным. – Бедный, бедный Эдди, – фыркает Хэнском, качая головой и мягко заправляя прядь волос Беверли за ухо. – Тогда как насчет курицы? – Готова убить за нее. И за то, чтобы она осталась во мне. Хотя мы, вроде как, миновали этот этап… короче, я все еще настороже. Бев кривится, но быстро сдается, стоит Бену медленно опуститься на пол и с привычным немым восхищением замереть перед тем, как осторожно прижать ладони к ее животу. – А как относишься к курице ты? Он ждет пару мгновений, с улыбкой переводит взгляд вверх – и Бев влюбляется снова. Ничего не происходит – еще рано, они оба это понимают; Марш думает, что, может быть, Бен не хочет пропустить момент, когда это наконец случится, хотя шансы оказаться рядом в нужное время не так велики; в любом случает, он часто делает вещи, переворачивающие что-то у нее внутри – прямо как сейчас, – а она слишком эмоционально нестабильна, чтобы сохранять спокойствие. Это отвратительно. И прекрасно. – Возражений нет, – тихо откликается она, прислушиваясь к шаткому равновесию, установившемуся под большими теплыми руками Бена. – Но ты чудила. Тот счастливо усмехается, встает и коротко прижимается к губам Бев своими. Затем смотрит снова – со всем тем, что переполняет ее саму, рвется наружу, множит огоньки света и яркую улыбку Бена. – Ну, ты любишь этого чудилу – и что это говорит о тебе? И Бев не могла бы мечтать о большем.

***

Эдди нервничает. Начинается все в воскресенье. Он продирает глаза с нечеловеческим стоном, обусловленным дерьмовым привкусом во рту и назревающей мигренью, честное слово, это была его последняя попытка в вино, и как он вообще умудрился так перебрать с половины бутылки? Потом – спустя пару минут – он стонет снова, понимая, что его последний заслуженный выходной безнадежно испорчен чертовым похмельем. А затем, запоздало и как-то отрешенно, приходит осознание грядущего понедельника. И того, что ждет его после уроков. Тогда он стонет в третий раз и наконец начинает нервничать. Он нервничает следующим утром, выпивая две кружки черного кофе вместо одной дома и еще полторы на работе. Адриан косится на него, как на душевнобольного, но помалкивает, за что Эдди безмерно ему благодарен. После, на планерке, он нервничает так сильно, что ломает корпус ручки, делая пометки в блокноте, когда Билл выдает жизнерадостное кстати-по-поводу-сегодняшнего-собрания-в-актовом-зале. Само это кстати проходит мимо ушей Эдди, но на треск оборачиваются теснящиеся бок о бок Бен и Ричи – один с беспокойством во взгляде, другой с лукавой ухмылкой – и это делает просто дерьмовый день невыносимым. Лекции проходят как в тумане, и лишь чудом ему удается не сорваться в паническую истерию где-то между ними – он даже проводит ланч со стариной Холлораном, надеясь отвлечься на его болтовню, но собеседник из него выходит не лучше, чем из свежего и еще тепленького покойника, о чем Дик сообщает ему с набитым ртом и неуместной радостью в голосе. Эдди возмущенно фыркает – и это единственная вспышка не-нервозности, на мгновение вырывающая его из лап вибрирующего напряжения. Безбожно мало, катастрофически недостаточно – но он рад и этому. Короче говоря, он нервничает – тем больше, чем ближе конец рабочего дня, по нарастающей с коэффициентом «кружка кофе за каждую мысль о позорном побеге». Поэтому сейчас, сидя за столом в центре пустого зала, Эдди грызет ноготь на большом пальце, силится усмирить подпрыгивающее колено и считает вслух – до двух с половиной и обратно – чтобы заглушить жужжание в черепной коробке, пока не вздрагивает, оборачиваясь на короткий смешок. – Вижу, ты в полной боеготовности. Ему требуется пара мгновений на то, чтобы проморгаться и проглотить слабую надежду, защекотавшую корень языка. – А ты что здесь забыл? Ричи вскидывает бровь и неторопливо спускается по проходу, привычно ссутулившись и заправив руки в карманы брюк. – Пришел на отборочные дебаты. Как член комиссии, состав которой был объявлен на планерке и о котором ты непременно знал бы, будь хоть немного более восприимчив и не настолько поглощен бесплодным самоедством. – И ничего я не… заткнись, – Эдди вздыхает и роняет голову на руки, прикрывая глаза, когда стоящий рядом стул издает тихий скрип. Сердце заполошно колотится о ребра – он уверен, что рубашка под свитером натягивается от каждого удара. Стоит притормозить с кофе. – Сам напросился? – Допустим, – отзывается Ричи, и Эдди представляет, как он с деланой небрежностью поводит плечами и поправляет очки. – Есть возражения? На самом деле возражений нет. Прошлогодняя комиссия была полным кошмаром. Помимо постоянных членов в лице Билла и Эдди за этим же столом восседали Торренс, Филлипс и Урис. Последнего дети побаивались ввиду его тогдашнего энигматического имиджа, природной отстраненной сдержанности и профессиональной маски безучастного наблюдателя; Одра и поныне пользуется славой дьявола во плоти и вице-главной-сучки-Дерри, чтобы запугивать нерадивых учеников и скрывать свою истинную ужасающе-самоотверженную и болезненно-эмпатичную сущность; Джек просто был ебанутым – Одра права, он с самого начала казался странным, но за две недели до «происшествия с котлом» его странность достигла своего апогея, и диковато-безумный оскал вместо улыбки, намертво приклеившийся к лицу, не напрягал разве что подслеповатую уборщицу. Билла же опасались как директора, склонного к непредсказуемым реакциям и импульсивным поступкам, а Эдди – просто потому что он Эдди, будь он хоть тренером, хоть господом богом. В общем, компашка собралась что надо. Максимально непринужденная обстановка для того, чтобы проявить себя. Дрим-мать его-тим. Каспбрак понятия не имеет, кто входит в комиссию в этом году – окей, возможно он и правда слишком увлекся накручиванием себя для того, чтобы уловить эту невероятно важную информацию, но хрена с два он скажет об этом Ричи. Как и о том, что его здесь присутствие приносит Эдди неимоверное облегчение. Только потому что он хорошо ладит с детьми из команды. Разумеется. Вместо этого он разгибается и скрещивает руки на груди, сурово зыркая на Тозиера исподлобья. – И зачем тебе это? – Да так, поржать, – Ричи фыркает и уворачивается от тычка, вскидывая руки. – Сам как думаешь? – А мне почем знать?! – Ну, ты же у нас Мистер Всезнайка. Или в твоей картине мира только ты можешь хотеть поддержать ребят? – Я думал, тебя бесят все эти тупые кружки. – Кажется, мы уже выяснили, что это не так. Они пялятся друг на друга, поджав губы, и, к собственному удивлению, Эдди сдается первым. Он опускает подбородок и скребет ногтями по щеке, пытаясь нащупать жалкое подобие устойчивости в совокупности звуков, запахов и образов, вытекающих из самого факта присутствия Ричи здесь, рядом. Эдди справляется пугающе быстро. Это отвратительно. Это прекрасно. – С ума схожу, – бормочет он, чересчур вымотанный терзаниями для того, чтобы думать о двойных смыслах и прочей херне. Это не извинение, он знает, да и сил на него нет, но Ричи все равно вздыхает и едва заметно кивает, щурясь на пустую сцену. Его ладонь дергается, но остается лежать на колене. – Могу представить. Если станет легче – в чем-то ты прав. У меня и правда были мотивы оказаться тут. – Какие такие мотивы? – растерянно бубнит Эдди, то ли ненавидя, то ли обожая улыбку, расплывающуюся на лице Тозиера. – Видишь ли в чем дело… Билли-бой частенько прислушивается к моему мнению – не спрашивай, сам диву даюсь, ну так уж исторически сложилось. Да и грех жаловаться – иногда это на руку. Например, я подумал… – Феноменально. – …что если займу одно из вакантных мест, то смогу крайне ненавязчиво намекнуть на подходящие кандидатуры для остальных. На свое усмотрение. – Какое еще нахрен усмо-… – Я не опоздал? Эдди резко разворачивается к ступеням, на верхней из которых стоит слегка запыхавшийся Бен. Без фартука, зачем-то даже в пиджаке – но это точно он, омерзительно бодрый и светящийся от возбуждения. – Ты как раз вовремя, – заверяет Ричи, легонько хлопая по столешнице, пока Хэнском спускается и занимает стул по другую сторону от пустующего центрального. Ну, потому что директорская мания величия не обошла Билла стороной. – Как тебе удалось протащить его в комиссию? – Эдди снижает голос до шепота и на всякий случай косится на Бена, увлеченного телефоном. – Ай, будто это сложно. Пара вбросов о преимуществах плюрализма состава жюри – и Билл на крючке, – Ричи поддевает оправу указательным пальцем и усмехается кому-то за его спиной. – Еще пара насчет тимбилдинга и… – Привет, мистер Кей. Нервничаете? Блядский боже, мысленно скулит Каспбрак, скрипя зубами и таращась в затылок плюхающемуся рядом с Беном Адриану. – Вот и нет. – М-хм, – тянет Меллон, выглядя в равной степени довольным и совершенно не убежденным. Засранец. – Цирк какой-то, – Эдди вздыхает и надавливает на виски, хотя в глубине души он безмерно счастлив сложившемуся раскладу – в первую очередь, потому что все они уже видели детей вне занятий и успели наладить с ними сравнительно неформальные отношения. Некоторые из них даже слишком неформальные. Ну да неважно – не сейчас, по крайней мере. Сейчас все, что его на самом деле волнует – настрой команды, и шансы на достижение успеха сформированным составом наиболее велики в комфортной обстановке. Вроде этой. Ричи щурится и улыбается снова – или все еще – Эдди не уверен, на самом деле. Он теряется где-то в складках-кругах-на-воде, и тревога впервые за день слегка разжимает хватку на глотке, позволяя наполнить легкие до отказа. Там, в его легких, запах Ричи, потому что они снова слишком близко, но это успокаивает. Заземляет даже. – Знал, что ты оценишь. – Простите за задержку – п-пришлось заскочить к завхозу, что-то там с ч-чертовым инвентарем, – Билл шумно топает по проходу и с нескрываемой усталостью опускается на последний свободный стул. – Мы готовы начинать? Вопрос, знаменующий всю неизбежность происходящего, не выводит Эдди из равновесия. Может, дело в дурацких кругах на воде. Или в том, что Ричи действительно не все равно – он видит это, и каким-то образом это значит все. – Да… минутку, – он отправляет сообщение – заранее обговоренный сигнал к действию для ожидающих в гримерке ребят и последний шаг к более чем вероятной панической атаке для него самого. Когда у трибуны на сцене выстраиваются очевидно взведенные дети, Билл широко улыбается и подается вперед, включая микрофон и морщась из-за визгливых фоновых помех. – Хреновы… Э-э… Приветствуем команду, которой в скором времени предстоит защищать честь старшей школы Дерри на первом этапе региональных соревнований по дебатам! – Эдди выдает тихое надеюсь и ойкает от удара в плечо, сопровождаемого таким же тихим больше веры в юных падаванов, Спагетти. – Для начала нотабене: нам всем п-прекрасно известно, что в основной состав входит три участника, четвертый считается запасным на случай непредвиденных замен. Однако, поскольку мы планируем проверить сп-способности каждого из вас, тренировочный тур пройдет с допущениями. Вы будете сражаться вчетвером, в то время как четверо моих коллег выступят в качестве вашей оппозиции. Воп-просы? Ребята увлеченно кивают, после чего мотают головами. Эдди закатывает глаза, но внутренне подбирается и невольно вытягивается в струну. – Отлично! Тогда… Билл смотрит на него со смягчившейся улыбкой. Знает, какового Эдди – помнит со всех тех раз, когда делил с ним этот стол, и особенно последний, закончившийся фееричным провалом и срочным переформированием команды. Катализатор провала вновь стоит на сцене, но Эдди вдруг переполняет необъяснимая уверенность, и он кивает тоже, чуть вскидывая подбородок. – Мы, конечно, уже знакомы с участниками, но я бы попросил мистера Каспбрака представить каждого из тех, кому доведется отстаивать свое мнение за этой трибуной. Чертов графоман, почти весело думает Эдди, глядя на детей и даря им самую ободряющую улыбку из возможных. – С удовольствием. Капитан команды – Гордон Лашанс, – Горди сдержанно опускает голову, но выправляет осанку. – Далее – Линда Халлек и… Абра Стоун. Линда скалится во все тридцать два и приветливо машет рукой, пока Абра бегает взглядом от одного члена комиссии к другому, и Эдди, ежась из-за холода в желудке, заклинает: давай же, соберись, ты сможешь. Он моргает и прочищает горло, прежде чем закончить. – Запасной игрок – Бетти Рипсом. Бет коротко салютует двумя пальцами от виска. Ричи незаметно для Билла салютует в ответ, заставляя ее беззвучно рассмеяться. Эдди думает о броске-в-корзину и о том, как много еще человек делят с ним какой-нибудь специальный жест. Во рту становится кисло. – Замечательно. Значит, мы готовы приступать! – Билл хлопает в ладоши и указывает на Бена, с серьезным видом изучающего детей, словно едва ли видит их за пределами своей мастерской – если вообще видит там хоть кого-то из собравшихся. Воистину, достойный со-худрук драмкружка. – Мистер Хэнском любезно вызвался подобрать тезис, который послужит темой этого тура. И хотя изначально следует оп-пределить позиции Утверждения и Опровержения, в качестве… допущения мы вначале объявим тему. Мистер Хэнском? Эдди, с недоумением наблюдавший за тем, как Ричи сунул что-то Бену за спиной переключившегося на ребят Денбро, сглатывает неприятное предчувствие, когда тот кивает и поправляет свой микрофон, разглаживая полученную записку так, словно она все это время покоилась в его кармане. Потом он хмурится. Бросает на Ричи нечитаемый взгляд. Хмурится еще больше. Вздыхает сквозь зубы. – Итак, тема игры… эм… введение запрета на использование страховки блочно-подвесного типа при выполнении акробатических номеров. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: Ричи даже не старается, но он действительно везде – в теплой тяжести, чуть давящей на его локоть, в легких, в воздухе, в осуждающем взоре Бена и восторженно-неверящей улыбке Абры. А там, где его нет – когда его нет – он вспыхивает кругами на воде за сомкнутыми веками и звенит гнусавым смехом в ушах. Иногда – как сейчас – он всюду и сразу, и это правда немного слишком, но Эдди, вроде как, все устраивает. – Что ж, довольно… специфично, – Билл чешет в затылке и медленно наклоняется к микрофону. – Вы уже готовы огласить п-предпочтительную… – Утверждение, – заявляет Абра, быстро переглядываясь с Горди. Лашанс только жмет плечами и показывает ей большие пальцы, – мы… выбираем позицию Утверждения. Тогда она смотрит на Бена, и ее губы изгибаются в чем-то сильно смахивающем на злорадную ухмылку, а голос звенит от возбуждения. И она все еще стоит на сцене. В самом центре, под светом софита, у главной трибуны спикера, ухватившись за микрофон, чуть бледная и очевидно испуганная, но еще больше – решительная и смертоносно-уверенная. Бен потерянно вздыхает и роняет голову на сложенные руки. Спина Ричи подрагивает от плохо сдерживаемого смеха. Он оборачивается к Эдди; свет настольной лампы бликует в стеклах его очков, ослепляя, улыбка бьет куда-то под дых и вместе с тем помогает избавиться от остатков липкого страха. Повинуясь внезапному не поддающемуся рациональному объяснению приливу нежности, Эдди касается его спины – аккурат промеж лопаток, с легким давлением, достаточным, чтобы ощутить тепло и рельеф позвоночника под рубашкой. – Не горбись. Это… вредно для осанки, – бормочет он, стремительно краснея, но выдавливая из себя ответную улыбку. Ричи застывает, чуть приоткрыв рот. Покорно выпрямляется, кивает, отворачивается. Его кадык дергается вверх-вниз, и Эдди невольно таращится на напряженную линию Челюсти, пока не ловит себя на этом и не отворачивается тоже, проводя языком по пересохшим губам. Таймер помогает отсчитывать по две с половиной секунды и отвлекает от пульсации крови в ушах. Дети активно обсуждают будущие аргументы. Все под контролем и в то же время в полнейшем хаосе, но он знает, что все будет хорошо – теперь знает. Хотя, возможно, слегка сомневается, четверть часа спустя хватаясь за ладонь Ричи и не отпуская, пока Абра не отыгрывает свой раунд до конца. Ну, или нет. Да и какая разница? Ричи сжимает его пальцы в ответ.