The Wicked Witch Of The East, Bro!

Однозначно, это самое странное Рождество на его памяти. – Кто-нибудь… э-э… хочет еще глинтвейна? Бен тушуется и трет шею, резко становясь объектом взглядов остальных собравшихся. Удовлетворившись рядом нестройных кивков, он с нескрываемым облегчением удаляется на кухню, где уже около четверти часа ищет бокалы Марш. Эдди вздыхает. Самое странное или самое неловкое – хороший вопрос. В прошлом году все вышло как-то поспокойнее. Их было всего пятеро; по негласной традиции общих сборов они встретились в доме Бена и Беверли – тогда технически еще только Бена: они с Бев пребывали в стадии помолвочной эйфории и не могли отлипнуть друг от друга, но это мало кого смущало. Сама вечеринка едва ли отличалась от хэллоуинской, разве что по телеку крутили бессмертную приевшуюся до тошноты классику с Чеви Чейзом и Маколеем Каликиным. Поели, выпили, позалипали в экран, обменялись парой историй да разошлись – ничего экстраординарного, но Эдди и не ждал другого. За четыре предшествующие зимы он постепенно свыкся с траурно-праздничной тишиной в собственной обители и едва ли воспринимал этот день как какой-то особенный. Перестал заливаться до около-коматозного состояния, оправдываясь неубедительным раз-в-год-не-считается, чтобы проспать минимум сутки – что, несомненно, хорошо. Потерял счет потерявшим смысл торжествам – что, наверное, не очень. Но кого волнует? В любом случае, сейчас все идет не по плану. Начиная с того, что они ютятся в темной, украшенной единственным притащенным Майком елочным веником гостиной Денбро. – Еще раз п-простите за б-бардак, – бубнит тот, коротко и невероятно тоскливо косясь через плечо в сторону кухни. Выглядит он паршиво – поникшие плечи, недельная щетина, претендующая на звание бороды, рубашка с дыркой на локте – явно первое, что выпало из шкафа, – но даже это можно считать прогрессом по сравнению с тем, что с ним творилось в минувшую субботу. Эдди его не винит. Вряд ли он справлялся бы лучше, если бы какой-то конченый подчиненный спалил половину руководимой им школы в разгар бала с завидной для среднестатистического учебного дня явкой учеников. Вряд ли кто-либо справлялся бы лучше. К тому же, Билл винит себя за десятерых. Собственно, поэтому они и здесь. – Не вижу никакого бардака, – Стэн миролюбиво улыбается и незаметно задвигает валяющийся носок пяткой под диван. – У тебя довольно… уютно. Билл с недоверием разглядывает его озаренное мягкой улыбкой лицо, явно выискивая признаки неискренности. Должно быть, не находит, потому что стремительно краснеет и опускает голову, колупая заусенец на большом пальце. – Спас-с-сибо. Еще одно нововведение нынешнего мероприятия. Стэнли Урис. Весь такой правильный, опрятный, молчаливый, до жути спокойный, пугающе-бесстрастный, безукоризненно-любезный в рамках обычной праздной вежливости. Ну, таким Эдди привык видеть его на планерках, в коридорах и в приемной мисс Мун. Таким он был на том случайном совместном ланче в ноябре – их смол-ток едва ли продлился минуту, и Каспбрак так и не смог решить для себя, была та минута и последовавшая за ней трапеза действительно комфортной, или он просто заебался от бесконечного въевшегося в отделку школьных стен жужжания и испытывал восторг от самой возможности разделить с кем-то полчаса блаженной тишины. Зато точно знал, что эта самая отстраненность не пришлась по вкусу его команде клуба дебатов. А конкретнее Абре Стоун. Если то, в какой шок она впала, услышав озвученный убийственно-ровным голосом вопрос, и то, в какую закулисную истерику этот шок вылился, можно считать за красный флаг. Хотя, вероятно, дело не в Стэне. Она едва держалась на ногах с первой же минуты на сцене, а к микрофону вообще тащилась, как к плахе. Жаль, конечно – Эдди делал на нее большие ставки… Урис вскидывает брови, и он запоздало понимает, что пялится. И что его поймали с поличным. Так что лишь слегка качает головой и отворачивается – для того, чтобы повернуться снова, когда Стэн возвращает внимание Биллу и негромко спрашивает у него о чем-то, придвинувшись ближе. С тех пор, как Эдди перестал думать о нем как о лишенном эмоций Мистере Роботе, прошло четыре дня. С разговора о ванне как механизме выживания – два. С момента осознания того, что наивная в своем проявлении увлеченность Билла может оказаться не такой уж безответной – чуть больше суток. – Надеюсь, вы тут не заскучали, – Беверли вплывает в комнату с тремя бокалами глинтвейна и утрированной улыбкой, должно быть, отдающей в деснах. Майк тихонько фыркает в кулак и подпирает им подбородок. – А бокалы-то нашлись в другом измерении, ха? Улыбка Бев становится виноватой. Вошедший следом Бен поджимает губы, но плечи его ощутимо подрагивают; тишина звенит в воздухе долгое мгновение, окутывающее всех собравшихся, абсорбирующее неловкую напряженность – а затем заканчивается так же внезапно, как начинается. У Эдди оглушающе громко урчит в животе. На удивление Билл сдается раньше всех. Сначала Каспбраку кажется, что тот давится, но после он различает безошибочный смешок – сигнальный флажок, запускающий цепную реакцию хохота, внезапно освещающего гостиную призрачными искрами настоящего уюта. – По шкале от нуля до Генри в к-классическом костюме, насколько я жалок? – пыхтит Билл, утирая глаза, и Майк едва не валится на пол, а Эдди изо всех сил сдерживает едкий комментарий о воспеваемой Денбро субординации, потому что это хороший знак, и лучше бы ему просто заткнуться. – Я бы дал шесть, – серьезно заявляет Стэнли, постукивая пальцем по кончику носа, и Билл уязвленно хватается за сердце, но потом Майк выдает сжеванное очередным приступом смеха восемь с половиной – и ему приходится отвлечься на то, чтобы запустить в Хэнлона подушкой. Это – их норма. Старая, новая, все еще вытачиваемая и подгоняемая под Эталон в реальном времени, таящая в себе задатки чего-то по-настоящему прекрасного. Эдди любит стабильность, но еще он любит своих друзей. Приоритеты очевидны. Час спустя он отставляет пустую тарелку и удовлетворенно откидывается на спинку кресла, чуть задевая примостившегося на подлокотнике Бена. Скудный свет ламп множится под действием кипящего в крови алкоголя, танцует бликами огоньков фантомной гирлянды в волосах его друзей, пульсирует в такт бубнящей музыке – что-то заезженное до дыр и нашедшее свое законное место в слепленном безымянными умельцами рождественском плейлисте; все это складывается в Рождественское чудо – кривоватое, покалеченное, но все еще работающее. – Заб-был поблагодарить вас за п-проведение офисного Тайного Санты в понедельник, – Денбро оборачивается к вклинившейся между Стэном и Майком Бев и передает ей заново наполненный бокал. – Я был немного… не в том сост-стоянии. Сами знаете… Она отмахивается ножкой индейки и отставляет тарелку, вдыхая винный пар и удовлетворенно прикрывая глаза. – С нами твоя задница всегда в безопасности, родной. К тому же, это все Одра – вот уж кто оторвался на славу… – Надеюсь в-все прошло в рамках… п-приличия? – О да, – коротко хохочет Майк, забрасывая в рот кусочек сыра. Эдди, ранее утром жаловавшийся Стэну на невозможность втиснуть пирог в забитый объедками холодильник, мысленно аннулирует все свои претензии и стаскивает с ближайшего блюдца ломтик апельсина. – Начала она с невероятно подробной для такой голимой лжи истории пищевого отравления, послужившего причиной твоего отсутствия. Со всеми вытекающими, если ты понимаешь, о чем я… – Бля, да ладно, – Билл со стоном роняет голову на согнутые в локтях руки. Урис рефлекторно тянется к его плечу, но в конце концов опускает ладонь, ограничиваясь сочувствующей улыбкой. – А дальше? – А дальше была феерия долбоебизма, – бубнит Каспбрак, хмуро прихлебывая глинтвейн. – Это все из-за того, что твоим Сантой был Бауэрс? Где-то над ним раздается веселое пыхтение, и Эдди не глядя награждает Бена средним пальцем. – Все не так уж плохо! – Беверли кусает губы, явно борясь со смехом, и пихает в бок откровенно задыхающегося Майка. – В какой-то мере даже… мило. – Мило? Потратить перерыв на оттирание сраного геля с блестками с одежды, по-твоему, мило?! – Ну блестки же, – шепчет Майк, и Бев вновь осаживает его тычком. – Дорогой… не хочу тебя расстраивать, но, боюсь, это было лишь несчастливым стечением обстоятельств… – А я, пожалуй, все же воспользуюсь презумпцией виновности Бауэрса… Билл бросает попытки уследить за всеми сразу и с обреченным выдохом возводит очи к потолку. – Может к-к-кто-нибудь наконец посвятит и меня в с-суть дела? – Видишь ли, – терпеливо вздыхает Марш, складывая руки на коленях, – судя по всему, Генри решил отдать дань памяти смертоносному орудию, погубившему окно в кабинете математики прошлой весной… – Или это простое совпадение, – Эдди показывает язык на недовольный прищур Беверли. – Что? Ни за что не поверю, что он мог сам додуматься до чего-то столь остроумного. – Генри никогда не был тупым, – цокает Майк, взмахом вилки затыкая любые возражения и нарочито медленно дожевывая индейку перед тем, как продолжить. – Не в тех случаях, когда это касалось издевательств. Сам знаешь. – Ага, зато он всегда был козлом… – Короче! – Бев нетерпеливо трясет волосами и ерзает, заставляя Стэна вжаться в спинку дивана. – Он подарил Эдди игрушку – ну, этот, мяч-антистресс… – Коробку мячей-антистресс, – тихо поправляет ее Урис, и она кивает – с благодарностью вместо раздражения, но Эдди уверен: только потому что это Стэнли. – …коробку мячей. С надписью на каждом… как там было, милый? Вот зараза, думает Каспбрак, кривясь на ее лукавую ухмылку. – «Не сдавайся», – цедит он сквозь зубы, не зная, что бесит его больше – усмешка Бев или растерянно-удивленная улыбка Билла. – Точно. Эдди, разумеется, решил опробовать один из них… – …и тот лопнул у него в руке, – заканчивает Хэнском, опуская ладонь ему на спину. Это должно раздражать – но почему-то не раздражает, чертов Бен со своей чертовой харизмой. Эдди все равно стряхивает его руку – так, для проформы – когда Майк чокается бокалами с Бев. – Ну не сдался ведь!.. – Да ради всего святого! Уверен, этот говнюк проделал где-нибудь крошечную дыру… – Или ты недооцениваешь свою мощь! Бен опять хлопает его по спине, Билл кусает губы, сдерживая смех, Майк и Бев даже не стараются изобразить сожаление – а он, между прочим, угробил любимый парадный, мать его, свитер. Эдди ощущает себя преданным. Эдди, на самом деле, готов буквально взвыть, но Стэн внезапно отлипает от подушек и слегка подается вперед. – Если честно, до меня все никак не доходит… разве суть Тайного Санты не в том, чтобы Санта был… тайным? – О! Так и было, – Бев чуть поворачивается в его сторону, пока Бен и Майк обмениваются долгими взглядами, – но пару лет подряд кто-нибудь обязательно оставался без подарка, так что пришлось изменить правила… Эдди пропускает мимо ушей невнятное не говори этого Билла и булькает глинтвейном. – Ты хотела сказать «кто-нибудь, кому не повезло оказаться подопечным Бауэрса»?.. – Йес-с-с! – Хэнлон вскидывает кулак и с широченной улыбкой забирает у поникшего Бена свернутую чуть помятую купюру. Каспбрак сжимает челюсть и щипает себя за переносицу. – Когда вы вообще успели поспорить?.. – Это навык, выведенный на ментальный уровень, – заявляет Майк. Бен утвердительно мычит и тянется через стол, чтобы отбить его кулак. Потрясающе, мысленно стонет Эдди, и тут Стэнли отвлекает его вновь – на этот раз возней в попытках залезть в карман брюк и не спихнуть на пол Билла или Беверли. – Да, я видел, как вы все вскрывались, но… до сих пор не в курсе, кто готовил подарок мне. Он обводит кончиками пальцев выуженную на свет брошь – небольшую, но невероятно изящную, в виде раскинувшей крылья в полете синей птицы с рыжеватым оперением на грудке. Рот Бев приоткрывается от восторга. Она склоняется ближе, Майк упирается коленом в диван, чтобы заглянуть ей через плечо, и все это знатно позабавило бы Эдди, не будь он поглощен выползающим из-под ворота рубашки Билла румянцем. Денбро не смотрит на брошь. Денбро вообще никуда не смотрит – разве что на стол, да так, будто видит его впервые. – М-может, это Дж-джек, – неубедительно предлагает он, и Стэн хмурится, задевая ногтем клюв птицы. – Торренс? Он же отсутствовал. После… всего. – Да, но некоторые принесли подарки в школу заранее, – внезапно вставляет Майк, зыркая на Эдди с немой просьбой и напряженной улыбкой. – Так ведь? – М-гм… – тянет он, пялясь в ответ и вскидывая брови на закатывание глаз, – я вот… эм, за три недели до бала. Стэн щурится и чешет висок. – То есть… всего через четыре дня после жеребьевки? – Он знал, что я давно мечтала о той книге, – Бев садится на место, и Каспбрак кивает, звякая зубами о стекло. Лицо Билла пылает. Урис явно не собирается заминать тему – и тогда Бен переходит к тяжелой артиллерии. – Налить тебе еще? – он выхватывает у Эдди едва ли ополовиненный бокал, принимая добровольно предложенные Майком и Беверли. – Стэнли, не поможешь? Тот заторможенно кивает и собирает остальные кружки. В повисшей тишине до Эдди доносится голос Хэнскома, интересующийся изображенным видом птиц, и начало рассказа Стэна, заглушаемое звоном посуды. Беверли кашляет в кулак и косится на успевшего нездорово побледнеть Билла. Потом смотрит на Эдди, закусывая щеку. – Книга была от Торренса, да? – Ага. Подобрал в его кабинете после ухода копов. – Так и знала. Полное дерьмо. Думаю передарить Одре. – Грубо… – Боже, можете вы… п-просто затк-к-кнуться? Денбро шумно выдыхает в ладони и складывается пополам. На фоне Бен смеется над какой-то шуткой Стэнли. Майк постукивает пальцами по колену. Эдди думает, что это глупо. В этом нет никакого смысла. Биллу все равно пришлось бы вскрыться, будь он на том собрании в понедельник. Что могло измениться за пару дней? Ну, кроме очевидного в виде часов совместного с Урисом времяпрепровождения… но это ведь ерунда, разве нет? Вопрос не успевает сорваться с его губ, потому что Хэнлон тянется за апельсином и кидает ему одну из долек. Эдди отвлекается, боясь испачкать еще один любимый выходной свитер, и неожиданно получает нож в спину. – Так… хм… тот твой друг – Ричи? – он… приедет к тебе на день рождения в этом году? Апельсин встает поперек горла до того, как он в принципе понимает – и вспоминает – причину. Эдди сипит и бьет кулаком под ключицами, отмахиваясь от обеспокоенных взглядов, рефлекторно шарит по карманам в поисках ингалятора, выпрямляется с вымученной улыбкой. – Эм-м… нет, он тоже… он немного з-занят, – Билл с нажимом трет лоб и взлохмачивает волосы. – Я с-собирался звонить ему на днях по поводу… его п-планов, но вряд ли что-то изменится. Бев с Майком понимающе кивают. Эдди заставляет себя кивнуть тоже, жадно глотая воздух и чувствуя, как сдавливающая легкие паника сменяется облегчением с кислым просроченным привкусом того самого, разделенного в одном на двоих взгляде в тесном полумраке фотобудки. Это не должно так на него влиять. И не влияет. Сраный апельсин. – О чем разговор? Он вздрагивает, когда на стол перед ним приземляется полный бокал, и тут же делает глоток. Горло горит огнем. Это хорошо. Это что-то понятное. Объяснимое. Безобидное даже. – О том, как нашему дружище Биллу придется вспомнить юность и школьную программу литературы до конца каникул, – Беверли со смешком хлопает замершего Денбро по колену, уступая Стэну, который забивает последний гвоздь кривоватой улыбкой с ямкой на щеке. – Советую запастись ксанаксом перед выпускными экзаменами. Стон Билла возвращает вечер в нормальную колею. Эдди вливает в себя еще два бокала, смывая липкий налет бессознательного страха, прежде чем в груди становится невыносимо горячо, а в черепной коробке – блаженно пусто. Это хорошо тоже – должно быть хорошо; он смеется над Биллом и с Биллом, шутливо препирается с Бев и салютует средними пальцами Майку, выходит вместе со всеми на перекур и феерично проигрывает партию в снежки, затеянную некурящими Стэном, Майком и Беном, пока Билл давится дымом напополам с хохотом и беззлобно огрызается на подначки Марш; возвращается, плюхаясь прямо на ковер и ощущая себя более пьяным, чем до освежающей десятиминутной демо-версии кризиса среднего возраста; упирается спиной в тумбу, с рассеянной медлительностью наблюдая за друзьями. Бен обнимает Беверли, пока та растирает его покрасневшие ледяные ладони, потому что он отдал свои перчатки Эдди, и тот не посмел ему отказать. Стэн негромко рассказывает Биллу что-то, вызывающее у него по-детски широкую улыбку и разглаживающее извечную складку на лбу. Майк, пристроившийся на полу и откинувший голову на свободный участок дивана, перебирает струны старой гитары Зака Денбро, прикрыв глаза и мыча себе под нос что-то болезненно знакомое, но неуловимо ускользающее прочь, в ночную тьму декабрьского неба за окном. Эдди мог бы спросить, но шевелиться не хочется. Он продолжает смотреть на них – растрепанных, утомленных, счастливых прямо сейчас, в моменте, вопреки и несмотря на – и изо всех сил старается впитать это счастье, игнорируя все равно замерзшие руки и странную тянущую пустоту где-то глубоко внутри. Он и правда счастлив – думает, что счастлив – должен быть счастлив; ему мерещатся прикосновения других, больших теплых и сухих рук, пока мерцающие огни сбиваются в стаю и пьяно закручиваются в сферический кокон, бегущей строкой бликов очерчивая периметр комнаты; он не связывает эти вещи – не думает, чтобы не связывать, – и если на короткое мгновение в сознание пробирается мысль о том, что чего-то все же не хватает, Эдди предпочитает задавить ее и сослаться на нетрезвое вождение. Новый бокал глинтвейна обещает сохранить его тайну.

***

Вещь, которую Эдди узнает о Ричи: он ничерта о нем не знает. Неделя выдается неплохой. Командный состав клуба дебатов официально одобряется дирекцией в лице Денбро, лихо отбритого скорее остроумным, нежели относящимся к теме ответом Бет в отборочном турнире; Эдди успевает известись сам и извести сидящего рядом Ричи за исключительно формальный пятнадцатиминутный перерыв, отведенный на принятие решения, и как раз находится в середине это-все-твое-дурное-влияние-монолога, когда Билл торжественно поздравляет ребят с допуском к региональному этапу соревнований. Возможно, у него просто хорошее настроение. Возможно, Ричи не так уж неправ. Они оба раздражающе-довольно улыбаются, так что сказать сложно, но Эдди не жалуется. На самом деле, ошеломляющее облегчение становится финальным триггером его ну-и-нахрен-мода. Он с небывалым энтузиазмом отчитывает лекции, охотно задерживается в школе допоздна из-за дополнительных тренировок и репетиций драмкружка перед Рождественским концертом, улыбается пугающе много, выражаясь словами поинтересовавшегося состоянием его здоровья Адриана. Еще он проводит ланчи с Ричи. Все, каждый из них – в своей каморке, в его каморке, в кафетерии, на заднем дворе школы, куда их с натянутой вежливостью выставляют за чересчур громкое поведение. Пятница заваливает Дерри тонной снега; через полчаса в полуфабрикатной лазанье Каспбрака его набирается больше, чем соуса бешамель, и Ричи – разумеется – использует возможность отпустить очередную пошлую шутку про пасту в белом, чем – разумеется – зарабатывает традиционный штраф, но в какой-то момент – где-то в середине не менее традиционной тирады о его умственных и преподавательских способностях – Эдди внезапно принимает простую истину, заключающуюся в том, что все это приносит ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Слегка извращенное и местами мазохистское, но оттого не менее яркое – почти такое же, как улыбка Ричи, кивающего на любое услышанное оскорбление, или как его идиотские истории о жизни в Дик-монде, или как желтая шапка с дурацким помпоном, припорошенным и торчащим над примятыми вьющимися от влажности вихрами, или как его, Каспбрака, собственный смех, потому что черт побери, эта сраная шутка и правда хороша. Он думает: ну и нахрен, – и ощущает себя свободнее, чем когда-либо. Неделя выходит действительно, действительно замечательной. Настолько, что Эдди осмеливается поверить в мнимую стабильность нового порядка вещей и расслабляется, осознанно бойкотируя голос разума, тревожно умоляющий его готовиться к буре. Так что да. Он оказывается не готов. – Ну и… что это было? Бауэрс, удаляющийся в противоположный конец коридора, едва ли не насвистывает, обращая на себя внимание не особо спешащих учеников. Подошва его кроссовок пружинит от пола – или он идет вприпрыжку – Эдди уже ни в чем не уверен; не после того, как Генри, разворачиваясь на пятках и демонстрируя всем вольным-и-не-очень свидетелям вытянутые колени трико, подмигивает ему, неуловимо для кого угодно, кроме Каспбрака, проводя ногтем большого пальца по собственной шее. Когда он скрывается за поворотом, Адриан отмирает и озирается по сторонам, будто ищет других потенциальных адресатов насмешливо-вкрадчивого пожелания удачи. В конце концов он останавливается на Эдди, и в его взгляде все тот же вопрос, повторенный без слов. Эдди тоже очень хотелось бы знать, какого хуя произошло. Ему прекрасно известно, что удача из уст их бессменного как его же форменные треники физрука может означать все, что угодно, кроме нее самой. Не говоря об остальном. Уточнять Эдди не собирается, позволять паранойе взять над ним верх тоже – не с утра пораньше в понедельник, не после такой хорошей недели, не из-за Генри, мать его, Бауэрса; однако Меллон – бледноватый, но тошнотворно уверенный в себе, – продолжает ждать ответа, даже если пытается это скрыть. Каспбрак не может его дать – как не может понять спокойствие Адриана, ведь все должно быть не так, у него все было совсем иначе. И он не дает. Только перехватывает ежедневник удобнее, допивает еле теплый кофе и советует не забивать голову. Кажется, с этим он справляется за двоих. Кажется, он вообще ни с чем не справляется. – Ребята, ну же, – Адриан криво усмехается и зачесывает волосы назад – нервно так, подрагивающей рукой, задевая блестящий от испарины лоб и чертовы бутафорские очки, – я всего лишь прошу вас порассуждать на эту тему… Мы ведь работали раньше в т-таком… формате, и вас все устраивало, правда? Заикание – что-то новенькое; Эдди бы обязательно закатил глаза от мысли о неуместном трибьюте Великому и Ужасному Денбро, если бы эти самые глаза не были приклеены к затылку этого самого Великого и Ужасного. Он в дерьме. Они оба, на самом деле – так сразу и не скажешь, кто глубже. – Ну не знаю, мистер Меллон… это все, конечно, интересно, но, может, лучше снова расскажете о каком-нибудь споре с сокурсниками, вынудившем вас оббежать весь кампус голышом? По классу прокатывается волна ропота, шипяще-ссыхающаяся где-то на предпоследнем ряду, но Эдди слишком зол, чтобы замечать подобные мелочи. Он таращится в спину Уилла – Уилла, которого, вообще-то, не должно быть в этом классе, как и половины парней в таких же красных куртках с кричаще-желтым DHS между лопаток; таращится и спрашивает себя, как Адриан умудрился проморгать перетасовку в самом начале, когда все еще можно было исправить; как ее умудрился проморгать он, и что ему теперь делать, и каким образом он должен продолжать придерживаться политики невмешательства и сохранять спокойствие где-то в тылу, пока его непутевого стажера распинают у магнитной доски? Во взгляде Адриана те же вопросы, приправленные паникой, но все они блекнут на фоне безмолвного крика о помощи. Взгляд останавливается на Эдди – лишь на мгновение, достаточное, чтобы считать всю ярость с острых линий поджатых губ и сведенных бровей, – мечется к Биллу, почти сразу после – к миссис Керш. Потому что – конечно, в аттестационной комиссии должно быть трое преподавателей, и конечно, третьим, помимо директора и куратора, всегда было и всегда будет древнейшее существо, переступавшее порог Дерри Хай. Или второе по старшинству. Рита Мун в любом случае не в счет, а миссис Керш со своей извечной блаженной улыбкой бессильна – кажется, Меллон понимает это тоже, в конце концов вновь обращаясь к Эдди и хрипло выдыхая в кулак. – Не было нич-чего подобного! Я рассказывал о том, как учил на спор Марсельезу, а потом пел ее на… на паре профессора про-монархиста… – На столе, – хмыкает Паг – такой же краснокурточный и скалящийся, как исподтишка демонстрирующий ему большой палец Уилл. – Не имеет значения! Как и… как и вся эта история. Можем мы просто – просто вернуться к обсуждению Луизианской покупки, разбиться на две группы и высказать мнения «за» и «против»?.. – Но это же так скучно… Новый голос – кто-то – Эдди перестает следить, кто – в этом нет смысла; голос – переменная, куда важнее константы: форменная спортивная куртка, отвлекающие комментарий, поза осознанности собственной безнаказанности. Лишь одна красно-желтая спина, низко склоненная над тетрадью и не потревоженная ни единым произнесенным словом, выбивается из массы, что, странно, потому что это Чарли – Чарли-зачетная-задница, Чарли-пошучу-про-«дыню»-в-эссе, – но и это неважно тоже. Хватает рельефного молчания остальных ребят – испуганного, почти затравленного, ссутуленного и вымученного, – чтобы понять: это не просто неудачный урок. Это диверсия. – Это… плохо, – на грани слышимости выдавливает Билл, помечая что-то в своем блокноте, стоит очередной волне смеха разбиться об их стол. Эдди очень хочет увидеть, что он пишет, но Адриан у доски сереет и хрипло глотает воздух, второй раз за полчаса выуживает из кармана ингалятор, жмурится на короткое паф-ф-ф – или на хихиканье, его сопровождающее, – и Каспбрак не может отвернуться, как не может отвернуться прибежавший с перекура мороженщик, чей слетевший с упоров фургончик несется со склона на одиноко играющего посреди тротуара ребенка. До звонка остается еще полтора паф-ф-ф и один плохо скрытый рвотный позыв, но Эдди об этом не знает. Эдди даже не знает, доживет ли Адриан до звонка. И доживет ли он сам. – Эй… не убивайся т-так. Эдди не реагирует на прикосновение к плечу и не отнимает ладоней от лица. Долгожданная тишина опустевшего кабинета почему-то давит на уши, и все, чего ему хочется – оказаться где-нибудь не здесь. Желательно в ванной Билла в обнимку с его чудотворной раковиной. – Не я сам – так эта гребаная школа, – невнятно бубнит он, и Денбро поджимает губы. Опять же, Эдди не видит – но знает его достаточно давно, чтобы догадаться. – По крайней мере, миссис Керш оставила положительный отзыв. – «Адриан такой милый мальчик» – не положительный отзыв, Билл! Он всплескивает руками и наконец оборачивается к напряженно кусающему щеку Денбро. Тот постукивает кончиком ручки по странице в ежедневнике – идеальная возможность подсмотреть, что он думает обо всем этом, вот только Эдди тошнит, и вряд ли что-то сможет побить его собственные мысли по градусу уничижения. – Ладно тебе. Это ведь первый этап – финальная аттестация п-пройдет только в мае… – Первый этап дает ровно половину баллов к общему зачету, мы оба в курсе. Где-то на периферии скрипит дверь, но кто бы там ни сунулся в аудиторию, его сдувает ветром быстрее, чем они успевают среагировать. Воздух вокруг едва ли не потрескивает; любой другой человек на месте Билла давно воспользовался бы надуманным предлогом, чтобы свалить от греха подальше, вот только на месте Билла сам Билл, большую часть жизни справляющийся со всем его дерьмом, и – ладно. – Я… не буду снижать свою оценку… с-слишком сильно, – он вздыхает и решительно вычеркивает пару пунктов из немаленького списка, уползающего к низу страницы и теряющегося под широким концом слегка сбившегося галстука. Во рту Эдди становится кисло. – Вот только давай без одолжений, умоляю… – Одолжения ни при чем. Я не слепой и не идиот. И тоже заметил нечто… странное. – Ты имеешь в виду очевидную провокацию? – фыркает он, ненавидя себя за проскользнувшую в голосе надежду. – Я имею в виду очевидную уникальность с-ситуации. Это… явно произошло впервые, раз у Адриана не сработал механизм стабилизации дисциплины. Ч-что, вообще-то, является одним из основных необходимый навыков для… – Стоп, ты… ты серьезно? Не говори, что не понял – что не сообразил, кто запустил эту сраную реакцию, кто стоит за всем этим! Ручка щелкает чудовищно громко для внезапно обрушившегося на них молчания. Билл шумно, медленно выдыхает, затем поднимает глаза, и в них – отчаянная беспомощность, та, что родом из детства, из той его части, что в ссадинах от падений и синяках от стычек, которых не удалось избежать; из той, где чужой лающе-режущий смех и свои слезы, где кровь на прокусанных губах и плохо забинтованных локтях, потому что мама не должна знать, мама не должна видеть, маме станет плохо, а ему – еще хуже; из той, где начало чего-то по-настоящему прекрасного, родившегося в дорожной пыли и мутной воде карьера, где одна на двоих – троих с появлением Майка – боль, и одна на троих злость, и одна на троих воля, и один на троих враг. – Это недоказуемо, – шепчет Билл, но Эдди кажется, будто шепот доносится из самой тоскливой бездны в его взгляде. – Ни ты, ни я – мы не можем ничего с этим поделать. Дети не п-признаются. Т-тот, кто их надоумил, тоже… – Бауэрс, блять, это Бауэрс, а не ебаный Волан-де-Морт, нахрена церемониться… – Вс-се еще беспочвенные… – Он пожелал ему удачи! – Весьма… мило с его стороны. – Да ты, блять, издеваешься!.. – Эдди! Посмотри на меня! Эдди не хочет смотреть. Да и слушать тоже. Может, потому что заранее знает, что он скажет – что не скажет ничего из того, о чем он не подумал сам. Может, потому что не хочет злиться еще и на Билла. Теперь не хочет. Билл улыбается. Вымученно и бесконечно устало, но тепло – улыбкой, что родом из детства, из той его части, где один на троих бутылек йода и нагретая солнцем трава Бэсси-парка. – Провокация или нет, но от п-подобного не застрахован никто. И быть педагогом значит уметь с этим справляться. Уметь брать панику в узду и наступать на горло некоторым п-принципам, если от этого зависит повышение качества учебного процесса. Уметь идти вперед и вести за собой, и при этом чинить все, что ломается, п-по дороге. Ну, не мне тебе объяснять, как это делается, – он хлопает его по плечу – снова – и на этот раз вес его руки пригвождает Эдди к стулу. – Но я хочу, чтоб ты вспомнил, что это относится не только к детям. И что ты сейчас учитель не только для них. Ты нравился мне больше, когда был разобранным невротиком с кашей в башке, устало думает Эдди, но не произносит вслух. Это не ложь – но и не вся правда. Потому что Билл все еще хренов невротик, но он старается, и это здорово – правда здорово, черт бы его побрал. И еще он остается профессионалом даже в худшие дни – иначе эта должность не числилась бы за ним уже с десяток лет. И еще он выглядит счастливее, чем когда-либо с момента своего возвращения. Короче, это ложь. Наглая, абсурдная и злая. Так что вместо этого он отвечает: – Не знаю, какими мантрами или прочей медитативной бурдой пичкает тебя Стэнли, но это явно работает. Билл пару раз моргает и неловко задирает подбородок, когда он поднимается на ноги. – Ч-чего? – Я говорю, мы так весь ланч просидим. Валить пора. Умираю от голода. На самом деле, ему бы сейчас и кусок в горло не полез, но Биллу об этом знать не обязательно. Хотя, пожалуй, он и так догадывается, безропотно следуя за ним и мягко сжимая предплечье перед тем, как покинуть у двери и направиться в учительскую. И к лучшему. У Эдди зудит под кожей, и прохлада коридора лишь дразняще облизывает горящую шею, распаляя сильнее. Паломничество на задний двор – желательно, в одиночестве – желательно, с термосом черного кофе без всего – кажется панацеей. Поэтому сгорбившаяся фигура у окна вынуждает его закусить страдальческий стон и яростно шаркнуть по исполосованному полу подошвой ботинка. – А я-то понадеялся, что ты удрал. Адриан зыркает вверх – на секунду, не больше – прежде чем вновь опустить голову и крепче обнять себя за локти. – Я бы удрал, вот только у нас один кабинет на двоих. Сомнительное мероприятие… – он как-то судорожно дергается на резкое хмыканье остановившегося у стены напротив Каспбрака и прикрывает глаза, – …и я перебрал с флутиказоном. Далеко бы не убежал. Эдди хмыкает снова. Разговор начинает его веселить, вот только это плохой знак – он знает, что плохой; не знак даже, и не сигнальный флажок – кровавое знамя, ослепляющее похлеще капоте. Ему бы убраться куда-нибудь, где нет людей, прочих раздражителей и легко бьющихся предметов, пока не поздно… Но он остается. Меллон вновь поворачивается к нему и рассеянно трет веки, запутав очки в кошмарно взъерошенных волосах. И под кошмарно подразумевается кошмарнее, чем обычно. – Ну так… на сколько очков по шкале фиаско я отличился? – Это ты мне скажи. – Что это вообще должно значить? – Адриан резко выпрямляется и прикладывается затылком о стекло. Эдди не уверен, умышленно или нет. – Слушайте, мистер Кей, я – я знаю, что облажался, окей? Но как я мог… я не ожидал такого! Ничего подобного в принципе не случалось, и… – И ты решил, что все пройдет гладко, как и всегда, да? Меллон замирает на середине кивка и косится на него, слабо пожимая плечами. – Я думал, это лучше, чем нервничать. Думал, что… хоть один из нас должен сохранять спокойствие, или типа того. Что-то – то ли этот взгляд, то ли слова, то ли взрыкнувшая в вязкой тишине пустого коридора злость – заставляет Эдди подавиться пустотой с привкусом желчи. Он переводит дыхание, считает до двух с половиной – туда и обратно, раз, другой, еще, – но это не особо помогает. Ничерта не помогает. Он будто попался на месте преступления и теперь медленно, но неумолимо скатывается в бешенство – то ли из-за того, как какой-то сопляк раскусил его с его же недоразвитым родительским инстинктом, то ли из-за того, что Адриан говорит о них как о команде, хотя Каспбрак едва ли рассуждал в подобном ключе даже про себя, потому что это не так, это все гребаный Билл и его гребаный тимбилдинг, а он – Эдди – сам по себе. Всегда был и всегда будет. – Я спокоен – поверь, будь это не так, мистер Денбро уже оформлял бы смету на новый ремонт, – Меллон вопросительно хмурится, но он не реагирует – нет времени на объяснения, да и желания нет; в груди печет и рвется наружу то, что сильнее и умнее его, и Эдди только шипяще вздыхает сквозь зубы и невольно шагает ближе. – Хочешь знать, в чем причина произошедшего? Я скажу тебе… Он почти нависает над ним, и Адриан сглатывает – но продолжает смотреть. Это раздражает – но это именно то, как повел бы себя он сам – и это раздражает еще больше. – Ты расслабился. Думал, рассказал пару студенческих баек, пошутил в заметках на полях их эссе – я заметил, если что, не делай из меня идиота, – заработал репутацию «своего парня», и все в шоколаде? Как бы не так… – Эдди, переполненный и разрываемый от напряжения, упирается ладонью в стену, как в единственный доступный громоотвод. – Ты кое-чего не улавливаешь. Они не твои друзья, не приятели и даже не ровня; они должны хотеть равняться на тебя, но всегда отставать на шаг, потому что иначе ты упустишь то, без чего никогда не сумеешь вдолбить в их головы что-то толковое. Это не какая-то сраная анархия; у тебя есть власть, и ты должен подходить к ней со всей ответственностью; чего ты точно не должен делать, так это шарахаться от нее, как от чумы. Только так можно воспитать в себе готовность к форс-мажорам, и только так можно стать Учителем, а не бесплатным приложением к доске, но ты вряд ли когда-нибудь придешь к этому, продолжая свои заигрывания и бессмысленный треп. Легкие сжимаются, оглушенные притоком кислорода, и он смаргивает сквозь нарастающий звон в ушах. Рычание слабеет, но оно все еще здесь, все еще щекочет гортань и горит между ключицами. Адриан больше не смотрит на него. Адриан пялится прямо перед собой, куда-то в стену; его щеки пылают, глаза странно поблескивают, губы сжимаются в полоску, расслабляются и сжимаются снова, словно он ищет слова – или голос. – Вы правы, мистер Кей, – наконец сипло отзывается он, шатко поднимаясь на ноги, спустя вечность, оседающую на подоконник. – Наверное, я не готов… или слишком наивен. Наверное, стоит открыть свое сердце геронтократии. А иначе… мне никогда не стать кем-то вроде главной сучки Дерри, верно? Эдди оборачивается – как раз вовремя для того, чтобы заметить, как изламывается линия его рта в горьком подобии саркастичной улыбки перед тем, как он уходит, случайно задевая плечом застывшего у поворота Ричи. Сам Ричи регистрируется на автопилоте, пока Эдди переваривает, и переваривает, и переваривает, но все никак не может справиться с ядовитой горечью, вяжущей на языке. Только когда Тозиер неловко кашляет в кулак, Эдди беззвучно прочищает горло и переводит на него апатичный взгляд. – Ну и как давно ты тут стоишь? – Достаточно, чтобы понять, что кое-кто не в духе, – Ричи хмыкает и приближается – не вплотную, но так им хотя бы не придется кричать, и – ладно. – Судя по всему, открытый урок прошел… не очень хорошо? – Аттестация. Не просто открытый урок, – устало бормочет Эдди, надавливая на правый висок и пытаясь абстрагироваться от расползающейся выше по лбу свинцовой тяжести, – …да, паршиво. – Это… отстой. Честно говоря, я был уверен, что Адронный коллайдер справится без-… – А это что еще за хуйня? Ричи, уставившийся в сторону давно скрывшегося Меллона, резко выпрямляется и раздосадованно касается затылка. – Да мне тоже не нравится, но – хэй! Его имя – левел эксперт… Это смешно – это то, что рассмешило бы его в любой другой день – это то, что уже вибрирует где-то на уровне диафрагмы; вот только Эдди не хочет смеяться и вместо этого злится еще сильнее. Ричи ни при чем. Он не виноват. Просто, блять, дыши. – Вот им бы и пользовался, – Каспбрак скрипит зубами и старательно игнорирует опустившиеся уголки его губ. Ричи хмыкает и поддевает очки костяшкой пальца. – Что, неужели все настолько плохо?.. – Это… не его заслуга, ясно? – не совсем правда, но и не ложь, хотя какая теперь разница. – Они… дети. Те, что из команды по бейсболу. Они… саботировали урок. Выгораживать Адриана после стычки с ним же – пик иронии, но Эдди совсем не смешно – нихера не смешно; особенно когда Ричи криво скалится и вздергивает бровь, будто не улавливает сути. – Что-то я не улавливаю сути, Эдс. Он ни при чем. Держи себя в руках. – Не называй меня так, сколько повторять? И чего тут не улавливать, боже, все же – все же очевидно! Это наглая провокация Генри: натравить детей на несчастного зеленого практиканта, неугодного черт знает по какой причине – а может, убить двух зайцев, насолив мне, и… Тихий кашляющий звук сбивает с мысли. Ричи яростно кусает щеку, но блядская усмешка становится только шире. – Прости – я не – я не собирался смеяться, клянусь, но твоя паранойя немного… забавляет. Эдди моргает пару раз. Мир вокруг заволакивает красным. – Моя паранойя? – Ну да, – Тозиер взмахивает ладонью и засовывает ее в карман брюк, – все эти теории заговоров, вполне себе безобидный кроме того раза с марафоном Бауэрс а.к.а. главный злодей, скандалы, интриги… – Я думал, это по твоей части. – Да, но я хотя бы не перегибаю. О, да пошло оно… – Окей, слушай сюда… Тот раз с марафоном – более чем достойный аргумент, но тебе, видимо, этого мало – что ж, очень жаль, что тебя не было здесь, когда он срывал уроки других учителей, просто потому что ему было скучно, прикрываясь случайностью, или когда плевал на коллег и любые договоренности, или когда искусно игнорировал устав, умудряясь поднасрать всем и каждому, ничего напрямую не нарушая… о, или, может, раньше? Когда он еще в средней школе со всей своей кодлой шпынял путающихся под ногами младшеклассников? Или когда подкидывал дохлых крыс под двери дома Майка? Или когда давил шинами отцовской тачки велик Билла, пока тот не стал негодным даже для сдачи в металлолом? Или когда… Красный пульсирует и темнеет; там, в красном – чужой гогот, и слова, незнакомые поначалу, но обидные до внезапных слез, и тупые удары по ребрам, и стискиваемое влажной болью горло с застрявшим в нем криком о помощи, которой неоткуда ждать, потому что он один – совсем один – всегда был и всегда будет. – …или… когда приходилось бежать так, что все органы наружу, просто чтобы добраться домой до того, как доберутся до тебя – добраться целым и преимущественно невредимым? Или когда каждый гребаный новый день начинался с молитвы о том, чтобы хотя бы сегодня он свалился с каким-нибудь сраным гриппом и дал просто… просто побыть? Приходится вдохнуть; грудь ломит от толчков – изнутри, или извне, или отовсюду сразу. Красный звенит и ползет трещинами, злость греет зубы всполохами рваных фраз. Ричи перед ним – с распахнутыми глазами, бледный, цепляющийся за остатки невозмутимости; его кадык дергается – вверх-вниз – и Эдди скалится без следа веселья. – Но куда там! Зачем? Ты ведь здесь целых – сколько? три с половиной месяца? – и бесспорно шаришь лучше всех, мистер я-так-хорошо-разбираюсь-в-людях. Возомнил, что дохуя понимаешь, что все пронюхал, всех раскусил и вычислил, ага? Так вот – нихрена ты не знаешь, новичок, и не тебе судить, утрирую я или нет, потому что ты – ты даже близко не представляешь, чем живет эта блядская школа, что в головах у ее персонала и кто ебаный главный злодей. На самом деле, он не имеет в виду и половины из того, что сказал. На самом деле, он не говорит и половины из того, что вертится на языке – что-то едкое и бесповоротное, что-то, о чем он обязательно пожалеет. На самом деле, это уже происходит; злость шипит и испаряется, десны ноют от смены температуры, тошнота скребется по пищеводу. Ричи перед ним – молчаливый и ужасающе бесстрастный, с острой Челюстью, поникшими Плечами и врезавшейся глубже обычного линией рта. Давай, думает Эдди с чем-то близким к нездоровому азарту, скажи это. Назови главным злодеем меня. Главным злодеем – и главной, мать его, сучкой. – Точно, – Ричи смеется и тянется к очкам. Сигнальный флажок – белый флаг. – Новичок. Все время забываю. Мимо проносится парочка хихикающих студенток, и Эдди вздрагивает, запоздало замечая шум сплетающихся разговоров. Перерыв почти закончился. Коридор оживает, выплевывая их в несущуюся вперед действительность. Все это уже было – он вспоминает с задержкой, вырисовывающейся в символах; головная боль, удаляющаяся сутулая спина, кислое послевкусие, ломота в легких. Все это уже было, но по-другому. Чувствовалось по-другому. Не так… паршиво. Пожалуй, он заслужил. Пожалуй, иногда нужно уметь просто заткнуться. Пожалуй, раковина Билла была бы весьма кстати. Он отворачивается прежде, чем Ричи скрывается из виду.

***

– …так что надеюсь, что в этом году обойдется без подобного дерьма. Без Билла у руля было… странно. Ничего не имею против Одры, но по сравнению с ней в позиции управленца он просто гребаный ангел. Майк качает головой и с удвоенным усилием проходится ножом по котлете средней степени резиновости. Глупо ожидать другого от школьной столовой провинциального городка, однако акклиматизация после приторного до зубного скрежета Нью-Йоркского лоска все еще дается тяжело. Опять же. Ричи пора бы уже перестать сравнивать. – Думаю, она сублимировала, – он лениво взмахивает вилкой на вопросительное мычание и без особого энтузиазма втыкает ее в неестественно упругое мясо, – ну, знаешь… чтобы быть в форме, когда Билли оклемается, и встретить его как полагается. На секунду или около того Хэнлон даже жевать перестает – а затем хохочет, отчего котлета просится обратно в тарелку, и ему приходится прикрыть рот рукой, что, в свою очередь, вызывает приступ веселья у Ричи. Он говорит себе: не пялься. Говорит: не смей, сука, пялиться. Он косится вправо – за плечо Майка – туда, где за столиком у окна, низко склонившись друг к другу, обедают Билл и Эдди. Последний резко дергается и вперивается взглядом в тарелку. Его плечи напряжены, нож стиснут так, что котлете самое время капитулировать. Ричи больше не улыбается. – Да, ну, она устроила ему теплый прием, – отдышавшись, выдает Майк, и он хмыкает, решительно закидывая в рот говяжью жвачку. – Готов поспорить, что не такой теплый, как прощание Торренса. – Иди к черту, – Хэнлон швыряет в него салфетку, и Ричи демонстративно вытирает ею губы, против воли вновь зыркая на выжженные дневным светом силуэты. Билл подается вперед и долго шепчет что-то, заставляющее Каспбрака фыркнуть. Тот вдруг стреляет глазами в их сторону – и Ричи резко возвращает все свое внимание Майку. Майку, который смотрит на него с не обещающим ничего хорошего прищуром. – Попал под раздачу, ха? – П… пардон? – Ай, не делай такое лицо, – Ричи не знает, какое лицо он делает – не то чтобы он в принципе его ощущал, раз уж на то пошло, – то есть – я знаю про понедельник. Ну, про тот случай с Адрианом и… все остальное. Тозиер приподнимает очки на лоб и надавливает на глазные яблоки. В мерцающем на экране век мраке загораются слепящие фары по форме подушечек пальцев. Он мечтает, чтобы эти фары пронзили его навылет, или чтоб отпечатались навсегда – что угодно, лишь бы не видеть этой понимающей улыбки. – Кто? – Какая разница?.. Бен. – Подонок! А я ведь ему верил… – Он волнуется за тебя! И я тоже… и Эдди – хоть и ведет себя как засранец, но это… – Его бренд, ага, я уже успел убедиться, – Ричи прихлебывает кофе и морщится. Забыл о сливках. Снова. – Я не это имел в виду, – Майк вздыхает – устало как-то, а еще печально, в тупом бессилии от неспособности изменить нечто ему неподвластное, – это был… просто неудачный день, и тебе досталось с чистой отдачи. Если честно, я больше волнуюсь за Адриана. – О, он в порядке, – бормочет Ричи, неожиданно захваченный идеей проковырять сквозную дыру в том, что осталось от многострадальной котлеты. – Видел вчера, как Дональд Макдональд зализывал его раны. – Дону буквально достаточно улыбнуться, чтобы парнишка достиг сабая. Это всем известно – кроме, наверное, самого Дона… – Вот же досада. – Разберутся. Я, скорее, о том, что… он этого не хотел. То есть, не Дон… – Майк вскидывает брови и многозначительно кивает в сторону все еще погруженных в беседу Билла и Эдди. – Просто… дружеский совет: что бы он тебе ни наговорил – дели на два. И дай ему время остыть. Все это уже было – слегка по-другому, но о том же – где-то на кинг-сайз-плоту в водах усыпляющего кантри-попа, с теплым давлением на плече, с лезущими в нос и пахнущими яблоками огненными волосами, с терпким на вкус смятением – неприятным, но не смертельным. А вот горечи от затянувшегося переваривания собственных мыслей, озвученных кем-то другим, не было. Это что-то новенькое. Прямо как он, ха-ха. – Что, неужто и тебе перепадало? – Спрашиваешь! Мы все через это прошли. Мне, правда, повезло занять последнюю строчку в легендарном расписании раздражения… Ричи моргает и поддевает очки, бросая попытки добиться от котлеты какого-либо отклика. – Расписании чего? – О! – Майк расплывается в довольной улыбке, откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. – Скоро узнаешь. Скоро. Какая же субъективная хрень, это скоро. Ему не нужны вопросы, поэтому он ничего не уточняет. Только смотрит на Эдди – и на Денбро, поглаживающего его по плечу. Чертова котлета – или ее с трудом пережеванный пробник – ощутимо проворачивается в желудке. – Ну, судя по всему, не один Адриан нашел себе бесплатного терапевта. Майк оборачивается тоже. Зависает так на пару мгновений – Ричи даже подумывает о том, чтобы пнуть его, не хватало им обоим пялиться, будто они какие-то гребаные сталкеры, – но тот возвращается к тарелке и терзает несчастную котлету до того нежно, что Тозиер начинает чувствовать себя вуайеристом. – Они всегда были… такими, – эта нежность – эта сраная нежность сквозит в его голосе, во всем облике; ее так много, что Ричи испытывает нечто близкое к головокружению. – Ну, кроме тех лет, после… в общем-то последних лет, да. Хотя что-то случилось недавно – в это году – и все… стало как прежде. – Ты рад? – бубнит он, предварительно набив рот кислыми переваренными овощами и обеспечив своей речи безопасно-приемлемый уровень неразборчивости. Хэнлон удивленно замирает и с тихой усмешкой тянется к кружке с чаем. – Конечно рад. Они оба были… не в себе – не то чтобы многое изменилось, но… – он вздыхает и откладывает вилку, задирает голову, изучает потолок, мерно двигая челюстью. – Не знаю, прозвучит, наверное, странно, но это как… момент путешествия перед самым его завершением. Когда ты еще не дома, но уже предвкушаешь, что скоро все будет как прежде – знакомо, спокойно, уютно и… с любовью, что ли. И как бы ни было круто там – или тяжело, кто знает? – в любом случае, впереди – лучшая часть… так что да. Пожалуй, воссоединение с кем-то дорогим похоже на это. На путь домой. И любое путешествие – прелюдия к возвращению. Потолок, должно быть, отыгрывает свою роль, потому что Майк вновь обращается к нему – и Ричи может лишь выдавить неубедительное угу и уткнуться взглядом в столешницу с мыльными разводами, с преувеличенным рвением тормоша окончательно потерявшую съедобный вид отбивную. Что-то гулко стучит – в виске, в горле, ниже, за воротом рубашки, – но он не думает об этом, не думает об этом, не думает об этом. В конце концов, не его ума дело. Возможно, в пресловутом скоро это вообще перестанет иметь значение. Осталась сущая мелочь – дотерпеть и постараться не сдохнуть по дороге. Путь домой, ха? Знать бы еще, где этот сраный дом. – Ты какой-то зеленый, – ровным тоном заявляет Хэнлон, пряча беспокойство на дне осушенной чашки. Ричи неопределенно мычит и хватается за салфетку как за спасательный круг. – Профдеформация. Сам понимаешь – все эти мюзиклы… – Майк хмыкает – конечно, он в курсе, будто в этой ебаной школе могло бы быть иначе – и Ричи зачем-то хмыкает тоже, отодвигаясь назад и скрипя ножками стула по кафелю. – Кстати об этом… я опаздываю на репетицию. Предпоследнюю, между прочим. С костюмами, музыкой и прочей бурдой. – Но я думал, у детей еще один урок?.. – Не у всех. И для них я выбил у Билли освобождение… которое сгорит к херам собачьим, если я не свалю прямо сейчас, – он скалится Денбро, и тот сконфуженно чешет лоб, но Майк этого не видит – а значит, Ричи спасен. – Увидимся позже, ага? – Удачи! – последнее, что он слышит перед тем, как выскочить в коридор, оставляя в кафетерии остатки мужества и грязную посуду. Ну, со вторым поможет Хэнлон. О первом думать вообще не хочется. Да и не выйдет – не с орущим над ухом Эппингом и не с задыхающейся из-за скрипящих тросов подвешенной под потолком Аброй. Ладно. Бывало и хуже. Справится, авось – ну, или сделает вид. Улыбка приклеивается к лицу раньше, чем он переступает порог зала. Молниеносно, повинуясь выработавшемуся с годами рефлексу, чуть отдающему ёканьем где-то под ребрами. Но это ничего. Побочка. Бывало и хуже. В конце концов, взъерошенный измотанный Бен смотрит на него, как на Иисуса во плоти, даже не пытаясь перекричать гул снующих по сцене актеров-любителей. Значит, ему есть чем заняться, чтобы не думать.

***

Эдди думал об этом слишком долго. Четыре дня могут показаться не таким уж большим сроком, но дело ведь не в дурацких цифрах – прости, Стэн, – а в том, что думает он постоянно. В понедельник, досиживая никому не нужные часы после уроков в каморке с узким окном с видом на мусорку у крыльца и изо всех сил сопротивляясь порыву подняться на этаж выше к злополучному балкону; во вторник, с тоской наблюдая за тем, как его команда ораторов с восторженным щебетанием уносится в сторону зала; в среду, запихивая в себя совершенно нежевабельную котлету и стараясь не таращиться на единственный кроме их с Биллом занятый столик в кафетерии; в четверг, пристроившись в первом ряду у сцены бок о бок с Денбро и всю генеральную репетицию пропялившись на носящихся друг за другом со-руководителей драмкружка, разыгрывающих собственный спектакль не-со-руководства перед тем же самым Великим и Ужасным, но неразделимых как гребаные сиамские близнецы. Он думает, думает, думает; в какой-то момент его начинает мутить, но Эдди не останавливается – назло себе и в качестве формы самоистязания. Знает, что просто не будет, но черт бы его побрал, как же трудно просить прощения, когда так привык всегда быть правым. Ну, хватит с него. Пора переходить к действиям. Он прочищает горло – снова, – однако на этот раз все же открывает рот и жмурится. Так, на всякий случай. Вдох – две с половиной. Давай. Рейган смог – и ты сможешь. – Я искренне сожалею о том, что случилось в понедельник. Не стоило мне говорить всех тех… вещей. Прости. Ну вот. Он сделал это. А шуму-то было. Оглушающее ощущение правильности придавливает к полу и тут же вздергивает за плечи; Эдди осоловело моргает, разворачиваясь к стоящему рядом Ричи – бледному, напряженному, кусающему губы, – и тот разворачивается к нему тоже. Секунду между ними висит тишина, с натяжкой интерпретируемая как терпимая, после чего Тозиер фыркает – окей, пытается фыркнуть, но вместо этого выдает нечленораздельный звук, подозрительно напоминающий писк, и небрежно поправляет очки. Сигнальный флажок: это ты, конечно, пиздецки не вовремя. – При всем уважении – ты это… пиздецки не вовремя. Эдди возмущенно открывает рот опять – и захлопывает его со стуком двери гримерной. Потому что Ричи, вообще-то, прав – снова, чтоб его. И потому что выскочивший в закулисный коридор Бен выглядит так, будто вот-вот съедет с катушек. – Это катастрофа! Катастрофа! – он хватается за волосы и начинает метаться по узкому проходу слишком широкими шагами. Эдди и Ричи жмутся к стене, не решаясь его остановить. Два с половиной шага – две с половиной секунды – поворот. Какова ирония. – Вряд ли все так… плохо, – пробует Эдди, отлепляясь от холодной кирпичной кладки. Ричи успевает лишь цокнуть и с досадой качнуть головой, прежде чем Бен заслоняет собой все остальное пространство, притягивая Каспбрака за локти. – Да неужели? Позволь напомнить: в паре ярдов от нас, в зале, зрители наслаждаются Рождественским концертом. Через пять номеров наша очередь – не весь мюзикл даже, боже, всего лишь «Defying gravity». С Аброй в главной роли. С той Аброй, которая прямо сейчас рыдает в этой чертовой комнате из-за страха выйти на чертову сцену. Думаю, все просто кошмарно. Бен ругается. Эдди никогда не видел, чтобы Бен ругался. Должно быть, он действительно недооценивает масштаб трагедии – хотя чего там, Каспбрака и самого колотит от волнения за судьбу клуба, еще в сентябре интересовавшего его не более, чем здоровье Бауэрса. – А ты чего молчишь? – Бен внезапно переключается на Тозиера, и тот вытягивается в струну, будто пытаясь срастись со стеной. – Сделай что-нибудь, это же твой клуб и твои ребята!.. – С каких пор он мой?! И вообще, я… я не… – сипит Ричи, рвано выдыхая и беспомощно отгораживаясь выставленными ладонями. Испуганный взгляд мечется с лица Бена на его сжатые в кулаки руки; Эдди точно знает, что Хэнском никогда не навредил бы даже мухе, но невольно задается вопросом, знает ли об этом Ричи, и даже если знает – насколько может быть уверен с учетом… ретроспективы. Какая-то его часть – громкая, непокорная, зараженная нездорово обостренной справедливостью – кричит о том, что это его ответственность. Что он ждал и боялся проблемы, кроющейся за именем из четырех больших букв, занимающим графу «угрозы» устаревшей свот-чтоб-ее-таблицы на страницах ежедневника; что эта проблема вылезла – позже, чем предполагалось, но вылезла все равно; что он должен хотя бы попробовать с ней поработать – не потому что больше некому, но потому что в этом году у него есть кое-что, имеющее все шансы стать решением. – Бен, – он увесисто хлопает Хэнскома по плечу – чтобы привести в чувство и чуть отодвинуть от Ричи, переставшего дышать вообще и побледневшего еще больше, – найди Билла и попроси его перенести выступление драмкружка в конец концерта. – Но… – Живее, Бен! Нам нужно выиграть немного времени! Кажется, до него доходит – или это пресловутое нам действительно обладает приписываемой ему мощью – Эдди все равно; он кивает застывшему в замешательстве Бену, хлопает по плечу снова, придавая ускорения, и дожидается, пока широкая фигура удаляется к заднику сцены, ведущему к противоположной кулисе со скрывающимся за ней ведущим. Потому что – естественно – Денбро не захотел уступать эту должность никому из педагогов или, упаси боже, детей. – Ну так… каков план? – подает голос Ричи, нервно поправляя ворот рубашки. В темных глазах за толстыми линзами – паника, притупленная благодарностью. Эдди принимает это за оливковую ветвь и позволяет себе несмелую улыбку, дергая головой. – Понятия не имею. Просто попытаю удачу. Ричи удивленно хмурится, но он лишь набирает побольше воздуха в легкие, прежде чем взяться за ручку двери гримерки и шагнуть внутрь, погружаясь в ватную тишину, нарушаемую лишь приглушенным шумом со сцены и всхлипами Абры. Она перестает комкать остроконечную шляпу и оборачивается на звук, резким движением касаясь век. Зеленый грим не выдерживает напора слез; кривоватые дорожки на щеках уползают под самый подбородок, очерчивая искусанные губы и почти чистый от постоянных прикосновений нос. – Я… я не могу сделать это, мистер Каспбрак, – Абра всхлипывает с новой силой; линия рта вытягивается от напряжения, пальцы впиваются в укрытые тканью длинного платья колени, – не могу, не могу – вы ведь знаете, вы… – Знаю, Абра, – он подходит ближе и присаживается на корточки около ее стула, на пробу дотрагиваясь до руки в частично слезшей зеленой краске. – Это может быть сложно, особенно при полном зале… – Вы… вообще не помогаете, – жалобно скулит она, поддевая свободный от грима кончик носа запястьем. – Это не сложно. Я… буквально не могу – от одной мысли о том, чтобы выйти туда, ноги подкашиваются, и этот номер… этот дурацкий взлет в принципе не особо приятная штука, но выполнять его при всех… я… Абра давится словами и опускает лицо, завешиваясь распущенными волосами. Эдди тянется, чтобы заправить их ей за ухо, и одергивает себя, ограничиваясь прикосновением к предплечью. – Так это… номер? В нем проблема? – Не знаю… наверное – то есть, не только, но прямо сейчас я могу думать лишь о том, как роняю метлу кому-нибудь на голову, или как срываюсь сама, или как… не вытягиваю верхнюю ноту – да еще тысячи сценариев, и ни в одном все не заканчивается хорошо, и… Эдди скрипит зубами. Он готов сделать все ради того, чтобы не видеть ее такой – чтобы она не была такой, – но биться с врагом, сидящим внутри, может только сама Абра. Ему остается лишь предложить ей путь. – Послушай… я мог бы сказать, как ты талантлива и как здорово смотришься на сцене, но вряд ли это поможет. Мне знакомо то, о чем ты говоришь. Ощущение неспособности… просто вздохнуть, когда все внимание направлено на тебя, когда происходящее зависит от тебя, когда некому подстраховать и вовремя напомнить о том, что все будет в порядке, – он хмыкает, ловя ее взгляд и сжимая ладонь в ответ на короткое пожатие. – В такие моменты кажется, что ты совсем один – даже если это не так – и тем более, когда ты действительно один… формально. – И вы… испытываете подобное? До сих пор? – Постоянно, – смеется он; правда или не совсем – он и сам не знает, но Абра слабо улыбается, и это главное. – По вам и не скажешь. – Я бы не смог работать здесь, будь это настолько очевидно. На этот раз Эдди вообще не лжет, хотя истина звучит как шутка, и Стоун тихо хихикает, утирая покрасневшие глаза. – Тогда что вы… делаете? В таких ситуациях? Он закусывает кончик языка и внутренне подбирается, готовясь к перспективе впервые поделиться этим секретом, известным лишь Стэну, когда-то передавшему его Эдди как скрижаль. Священнее не придумаешь. – Есть одна… песня, – он лезет в карман брюк за телефоном и почему-то стыдливо отворачивается, игнорируя нарастающее беспокойство, какое бывает только при разоблачении уязвимости. – Это глупо, но она помогает мне… дышать. Абра растерянно моргает, заглядывая в экран протянутого ей мобильника с запущенным плеером. – Ды-… дышать? – Да. Все просто, на самом деле. Могу… показать, если хочешь. Сквозь хлипкую расшатанную дверцу каморки, едва ли вмещающей несколько рейлов с костюмами, трюмо и пару стульев, просачивается внешний шум – что-то громкое, бодрое, приторно-рождественское. Вроде, это танцевальный номер – Эдди помнит музыку с генерального прогона, но совершенно не уверен, что она должна сопровождать. И если вчера он был слишком занят бесцельной слежкой, сегодня это в принципе волнует его меньше всего. Сейчас, во всяком случае, с Аброй, вновь кусающей губы и напряженно стискивающей телефон. Не с первого раза, но она попадает по значку включения; мгновение ничего не происходит, а затем пространство вокруг них превращается в пузырь, отделенный от мира со всеми зрителями, страхами и приторно-рождественской ересью ровным дыханием – две с половиной, туда и обратно. Я не лгал себе сегодня… Она цепляется за его руку, и Эдди заключает обе ее ладони в свои, демонстративно вдыхая на сильную долю. Все это уже было – в другой обстановке и в другой компании, где-то под светом круглогодичных гирлянд и с мерным урчанием Лео в качестве аккомпанемента, – но было, та же начинка под новым соусом; в гримерной нет гирлянд, но есть мутные лампочки по периметру зеркала, а хриплое дыхание истощенной истерикой Абры заменяет утробный кошачий рокот, выравниваясь и сплетаясь с канвой песни; все это – знакомое и иное, и голова идет кругом, но пока играет песня, он чувствует землю под ногами. Он закрывает глаза – так, как это делал для него Стэн, – подается назад, разрывая контакт и давая свободу, когда Стоун расслабляется и интуитивно находит ритм, продолжая дышать без его подсказки. На припеве он позволяет себе подсмотреть – лишь для того, чтобы увидеть ее разгладившееся поблескивающее от слез лицо и едва читаемый плавный изгиб удивленной улыбки, расцветающей с первым встряхивающим завесу транса скрипом дисторшена. Тогда он улыбается тоже и закрывает глаза вновь. – Спасибо. Их пузырь все еще здесь, все еще трепещет отзвуком неразрешенного аккорда финала и слегка содрогается под натиском реальности, шелестящей за дверью. Абра глубоко вздыхает – конвульсивно, прощальными толчками утихающей бури, – и проводит пальцами под нижними веками, окончательно смазывая с них краску. – Полегчало? – Немного. То есть – я хотя бы дышу, а это уже здорово, да? – она избегает его взгляда и неловко смеется, и есть в этом смехе что-то печальное, извиняющееся, что-то, что оседает в его груди горькой тяжестью беззлобной досады. – Но ты все равно не выйдешь на сцену, да? Абра косится на Эдди – испуганно, затравленно, – и почти задыхается, в последний момент умудряясь ухватиться за шаткую иллюзию спокойствия. – Не с этим номером, не… мне очень жаль, мистер Каспбрак. – Ничего, – он хлопает ее по руке и поднимается, кривясь от хруста в коленях и покалывания в затекших из-за неудобных парадных ботинок ступнях. – Мы… что-нибудь придумаем, ладно? Я выйду и скажу мистеру Денбро, чтобы он убрал драмкружок из программы… – Боже… – Стоун роняет голову на руки и сухо всхлипывает. Эдди тянется к ней, но останавливается, прислушиваясь к тихому дыханию, – как же стыдно… – Не стоит, Абра. Все будет в порядке, обещаю, – он шагает к двери и улыбается ей, дергая за ручку, – только никуда не уходи, ладно? Абра не отвечает. Абра таращится ему за спину, так что он оборачивается тоже, моментально забывая так толком и не придуманный план действий. – Могу я войти, или это закрытая вечеринка? Линда вздергивает бровь и скрещивает руки на груди. Зажатая в одной из них книга упирается ей в подбородок. Эдди неловко мнется на месте, по-прежнему загораживая проход. Эта книга вообще настоящая? – Это что… настоящая книга? – бормочет Абра, и Халлек закатывает глаза, аккуратно поправляя залаченную челку. В костюме Глинды она… в общем-то, напоминает чуть более сдержанную версию самой себя. Ту, что могла бы наведываться в библиотеку по праздникам. С другой стороны, Эдди не помнит, чтобы в качестве реквизита значилась чертова Джейн Остен. – Представь себе. Я не виновата, что кое-кто оккупировал гримерную! Нужно было чем-то себя занять – и вообще, какого черта я оправдываюсь?.. – Речь, юная ле-… – У тебя там… закладка на середине. Явно начата не сегодня… – Заткнись, – Линда фыркает, протискивается мимо Эдди, все так же ошалело таращащегося то на нее, то на Абру, и улыбается с утрированной вежливостью, шаркая лакированной туфлей по бетонному полу. – Мистер Каспбрак, не оставите нас ненадолго? – За-…чем? – Пошептаться. Между нами, девочками, – она продолжает улыбаться – так, что скулы сводит даже у Эдди – и наступает, заставляя попятиться в коридор. – Не думаю, что это хорошая и-… – Если что – вы знаете, где нас искать! Дверь захлопывается перед его носом. Мгновение спустя захлопывается и его рот. Он чувствует себя одновременно опустошенным и взвинченным, а еще почему-то обставленным вокруг пальца. С другой стороны, его буквально выставили из костюмерной, так что разница, наверное, невелика. Так ведь?.. Ричи, обнаружившийся за его спиной, не кажется уверенным – ни в чем, откровенно говоря; еще более бледный, чем десять минут назад, с кошмарно взлохмаченными волосами и лихорадочно блестящими глазами, он пялится на вход в гримерную и теребит пуговицу на рубашке. – Мы в жопе, да? – Нет… – Эдди косится на дверь тоже и проводит языком по пересохшим губам, – …возможно?.. – Мы в жопе! – истерически усмехается Ричи, оттягивая пряди на макушке и бросаясь к противоположной стене для того, чтобы тут же метнуться обратно. Эдди начинает мутить. – Послушай… все будет в порядке. Это не конец света, и вообще… – О, конечно, не конец света, пока нет. Сперва дай им пару минут наедине – и вот тогда… – Все будет нормально… – Ты сам-то веришь в эту хрень? По крайней мере, Ричи перестает мельтешить. С минуту они настырно сверлят друг друга взглядами; Эдди не намерен сдавать позиции – думает, что не намерен; вот только проблема в том, что он и правда не верит. Дерьмо. Ричи оказывается рядом еще до того, как он медленно проворачивает ручку и пристраивается у узкой щели. Дышит прямо над ухом – шумно, загнанно; Эдди пихает его локтем под ребра, и Тозиер мужественно сдерживает невольный стон, но наклоняется еще ближе. То ли назло, то ли в недоумении из-за развернувшегося перед ними зрелища. Эдди не взялся бы судить. Недоумение – меньшее из того, что он испытывает, вылупившись на нависшую над Аброй с банкой зеленого аквагрима Линду. – …и как тебе такой вариант? – она с удивительной бережностью направляет Стоун за подбородок к лампам и проводит спонжем по ее левой щеке. – Согласись, должно сработать. – Не знаю, – бубнит Абра, явно стараясь не шевелиться, но исподлобья подсматривая за сосредоточенно хмурящейся Халлек. – Не так-то просто представить, что там только… только мы вдвоем. Все эти люди в зале… – Свет отрежет нас от них. Закрой глаза, – Абра послушно опускает веки, и Линда аккуратно проходится под ними губкой с краской. – Будет куда легче, если ты сосредоточишься на том, как сильно меня ненавидишь. Абра смеется и опускает голову, вновь вскидываясь после тычка в щеку. Линда цокает, но ее плечи чуть подрагивают, и Стоун щурится, тыкая ее в плечо в ответ. – Я не ненавижу тебя. Просто… терпеть не могу. – Взаимно, детка, – фыркает Халлек, встряхивая бутылек и прыская на ее кожу нечто, заставляющее Абру зажмуриться и сморщить нос. Где-то вдалеке зрители разражаются нестройными аплодисментами; Эдди торопливо прикрывает дверь и оцепенело таращится на нее вплоть до новой волны хлопков, предваряющих следующий пункт программы. Ричи, как выясняется мгновением позже, разделяет его смятение. – Они… не убивают друг друга, – красноречиво заключает он, и Тозиер согласно кряхтит, поддевая очки на носу, – и, кажется, даже не собираются. – М-хм. – Значит, все… довольно неплохо? – Ну… новый ремонт этой школе скорее всего не понадобится, – Ричи чешет лоб, сутулится и устало вздыхает. – Хотя проблема с блядским номером все еще не решена… – Вы решили проблему? Бен вырастает в проходе до того внезапно, что они оба вздрагивают и сталкиваются плечами. – Абра, – Хэнском нетерпеливо закатывает рукава – то, что он делает только когда нервничает особенно сильно. Это в пятый раз за сегодня. – Вы уговорили ее выйти на сцену? – Она… сказала, что не может этого сделать, – Эдди не скрывает сожаления в голосе, но воинственная поза Бена не предвещает ничего хорошего, – и я категорически не советую на нее давить… – Никто не собирается давить – боже – просто… мы ведь были готовы! Надо только внушить ей, что все пройдет как по маслу… – Бен… – …и у нас еще минут двадцать, или чуть меньше, так что лучше приступить прямо сейчас… Ричи прочищает горло и неловко переступает с ноги на ногу. – Чувак, не… – …потому что Билл, конечно, дал нам отсрочку, но он явно не обрадуется, если мы вообще… – Бен! – Мистер… Хэнском? Дверь со скрипом открывается шире, и Эдди невольно дергается, чуть не врезаясь в грудь остолбеневшего Ричи. Линда коротко оглядывается на Абру, которая кивает, но остается на стуле у зеркала. – Линда! Ну что, вы… ты переоделась? И правда, думает Эдди, отрешенно уставившись на пышную белую юбку до колена и жилетку ей в тон. Не то чтобы его волновали подобные мелочи в принципе, и в особенности сейчас, но черт возьми, сколько же у них там смен костюмов?.. – Да, – Халлек поправляет подол жилета и решительно выпрямляется, не выходя в и без того узкий и благодаря им троим исчерпавший свои вместительные возможности коридор. – Мы выступим, но с другим номером. – Что… – Это будет "What is this feeling?” – он тоже уже давно отрепетирован и… – Но как же… – У нас есть все для него необходимое. И никаких взлетов. По рукам? Дверь закрывается до того, как Бен обретает дар речи. Эдди успевает мысленно восхититься изяществу, с которым Линде удалось его заткнуть – победа над Сверхчеловеком, невообразимо! – но Хэнском вдруг задирает голову и несдержанно скулит сквозь зубы. – Это катастрофа… – Но почему? Она же сказала – номеру быть! Значит, Абра выйдет… – Эдди инстинктивно шагает вперед, заслоняя собой дверь гримерной. – Ты разве не этого хотел? – Но это не тот номер! – мычит Бен, пропуская волосы сквозь пальцы и яростным взмахом указывая куда-то за спину. – У меня там вся команда на подъемнике в боеготовности, и массовка – они уже в костюмах для другой сцены, для той, что утверждена, и Билл объявит именно ее, а еще музыка у звукорежиссера… – И что ты предлагаешь?! Заставить Абру делать то, к чему она не готова, против воли? – Я не… я не знаю! Все должно было пойти по плану! Хэнском выглядит почти безумным – настолько, что у Эдди заканчиваются какие-либо аргументы. Он никогда не был силен в том, чтобы противостоять шарму Бена, но даже не думал, что противостоять его помешательству окажется куда сложнее. А еще Бен смотрит на него так, будто Эдди должен понять. И он, черт бы его побрал, понимает. Не согласен, но понимает – и это лишает голоса. Бен видит. Бен знает. – Я пойду и поговорю с ней… – Нет. Он замирает, осоловело пялясь на преградившего путь и неожиданно выпрямившегося во весь рост Ричи. Эдди таращится тоже. Это все, что ему остается, в конце концов. Какой же он блядски… огромный. – Извини? – Я сказал, нет. – Ричи быстро облизывает губы и подталкивает оправу вверх по переносице – единственные прорехи в броне невозмутимости, заставляющей Бена слегка отступить. – Никто не будет ни с кем говорить. Никто не будет никого ни в чем переубеждать, заведомо обрекая все мероприятие на провал, а его участников на ебаный нервный срыв. – Но Ричи… – …Так что теперь у нас новый план. Нужно сообщить Билли о смене номера, по дороге заскочив в рубку звукача… – Это, блин, вообще не по дороге!.. – …но первым делом – найти всех задействованных ребят и отправить их в гримерку на смену нарядов. На все про все меньше четверти часа. Мы с Эдди останемся здесь и все проконтролируем. – Зачем все так усложнять? – Бен заламывает руки и едва не хватается за отвороты рубашки Тозиера, в последний момент роняя ладони на его плечи. – Проще всего было бы зайти туда и… вернуться к первоначальному сценарию. – Проще не значит правильнее. – Да чего ты так в это уперся?! – Потому что… – шипит Ричи, оплетая пальцами запястья Бена и отстраняя их от себя. Напряженная Челюсть натягивает бумажно-серую из-за тусклого света кожу, и кажется, что та вот-вот лопнет. Эдди немного страшно, но он не может перестать смотреть, – потому что это мои ребята. И мой клуб. Это понятно? Ричи бледнеет сильнее – на контрасте с тем, как краснеет Бен; его растрепанная челка вздымается от дыхания, чьего – понять сложно, но это едва ли имеет значения. На фоне, вдалеке, словно сквозь толщу ваты, хор детских голосов в новом витке воздает оду трепету надежды и призывает усталый мир возрадоваться; Бен открывает рот, но ничего не произносит – лишь высвобождает руки, рвано кивает и разворачивается, чтобы унестись в сторону дальних кулис. Пади на колени и да услышь голоса Ангелов… – Блять, – выдыхает Ричи, резко сдуваясь и складываясь пополам. – Вот же блять… Оцепенение, сковавшее конечности, рассеивается так же стремительно, как и возникает. Эдди выбрасывает вперед, и он аккуратно касается спины Ричи, наклоняясь ближе. – Эй… эй, ты все сделал правильно, слышишь? – А что, если нет? Может, Бен прав, и надо было просто… дерьмо, – Ричи запрокидывает голову; его лицо стремительно приобретает нездоровый зеленоватый оттенок, и Эдди хочется истерически рассмеяться, но легкие сжимаются от спазма. – Он возненавидит меня, да? – Что?.. – Бен. Я… боже, он выглядел так, будто я сломал его любимую игрушку, или… Его грудь рвано и часто вздымается, как при гипервентиляции – Ричи едва ли может говорить, и это хорошо, потому что у Эдди внутри неприятно ноет, и он не думает, что желает знать причину. – Нет, он не будет тебя ненавидеть, Ричи. Не думаю, что он умеет ненавидеть в принципе. – Но он был прав, и теперь – теперь, если что-то пойдет не так, это будет моя вина, и… Врежь ему, раздается вдруг в его голове – так ясно и четко, что Эдди вздрагивает, и его рука соскальзывает со спины Ричи на его предплечье. Какого хрена? – …то есть, ты ведь сам говорил – это боязнь сцены, и это не зависит от номера, и значит, все эти манипуляции просто коту под хвост, и чем я вообще… Врежь ему, – снова, на этот раз громче и осмысленнее; ситуация явно выходит из-под контроля, Ричи колотит, дикий взгляд мечется по узкому пространству, не задерживаясь ни на чем конкретном; кажется, его нужно привести в себя – кажется, ему нужно врезать – так, чисто для профилактики и в качестве шоковой терапии. Эдди скрипит зубами и неосознанно хватается за его руку. – Постой, Ричи… – Нет, это – боже, меня сейчас вырвет – я – я же совершенно ничего не понимаю во всей этой херне, но менять что-то в последний момент – очевидно, не самое, блять, гениальное решение… Ну же, врежь ему. Будто ты не об этом мечтаешь с самого сентября. Врежь ему, пока он не заблевал весь коридор и твои парадные ботинки. – Ричи, мать твою, ты можешь просто… дышать? Ричи, вроде как, не может – если его теперь практически беззвучно шевелящиеся губы о чем-то говорят; испарина на испещренном продольными складками лбу мерцает в преломленном тяжелыми шторами свете рамп. Он продолжает бормотать что-то, понятное только ему, и не смотрит на Эдди – не смотрит никуда вообще, и он больше не блядски огромный, и его Плечи изогнуты болезненной дугой, а руки – холодные и влажные. Неправильные. Не его. О, ночь божественная! О, святая ночь, слышит Эдди и жмурится до звона в ушах. Врежь ему, слышит он и поднимает ладонь. Бормотание стихает окончательно. Шумное дыхание стихает тоже – на самом деле, не дышит ни один из них, и это слегка сбивает с толку. Особенно, когда Эдди открывает глаза и опускается на пятки. Когда его поднятая ладонь соскальзывает с подбородка Ричи. Когда сам Ричи безмолвно моргает и проводит языком по губам – горящим, наверняка горящим, таким же горящим, как у него. Какого хрена? Зал взрывается аплодисментами. – Я… – Эдди беспомощно озирается и одергивает пальцы, взметнувшиеся было к лицу. Кожа под носом пульсирует, неуловимо зудит от неловкого столкновения с короткой щетиной. Кровь стучит в висках в такт шагам покидающих сцену гурьбой пятиклассников. – Это… – Мистер Каспбрак! Он дергается на оклик Бет, вынырнувшей из-за угла вместе с остальными на ходу расстегивающими кители формы стражников ребятами из массовки. – О, вы уже здесь! – из гримерки с другой стороны коридора высовывается Линда с парой вешалок наготове. – Быстро сюда, у нас мало времени! Шорох одежды сливается с топотом и закручивается в суетливый водоворот звуков, стекающий за дверь маленькой комнатушки. Халлек оборачивается и демонстрирует им большой палец, закрывая ее за собой. – Дайте нам пять минут! Тишина – неприятная, неожиданная и оглушительная – сваливается на Эдди, парализует, не позволяя ступить с места. Он кашляет, чуть оттягивая воротник рубашки, и нерешительно косится на Ричи. Глаза за толстыми линзами все еще широко распахнуты, но губы сжаты в тонкую линию. Кажется, будто он вот-вот скажет что-то – будто он собирается сказать, но останавливает себя, снова и снова прихватывая щеку зубами. Он по-прежнему неестественно бледен, растрепан и взмылен, но, похоже, больше не собирается опустошать содержимое своего желудка. По крайней мере, в этот конкретный момент. Это обнадеживает. Должно обнадеживать. Но Эдди ничерта не обнадежен – и не понимает – и не врет себе сегодня, потому что, к его же ужасу, не может вспомнить, как это делается. – Дражайшие любимейшие мамочка и папочка!.. – Дорогой отец… Под зеленым гримом смятение Абры проступает глубокими складками, добавляющими серьезности ее образу. Она держится статично – скованно даже – но, в конце концов, это одна из первых сцен мюзикла с Эльфабой, она только прибыла в новую школу и ощущает себя не в своей тарелке, это нормально, это работает. Эдди не в новой школе и не в гребаном мюзикле. Ничего не работает. Но, пока Линда и Абра на сцене, ему нужно играть тоже. – Произошла путаница… видите ли, моя соседка по комнате… Халлек смеряет Абру взглядом, от которого у Каспбрака по спине ползут мурашки. Заторможенное понимание причины выбора девушками именно этого эпизода почти вызывает у него усмешку – но только почти. – …Необычайно, чрезвычайно своеобразная и не поддающаяся никакому описанию… Снова взгляд – но на этот раз другой; в нем есть нечто, ради чего Эдди уже почти девять лет тратит десятки часов в неделю на возню с клубом дебатов, нечто, ради чего побуждает студентов взаимодействовать на занятиях, нечто, ради чего вообще стал учителем. Это нечто передается Абре и распрямляет ее плечи с новым вдохом, предваряющим короткое и емкое: – …блондинка. По залу предсказуемо прокатывается волна смеха, Стоун приосанивается, заражаясь азартом Линды, и незримая пружина внутри Эдди расслабляется с легкой отдачей в виде вымученной улыбки. Воздух больше не трещит в преддверии незримой грозы, но он все так же боится посмотреть на Ричи – на Ричи, стоящего тут же, рядом, в полушаге, бок о бок с ним, так близко, что от одного осознания губы начинают предательски гореть снова. – Ты мог бы… извиниться перед ним завтра, знаешь? До бала. Ну, или после. Если… если это все еще тебя заботит. Ричи хмыкает – невесело, едва различимо и до нелепого громко для их пропитавшегося стыдливой растерянностью закулисного квадрата. – Он уезжает сегодня вечером, забыл? Точно. Какие-то семейные дела в Нью-Йорке. Опять. Бен стабилен даже в своей нестабильности. – Все будет в порядке. Эдди почти ненавидит то, как жалко это звучит – беспричинно вопросительно и унизительно лживо для остро-мажорного аккомпанемента из сплетающихся воедино голосов, воюющих, притирающихся, вопрошающих: что это за чувство? – Не обещай того, что не способен выполнить. В этом нет смысла – он ведь имел в виду Бена, сидящего сейчас где-то в зале и записывающего материал для грядущего разбора полетов, а не то, о чем подумал Ричи, о чем бы он там ни подумал; он оборачивается, чтобы сказать об этом, и замирает, потому что спрашивает себя – и не лжет – и ничего не понимает. Ричи подмигивает и слегка поддевает локоть Эдди своим, расплываясь в усталой полуулыбке. И смотрит. Так, что у Эдди внутри все переворачивается. Не в хорошем смысле. – Да шучу я, Спагетти. Конечно, будет. И я буду ненавидеть тебя всю свою жизнь, завершают за ним Халлек и Стоун, и Эдди сглатывает, приклеивая взор к сцене. Лучше бы Абра уронила гребаную метлу.

***

Надо признать… Бен талантлив даже в умении сваливать в самые удачные моменты. Эдди давит зевок в кулаке и невольно щурится, поймав глазом отраженный блядским диско-шаром луч. Спать не хочется – это так, нервное. Гребаные парадные ботинки жмут во всех возможных и не очень местах – и приспичило же сменить старые именно сейчас, вот идиот; он буквально ощущает назревающую мозоль на правой пятке, и это убивает и без того полумертвый настрой, но не то чтобы у него был выбор. – Скучаешь? На этот раз он не вздрагивает. Предыдущих четырех хватило, чтобы начать вылавливать ровную поступь в рваных басах гремящей из усилителей музыки. – Да как я могу! Это же Зимний бал – одно из главных событий года и замечательный повод провести выходной на работе. Стэн фыркает и останавливается рядом, поправляет манжеты, окидывает взглядом танцпол. Не задерживается ни на ком конкретном и явно уделяет больше внимания украшению зала, чем самим детям. – А они неплохо постарались. – Да, Майк уже пожаловался на то, как проторчал тут весь позавчерашний вечер, следя, чтобы никто ничего не поджег. – Словами Билла? – Его самого. Урис хмыкает и тянется к вверенной Эдди чаше с пуншем, но передумывает и опускает руки. Эдди не может решить, принимать это за личное оскорбление или все же не стоит. – Так… эм-м… как обход? – Который из? А впрочем… не такой веселый, как твоя миссия, – Стэн подмигивает и косится на чашу. – Точно. Стоять у этой бадьи и отпугивать всех желающих подлить в нее что-нибудь покрепче – пик веселья. – Ну, это ведь и не твой праздник. Главное, что им нравится. Стэнли не врет. Суматоха, начавшаяся с утреннего радиоэфира и не забудьте пригласить на бал того, кого давно хотели, и да помогут вам The Cure в понедельник, достигает своего апогея и логичной развязки в сумраке все еще призрачно пахнущего свежим ремонтом зала. Мимо Эдди весь вечер снуют разодетые студенты – группами, парочками, изредка в одиночку, и почти все с улыбками, теми, что знаменуют долгожданный конец семестра, сдачу промежуточных экзаменов и предвкушение грядущих праздников. Чуть позже они разойдутся по домам и забудут о школе на две счастливые недели. Эдди бы тоже так хотел. Мог бы, вообще-то. Жаль, что не умеет. Однако, Стэнли не врет – и он не врет себе тоже. Где-то на сцене, за диджейским пультом, Бет лихо заправляет общей атмосферой, пока с одной стороны от нее скромно пританцовывает Кэрри, а с другой потягивает пунш прибившийся зачем-то Горди; Линда, пришедшая с Лашансом, не скучает в его отсутствии, переговариваясь с Аброй – хотя их беседа больше напоминает неопасную для окружающих перепалку – с того самого момента, как та впорхнула в зал в платье и на каблуках, крутанувшись перед неверяще ахнувшей Халлек. Они все здорово проводят время, и Эдди испытывает нечто похожее на первородный восторг с примесью ностальгического сожаления обо всех своих пропущенных в старших классах балах, потому что Медвежонок, эти дурные дети норовят протащить туда алкоголь, упаси тебя Господь попробовать что-нибудь не то, ведь меня не будет рядом, если случится беда… Так что теперь я сторожу гребаную чашу с пуншем. Надеюсь, ты довольна, мамочка. – Разве их радость не заразительна? – Стэн делает вид, будто совершенно за ним не наблюдает, и Эдди вновь задается вопросом, что он такое, а еще когда и каким образом проник в его голову. Он бросает быстрый взгляд на сосредоточенно хмурящуюся перед монитором ноутбука Бет и поджимает губы. – Особенно радость тех, кого завалили на полугодовом тестировании по алгебре. – Опять ты за свое, – цокает Урис, невозмутимо поправляя лацканы пиджака. – Что ж, пройдемся еще раз. Я никого не валил. Бет перешагнула балльный порог и получила свое честно заслуженное «выше ожидаемого». К тому же, недовольной она не выглядит. Там, на сцене, Кэрри говорит Рипсом что-то, заставляющее ту рассмеяться. Кажется, ей и правда весело. С другой стороны, Эдди едва ли видел ее по-настоящему расстроенной. Еще Эдди известно о притворстве больше, чем ему самому того бы хотелось. – Может, потому что не знает, что средняя успеваемость по табелю напрямую влияет на возможность участия во внеклассных клубах. – И за что же конкретно переживаешь ты? Стэн щурится, чуть склонив голову к плечу, и Эдди очень хочет съязвить – угадай, блять, с трех раз, – но неожиданно путается своих же аргументах. Бет ведь не ключевой игрок его команды – раз уж на то пошло, в драмкружке ее роль тоже не решающая; конечно, он едва ли может представить радио Дерри Хай без раздражающего бойкого голоса Рипсом, но никто не собирается исключать ее из всех клубов сразу, да и вообще ситуация исключительно гипотетическая, просто… Его передергивает от осознания. Он никогда не оспаривал приоритетность успеваемости, никогда не ставил под сомнение компетентность коллег и справедливость их решений, никогда не поступался собственными профессиональными принципами. Ничего ни для кого не выпрашивать. Не лезть в чужие дела. Не прикипать к студентам. Вот же дерьмо. – Я… – он откашливается и приглаживает волосы, прикрывая глаза, – думаю, за нее. У Бет некоторые… проблемы с письмом. И с цифрами. Понимаешь? – Хм, – тянет Стэн, слегка сутулясь и покачиваясь с пятки на носок. – Уверен? – Нет. Наверное, она сама не знает – вряд ли у нее была возможность пройти необходимые тесты, учитывая семейные обстоятельства. Дважды дерьмо. Урис скрывает удивление за глубоким вздохом и выпрямляется, хлопая себя по бедру. – Хорошо. После каникул предложу Бет присоединиться к группе посещающих дополнительные занятия на базе пройденного материала… – Еще одна группа, боже, – стонет Эдди, устало потирая лоб. – Мы же убьем ее нахрен! Девочке всего семнадцать, и… – И это ее личное время, которым она вправе распоряжаться сама. И если придется выбирать, от чего отказаться – это должен быть ее выбор. Ему кажется. Вероятно, скорее всего Эдди только кажется, что Стэнли смотрит на него так, будто имеет в виду больше, чем говорит. Будто знает, что он тоже знает. Стэн улыбается и заправляет руки в карманы брюк. – Она справится, вот увидишь. И я не буду менять отметку за экзамен. Да-да, никто и не просил, но… – он вдруг хмыкает, демонстрируя компрометирующую складку на щеке, и цепляет носком ботинка ботинок Эдди, что на языке Уриса означает крайнюю степень возбуждения, – стоит признать, такими темпами ты вот-вот лишишься титула главной стервы Дерри. – «Сучки». Там было «сучки», – машинально поправляет Каспбрак, испытывая странную слабость. – Учту на будущее. Но сейчас мне пора. Раз Бен уехал, и сменить меня некому – разрешите откланяться. Он не кланяется. Напротив – приподнимает подбородок с добродушной полуулыбкой, не спеша разворачивается и смешивается с толпой. Эдди вздыхает с чем-то средним между облегчением и унынием, приваливается к столу, шипит, когда чаша протестующе булькает содержимым от случайного соприкосновения. Море выхваченных синим светом макушек покачивается под что-то умеренно ритмичное, погружает его в странное меланхоличное умиротворение, выносит в нейтральные воды разрозненных воспоминаний. Он не особо страдал, в юности проводя вечера танцев в своей комнате за чтением научных журналов или комиксов, а после выслушивая от Майка и Билла, как круто они повеселились и как им его не хватало. По крайней мере, так ему представлялось. Сейчас, здесь, особенно остро осознавая собственную непричастность к происходящему, Эдди ловит себя на смутном сомнении. Возможно, тогда расстроить Соню было страшнее, чем пропустить нечто столь незначительное, как дурацкие танцы. Но это неважно – уже неважно. – Скучаешь? О, блядский боже. – Ты-то здесь откуда? – он сжимает переносицу и смаргивает скачущие во мраке цветные блики. – Только не говори, что Билл и тебя назначил мониторить зал… – Не, – Ричи упирается бедром о стол рядом. Чаша опасно покачивается, однако он лишь подхватывает половник и ближайший пустой стакан. – Мне досталось библиотечное крыло, но какой придурок попрется за книгами во время дискотеки, ага? Каспбрак вскидывает бровь и подглядывает за ним из-под ладони. – Ты бы поперся. – Хм… Тушé. Ричи со смешком салютует стаканом, осушает его в пару глотков, наполняет снова. Эдди почти язвит на тему того, что он объедает детей, но прикусывает язык. Все равно пунш не пользуется особой популярностью. Наверное, ввиду отсутствия особого ингредиента. Плевать. – Гуляешь, значит? – М-м… я бы сказал, скрашиваю дежурство коллег. – Как благородно. – И, к сожалению, не оплачиваемо. Они оба ухмыляются, и Эдди качает головой. Весь вечер, с самой планерки перед официальным началом бала, он ждал и боялся этого столкновения, но не стремился его избежать. Будто знал, что оно все равно произойдет. Будто хотел его. Или был убежден, что все пройдет нормально. Впрочем, так и есть. Похоже на то. Может, тактика Если Никто Из Нас Не Заговорит Об Этом Мы Сможем Притвориться Что Ничего Не Было не так уж и плоха. Ричи молчалив, но это не то молчание, что заставляет лезть на стену из-за потребности его нарушить. Скорее, молчание-солидарность. Молчание-согласие. Сигнальный флажок: пока мы стоим на базах, нам ничто не угрожает, так что не смей сходить со своей. И – ладно. Но есть еще кое-что. В чуть менее свободных, чем обычно, брюках, в не такой броской (но все еще с каким-то дебильным принтом) рубашке и почти классическом пиджаке, выбритый до легкого намека на щетину и с волосами, напоминающими относительно приличное гнездо, Ричи выглядит… хорошо. В их углу, поодаль от сцены, теплое сияние гирлянд побеждает синеву, царящую над танцполом; причудливое сплетение золотистых и индиговых бликов придают его лицу какой-то волнующей нереальности, тени удлиняются, смягчаются, аккуратно вычерчивают складки и рельефы. Но кое-что Эдди заключается даже не в этом. Внезапное озарение – он действительно замечает все это, – вот что заставляет его отвести взгляд от оплетающих красный пластиковый стакан пальцев. Потому что Ричи выглядит хорошо при унизительном минимуме приложенных усилий, Иисусе, планка буквально в аду; Эдди изо всех сил мечтает поверить в то, что дело в общей псевдоромантической атмосфере, вот только он совершенно разучился лгать себе, и это – это просто слишком. – …И даже без галстука, – рассеянно бормочет он, весьма ощутимо прикусывая язык и в панике придумывая пути отступления – но Ричи только кривится и жмет плечом. – Их, вроде как, не было в списке обязательных атрибутов мероприятия. Да и вообще… терпеть не могу эти удавки. Бесполезная мишура для пижонов. – Это… классика, – гнусавит Эдди, машинально поправляя свой, подаренный когда-то Беверли – разумеется – и ставший его любимым. – В жопу классику. – Удивительно, что с такой позицией тебе вообще выдали диплом об образовании литературоведа. – Преподавателя литературы, на минуточку. Но удивительно другое… – Тозиер вдруг щурится до косых складок, еще немного – и круги на воде. Так дезориентирующе и чудовищно очаровательно. Господь, помоги ему. – Что? – То, что ты торчишь у стенки вместо того, чтобы отжигать вместе со всеми. Эдди закатывает глаза – больше непроизвольно, чем из-за раздражения. – Я не танцую. – А чего тогда такой кислый? – Ну… – он с сомнением жует губу и выразительно зыркает в противоположную сторону, к белому пятну коридорного света, где облаченный в ошеломительно розовый и отвратительно здорово сидящий по фигуре костюм Меллон шутливо спорит о чем-то со стерегущим выход Доном, – насколько мне известно, на зал назначено двое дежурных. И еще утром Адриана в этом поразительно длинном списке не было. – А-а… вы не разговариваете? – Эдди неопределенно мотает головой, и Ричи отхлебывает пунш, ловко поддевая костяшкой указательного пальца мостик очков. – Я имею в виду – мы буквально делим один кабинет. И нам не по пять лет, чтобы играть в бойкот в замкнутом пространстве. Но… Но я так и не извинился, хочет сказать он, и слова встают поперек горла, вызывая першение. В теории все весьма тривиально – он ведь не отказывается от своих слов и от того, что имел в виду, просто понимает, что, наверное, был излишне резок, и бла-бла-бла. И не то чтобы Эдди не пытался исправить ситуацию. Но был еще Ричи, и он – он не мог тащить на себе две вины, и решить их одним махом не мог тоже, а думать о сделанном выборе теперь кажется чем-то вроде мазохизма. – Успеете еще. Он тут до конца вечера – благодаря тебе, кстати. – Извини? Хмыкнув, Ричи лезет во внутренний карман пиджака и встряхивает им, поигрывая бровями под тихий плеск. – Не стоило распаляться перед стариной Бильбо о навыках ищейки, доставшихся твоему подопечному. – Иисусе, – стонет Эдди, щипая себя за переносицу. – Это было – когда – два месяца назад? И всего один раз!.. – Не обесценивай его талант, Спагетти. У самого входа Адриан мягким движением останавливает решительно настроенного фрешмена и шепчет ему на ухо что-то, от чего тот резко сдувается – а затем добровольно сдает довольно усмехающемуся Меллону неприметную фляжку. Черт возьми. Эдди восхищен. – Тащусь от этого парня, – бубнит Ричи в пластик, сталкивая их локти. – Может, накатим? – Ты совсем ебнулся? Мне буквально вверили сторожить это дерьмо от придурков вроде тебя, но лет на пятьдесят помладше… – Ауч. – …и мы на работе. – Ладно! Как скажете, камрад надзиратель. Развлекайтесь на свое усмотрение, – Ричи вновь поправляет очки и отставляет пустой стакан к кучке использованных. – Пойду проверю, как там Билл и его драгоценный котел. Немного неуклюжим движением он вклинивается в хаотично движущуюся массу тел, и живые волны смыкаются, отрезая их друг от друга. Эдди, кажется, десятки раз наблюдал за удаляющейся спиной Ричи, испытывая сотни разных эмоций, но никогда прежде в этом не было такой безотчетной тоски и чувства незавершенности. Как если бы он хотел составить ему компанию. Или чтобы Ричи остался. Ну и бредятина. Он обреченно вздыхает, подцепляет половник и решительно зачерпывает пунша, когда за его спиной раздаются предупредительные шаги – новые, торопливые, легкие, но чуть сбивчивые из-за усталости. – Привет, мистер Каспбрак! Ну и жара здесь… Найдется лишняя порция? По крайней мере, хоть кто-то в этой гребаной школе еще помнит, как здороваться, думает он, поджимая губы. – Я, вообще-то, не бармен… – он разворачивается и позволяет улыбке прорваться наружу, протягивая один из стаканчиков Бет, – но тебе, так и быть, налью. – Спасибо, – усмехается та, жадно припадая к напитку и издавая блаженный стон. – Уф-ф… мне нравится ваш галстук! Эдди удивленно вскидывает брови и вновь касается широкой полоски ткани, неосознанно расправляя плечи и посылая в адрес Ричи мысленное выкуси, придурок. – Ты тоже… выглядишь замечательно. Это не ложь – Рипсом в прямых брюках с подтяжками поверх простой белой рубашки едва ли вписывается в каноны Дерри Хай, но зато остается собой и явно наслаждается вечером, а значит, нахрен такие каноны. Она приподнимает невидимую шляпу – жест, слишком знакомый Каспбраку, чтобы не узнать его хозяина – и сталкивает их стаканы, прежде чем опустошить свой. Чересчур фамильярно, по мнению Эдди, но и нахрен и это. – Надеюсь! По ощущениям я уже должна напоминать зомби. – Неужели переключать песни так утомительно? – беззлобно поддевает он, вручая ей новую порцию пунша и кивая на благодарную ухмылку. – Если при этом параллельно принимать заказы, уделять время друзьям и следить за настроением толпы, постоянно редактируя плейлист? Нет, глупость какая. Пластик заглушает ее смех, и Эдди дает Бет время, стараясь не особо концентрироваться на чем-то горячем и тяжелом, чужеродном в своей новизне, пока небольшом, но обещающем поглотить его целиком – на чем-то, пульсирующем в груди и формирующемся в невнятном порыве защитить и помочь. Сощурившись, он приглядывается к сцене и ожидаемо обнаруживает, что диджейский пульт не остался без хозяина. – Не знал, что Горди тоже разбирается во всей этой… м-м, технической стороне вопроса. Сосредоточенно сдвинув брови и приложившись сразу к нескольким ползункам, Лашанс осторожно усиливает бас, на что толпа реагирует десятком одобрительных выкриков. Бет фыркает и поднимает руку, демонстрируя ему большой палец. – А он и не разбирается. Ну, не разбирался до сегодняшнего дня, – она качает головой и вновь разворачивается к Эдди, – пришлось потратить пару минут на экспресс-курс по искусству диджеинга, а то он бы не отстал. – И каковы мотивы? – А они должны быть? – Ну, с твоей страстью проводить все перемены в радиорубке… Бет смеется и опускает лицо, смущенно прокручивая толстый браслет на запястье. – Наверное… мне захотелось сделать перерыв. И позволить Гордону потешить свое эго, раз уж он так стремится быть лучшим во всем. Горди, вроде как, поглощен возней с пультом, но то и дело бросает короткие взгляды на Рипсом. Эдди не знает, стоит ли ему высказываться – знает, что стоит в принципе заткнуться, – но ночь в разгаре, музыка отдает ритмичной вибрацией в горле, и все вокруг, от синеватой дымки до блядского диско-шара, говорит ему забыть о субординации. – Не думаешь, что дело может быть… не только в этом? Бет закусывает щеку и смотрит на него – пристально так, оценивая, прощупывая; Эдди будто сдает экзамен, к которому совершенно не готовился, но, если ее шумный выдох можно считать за знак, это и не требовалось. – Я знаю, что не только в этом. Одна песня сменяет другую; чуть менее подвижная, предназначенная для передышки, она выгоняет часть людей к столу с напитками, так что Эдди приходится потесниться, из-за чего он оказывается достаточно близко, чтобы услышать негромкое: – Он звал меня на бал. Горди, он – он звал меня пойти с ним. Я сказала, что иду с Кэрри. Он прочищает горло и косится на кучку фрешменов, облюбовавших чашу. Убедившись, что ее содержимому не грозят никакие химические эксперименты, Эдди вновь разворачивается к Бет, но смотрит прямо перед собой, в многоликое нечто, бесконечно метаморфирующее в пределах ограниченной формы. Необъяснимо успокаивающее зрение – для них обоих, судя по постепенно расслабляющейся позе Рипсом. – До или после того, как позвала ее на самом деле? Резкий хриплый смешок вырывает его из оцепенения. Бет щурится, поднося стакан ко рту, и вскидывает подбородок. – С чего вы взяли, что это я позвала ее? Эдди хлопает глазами и оглядывается на сцену, выискивая Кэрри на прежнем месте, но та находится ниже – у самого ее края, на танцполе, она кружится, раскинув руки в стороны и счастливо улыбаясь самой себе. – Вам это не кажется… неправильным? – Что именно? – Все… это. Бет тоже любуется Кэрри, но обращается к нему. Широкие по-подростковому угловатые плечи напрягаются, скорее рефлекторно, чем преднамеренно, и он ловит себя на естественном желании исправить это – чем бы оно ни было. Он мог бы, пожалуй. Хотя бы попробовать. – Тебя не должно волновать мое мнение, Бет. Ничье мнение в этой школе, во всем городе – ничто не должно служить препятствием, мешающим тебе быть счастливой так, как ты того хочешь. И с тем, с кем хочешь. И ты – ты тоже… не должна себе мешать. Внезапный ком в горле заставляет его подавиться воздухом; он резко опрокидывает в себя остатки пунша в стакане, но край нёба продолжает нещадно саднить, как от крика – запертого, злого, вывернутого наизнанку, обращенного вовнутрь. Рипсом поворачивается к нему, и Эдди ловит уверенный, но полный невысказанной надежды взгляд. Он растягивает губы в искренней улыбке – недостаточно широкой, но это все, на что он способен сейчас, истязаемый собственным гневом в режиме реального времени. – Думаю, вы двое… она смеется с тобой чаще, чем я когда-либо видел. Это главное. Какой же сюр, думает он, мечтая удариться лбом о что-нибудь холодное и твердое – и тем не менее, это единственно верный ответ, потому что Бет выпрямляется и улыбается так широко, что нечто горячее, тяжелое и чужеродное в своей новизне, свернувшееся рядом со злостью, мягко урчит, заглушая ее голодный рев. – Круто-круто-круто… Ну, тогда я вас покину, – она кивает Лашансу, и тот перемещает пару фейдеров, плавно приводя толпу в состояние возбуждения энергичным вступлением новой композиции, – моей спутнице был обещан танец, и мне не терпится исполнить свой долг. Но… спасибо. Правда. Отвесив комичный поклон, Бет уносится прочь – к Кэрри, завидевшей ее еще издали и двинувшейся навстречу сквозь толпу. Они встречаются почти на середине, немного оттесненные к левому флангу, но это не имеет значения – не для них уж точно. Рипсом подхватывает ее под локти, повторяет за усиленным динамиками надсаженным голосом – перестань строить мне глазки, и я перестану строить глазки тебе, – и Кэрри смеется, запрокинув голову к теряющемуся в сизом тумане потолку. У Эдди тянет в груди – сладко и болюче; ему вдруг хочется, чтобы Ричи был здесь – чтобы он тоже это видел, чтобы у него тоже тянуло и болело, чтобы Эдди видел все это, отпечатавшееся в складках его лица, – но в этот момент он замечает странное движение. Силуэт, мелькнувший в дверном проеме, на поверку оказывается согнувшимся пополам от хохота Майком, держащимся за плечо Ричи, который наблюдает-таки за Бет и Кэрри; лицо его скрыто в тени, и Эдди вдруг перестает волноваться за сохранность гребаной чаши с пуншем. Полумрак и необъяснимое волнение пришпоривает похлеще любого разбавленного алкоголем пойла; он почти делает шаг, когда слышит вежливое покашливание и звяканье половника о стекло. Адриан отводит взгляд первым. Без бутафорских очков, с болтающимся галстуком-бабочкой на груди – Эдди сомневается, что он вообще был завязан, – тот кажется едва ли старше студентов, дергающихся в танцевальном диапазоне от конвульсий до слабых попыток в свинг. Эдди думает, что Ричи ни за что не успел бы проведать Билла и вернуться так скоро. Эдди думает, что это он подослал Адриана – наверняка он, не сам же тот полез в пасть Церберу; но внезапно все это представляется неважным и до смешного нелепым. В конце концов, есть ли разница? – Я… – Мне… Они замолкают, синхронно закусывая губу. Делят тяжелый взор на двоих. Борются с непокорными беспричинными улыбками. – Ты первый. – После вас. Засранец. Эдди вздыхает и просит помощи у блядского диско-шара. – Я хотел бы, чтобы ты знал, что… я не забираю свои слова назад. Адриан удивленно выгибает бровь, однако перебивать не спешит. И правильно. Умный малый. – Я действительно имел в виду то, что сказал. Ты весьма способный начинающий педагог с хорошим потенциалом, но хромающей методикой регулирования дисциплины. И тебе придется сделать с этой проблемой что-то – действительно придется, если ты хочешь пройти весеннюю аттестацию. Но мне… не стоило высказываться об этом так резко. И я прошу прощения. Это чертовски тяжело – ровно до того момента, как слова оказываются озвученными и задавленными гремящими басами. А затем его отпускает; веки слипаются от долгожданного облегчения, и Эдди жмурится, нажимая кончиками пальцев на переносицу. Перехватив стаканчик двумя руками, Меллон и опирается о стол, присоединяясь к наблюдению за толпой. – Принято. И все? – думает Эдди, скептически косясь на Адриана. – И все? – И все, – тот поводит плечами и криво усмехается, пробуя пунш и смакуя его с преувеличенным, по мнению Эдди, стоном удовольствия. – Я ценю вашу откровенность, но это вам и так известно. И я не злюсь. Потому что знаю, что вы правы. Каспбрак фыркает сам себе; ему бы радоваться, однако опыт участия в словесных пикировках на ринге их крошечной клетушки с узким окном с видом на мусорку у крыльца подсказывает: это не все. Прочистив горло, он устраивается поудобнее и считает до двух с половиной. Так, по привычке. – Но? Адриан хмыкает и тянет за кончик галстука-бабочки. – Но это не значит, что вы правы во всем. Можете не считаться с моим мнением и оставаться при своем, но глупо намеренно игнорировать то, что происходит. То, что вещи… меняются. Прямо перед ними Рипсом прокручивает Кэрри под их соединенными руками и перекрикивает музыку; звонкое я Бет, а ты хорошо смотришься на танцполе! привлекает внимание нескольких учеников, но едва ли надолго. Абра и Линда, устало пристроившиеся у стены, обмениваются понимающими взглядами, Горди улыбается из-за пульта улыбкой человека, мечтающего и осознающего невозможность разделить чужое веселье. Кэрри прыскает и мимолетно прижимается губами к щеке Бет, пара подростков закатывает глаза, еще пара смеется, кто-то перешептывается и недовольно кривит губы, но на этом все; десять секунд спустя о них забывают, и горло Эдди сжимает спазм, вызванный борьбой горького осознания и скрипящей заржавевшими суставами настырности. – С уроками… то же самое, – добавляет Адриан, качая головой и рассеянно изучая содержимое стакана. – Мы, наверное, никогда не поймем друг друга полностью. То есть… мне есть чему у вас поучиться, бесспорно, но я не собираюсь слизывать ваш стиль преподавания под копирку. Вероятно, когда-то он и правда был рабочим, но… я не считаю его эталонным. Не сейчас. Он слабо усмехается и расфокусированно щурится в пустоту. – Можете аннулировать мою стажировку, но я не забираю свои слова назад. Эдди опускает веки, застигнутый врасплох новым-старым ощущением. Он знает его, он уже знаком с ним, он помнит его – теплое, искристое, переполняющее, упрямо укореняющееся, как в тот самый октябрьский день на первом уроке Адриана с его М-е-л-л-о-н с двумя «эл», и никаких шуток про «дыню». У этого все еще нет имени, но уже есть Эдди – весь, целиком и полностью. Злость, подогретая очередным прозрением, все еще здесь, внутри, не так глубоко, как ему бы того хотелось. Но, пока она не опасна для окружающих, он может ее перехитрить. Хотя бы ненадолго. – Я не стану ничего аннулировать. Но ты тот еще засранец. Адриан распахивает рот в удивлении – лишь наполовину притворном, с весельем, спрятавшимся в складках на щеках. Эдди неверяще качает головой и улыбается, кивая им обоим. – …и я уважаю тебя за это. Песня заканчивается, но за ней следует пауза. Они синхронно разворачиваются к сцене, чтобы увидеть, как вернувшаяся за пульт запыхавшаяся Бет небрежно поправляет волосы и склоняется над микрофоном. – Фух… что за ночь! Это было здорово, ага? – восхищенные возгласы подпитывают ее широкую ухмылку, и Рипсом поднимает ладони, призывая толпу к спокойствию. – Что ж, а теперь… последний рывок. Попрошу вас поприветствовать мистера Хэнлона, который вскоре объявит, кто стал королем и королевой Зимнего бала! – Это дерьмо до сих пор не изжило себя? – бубнит Адриан, и Эдди мычит, все еще пережевывая факт совершенно незаметно и чудовищно стремительно приблизившегося окончания вечера. Запал иссякает вместе со временем – и у взмыленных подростков, и у него. И если к первому он вполне готов, то второго допустить не может. – Посторожишь чашу? Адриан растерянно моргает и чешет висок. Где-то на фоне голос Майка вещает о выпавшей ему чести и обстоятельствах, вынудивших мистера Денбро уступить эту самую честь ему, но Эдди не слушает. Эдди пытается протиснуться к выходу и не собрать чужие локти собственными ребрами. Ноги вязнут, словно он бредет по болоту, но это не имеет значения – ничего не имеет значения. Все, о чем он на самом деле думает, укладывается в два коротких слова. К черту. – …Гордон Лашанс и Линда Халлек! Людские волны смыкаются вокруг него. Эдди пару раз дергается наудачу, но едва ли сдвигается с места, так что сдается и аплодирует вместе с остальными – отчасти вынуждено и с тем же энтузиазмом, что читается на лицах коронованных Линды и Горди. Те неловко переглядываются и машут сцепленными ладонями, затем движутся к лестнице – и, словно по щелчку невидимого тумблера, часть прожекторов гаснет, ученики освобождают вместо в центре площадки, и Эдди выбрасывает куда-то к стене под вкрадчивый шепот колдующей над пультом Бет: – Ну и по заветам предков: медленный танец! И если вы все еще не осмелились пригласить того, кого хотели – считайте это знаком. Действуйте! Мельтешащие в скудном освещении подростки дезориентируют и вгоняют в слабую панику; он с сомнением щурится на просветы между головами, едва ли не крадясь по периметру, и внезапно останавливается при виде знакомого укрытого водопадом гирлянд профиля. Словно это уже случалось – с ним и не с ним одновременно – слишком давно, в прошлой жизни, спрятанной под прозрачным куполом, полируемым заботливыми руками матери. Милосердие Сони было дозировано, как пилюли в его голубом боксе. Она позволила ему пойти на последний бал – на выпускной бал, – и он помнит, как стоял у выхода, дожидаясь конца и опасаясь увидеть ее на крыльце школы; он стоял у выхода, изредка нашариваемый лучами крутящихся софитов, наблюдал за медленно покачивающимися парочками и отчаянно давил в себе голодное желание – почти потребность – почувствовать кого-то в своих объятиях. Знал, что это невозможно – не так, как ему мечталось, – но желал все равно. Он думал, что хотел бы, чтобы это был Билл, но Билл кружился в танце с их рыженькой одноклассницей, смущался, шутил, смеялся и в кои-то веки выглядел почти счастливым. Эдди смотрел на него и пытался впитать слабый смешавшийся с потом и кожей новых ботинок запах этого счастья. Все лучше, чем ничего – по крайней мере, так он считал тогда. Сейчас же… он не был так уверен. Но сейчас же – здесь, в настоящем – он смотрит на него, пробиваясь на поверхность сквозь слои и слои и слои лет, помноженных на сожаления, и слышит голос молодого Эдди в гудящей от сенсорной перегрузки черепной коробке. Голос тихий, но настойчивый. И слова – простые и безапелляционные. К черту. Эдди толкает себя вперед – и время отмирает вместе с ним, откликаясь щемяще-тоскливым а-капелла, тающим вместе с разделяющими их ярдами. К черту. – Потанцуй со мной. По левую сторону, в самом центре зала, Гордон целомудренно приобнимает Линду и уступает ей право вести. Перед ним, за светящейся теплыми огнями завесой, Ричи неуклюже поддевает очки на переносице и хрипло усмехается, качая головой. – Ты же сказал, что не танцуешь. – Но не говорил, что не умею. Не совсем правда – не совсем ложь – в конце концов, он полтора года прожил под одной крышей с Бев, любящей пуститься в пляс под каждую третью песню из тех, что попадают в ротацию на радио; скорее, полублеф, подогретый адреналином и взболтанный страхом – не столько оттоптать ноги, сколько получить отказ. Ричи не отказывает. Только слабо кивает, позволяет приблизиться, чуть вздрагивает, когда Эдди опускает ладони на талию, затем – после паузы – устраивает свои на его плечах. Легкое натяжение ткани вынуждает Эдди шагнуть вновь; Ричи хочет, чтобы он шагнул вновь, и он не собирается спорить. Не в этот раз. Это все еще довольно скромно и в рамках приличия, но шея под воротом рубашки горит огнем – то ли от прикосновения к запретному, то ли от смущения, то ли от собственной смелости. Эдди не знает; Эдди плевать; Эдди думает: к черту, – и мажет подбородком по лацкану пиджака Ричи, там, где таится ключица, под гитарный перебор, окончательно заглушающий меланхоличную полифонию голосов. Он закрывает глаза, привыкает к теплу, запаху и чему-то неидентифицируемому, совершенно новому, жгущему грудную клетку похлеще изголодавшейся злости. I am not the only traveler who has not repaid his debt… – Как-то… мрачновато для школьного бала, – бубнит он, хмурясь, и плечо под ним потряхивает от сдавленного смеха. – Что, предпочел бы, чтобы Бэтмен врубила Heart?.. – О… боже мой, – Эдди бодает его лбом, и Ричи смеется громче, невольно усиливая хватку. Воздух с хрипом вырывается наружу, и Каспбрак сдавленно кашляет, смаргивая помутнение. – Это буквально самая отвратительная, не подходящая ни подо что композиция… – Помнится, ты не особо жаловался, пока твой член был у меня во… – И это будет стоить тебе два бакса, потому что здесь полно ушей, придурок. – Да плевать. Чего ты так взъелся? Нормальная же песня… Эдди вскидывает голову и скептически хмурится, гадая, прикалывается ли Ричи. Тот простодушно жмет плечами, но поддевает очки этим ну-разумеется-я-стебусь-жестом. – Ты вообще в курсе, о чем она? – О… том, как женщина хочет заняться с кем-то любовью?.. – О том, как женщина хочет заделать ребенка от первого встречного, потому что не может сделать этого со своим мужчиной. Отвратительно во всех отношениях. – Разве «Сонный Серебряный Доллар» – не Эльдорадо отвратительного дерьма? Черт побери, думает Эдди, закусывая губу напополам со смешком. Ричи прав, но он не собирается это признавать. А еще Ричи, кажется, все-таки окончательно прижился здесь, в этой дыре, и эта мысль делает ему странно хорошо. Что он признавать, разумеется, не собирается тоже. Вместо ответа он косится на Ричи, устремившего взгляд вдаль. Всполохи синего и золотого смешиваются на его коже, волосы слегка закручиваются у висков, лоб поблескивает от влаги. Здесь жарко – и они так близко – и Эдди спешно отводит глаза, считая до двух с половиной и стараясь не вдыхать слишком глубоко, пока его легкие не обратились пеплом. – Так… хм… как там Билл? – Неплохо. Хотя визит вышел быстрым – у меня почти сразу появилась замена… – Ричи хмыкает и подмигивает ему, плавно разворачивая их по кругу. – Вообще-то, тебе виднее. – В каком смысле? – В буквальном, Эдс. На девять часов. В зал через главный вход вплывает Стэнли, а за ним, тревожно оглядываясь в коридор, и сам Билл. Урис что-то шепчет ему на ухо – что-то, отчего тот расслабляется и тихо смеется, а после мягко, но с безошибочной решительностью берет его за руку и увлекает в танец. Стэн улыбается – они оба улыбаются с восторгом вырвавшихся из заточения людей, осознающих быстротечность момента; Эдди чувствует себя до странного некомфортно от одного факта наблюдения за ними, поэтому скользит взором по залу и чуть не давится вздохом, обнаруживая в центре кружащихся Дона и Адриана. В отличие от Стэна с Биллом – и уж тем более от них с Ричи – они не жмутся к стене и кажутся вполне себе свободными. По крайней мере Меллон. Он хохочет и почти виснет на Хагарти, и Дон хихикает тоже, но в своей фирменной сдержанной манере. Эдди замечает перешептывающихся студентов, но дальше любопытных взглядов не заходит – из-за субординации или из-за большого скопления свидетелей, судить сложно. Да и не его это дело. – Стало быть, обход коллег прошел резво, – говорит он, просто чтобы что-то сказать. Просто чтобы перестать пялиться – и не зацикливаться на ощущении больших крепких ладоней на плечах. Это невыносимо, это то самое слишком, от которого он бежит так долго, что едва ли помнит, зачем бежит в принципе. Знает только, что это его слишком, а еще знает, что нихрена оно, вообще-то, не его, и черт возьми, почему от этого так тоскливо и что вообще с ним творится? – Типа того, – откликается Ричи, придвигаясь ближе. Наверное, чисто машинально. Наверное, ощути он, как бьется пульс Эдди здесь, рядом с его большим пальцем, без омерзительно неприемлемой и совершенно несмешной шутки не обошлось бы. Наверное. Вот только Ричи делает еще полшага, и жар его кожи обдает кожу Эдди, когда их лица почти соприкасаются – щека к щеке, пугающе, маняще, пьяняще и отрезвляюще. Эдди ведет; он хочет большего – и хочет прекратить это – или застопорить время, чтобы напитаться ложной вседозволенностью, вибрирующей вдоль по позвоночнику и скручивающей пальцы ног. Ричи молчит – и это неправильно, непривычно, нехарактерно; ухватиться за окутавшую их интимность подобно смерти и полной потере контроля. Эдди не должен терять контроль. Эдди должен оставаться в своем уме. Таков план, так ведь? Он жмурится до золотых всполохов и невольно сжимает талию Ричи. – Непохоже на тебя. – А что, мечтал отделаться? То-то оно и видно… – Бип-бип, засранец. Просто… зная твою любовь к трепу, не ожидал пересечься с тобой до конца дежурства. – М-м… возможно, так оно и было бы, будь тут Бен. Эдди распахивает глаза. – Бен? – Ну да. Бенни-бой, помнишь такого? – Ричи фыркает и качает головой, сдувая упавшую на лицо прядь волос. – Уверил, что все пучком и никаких обид, а потом бросил нас на произвол судьбы и забрал все веселье… – Серьезно? – шипит Эдди – или это выдернутая из дремоты злость шипит в нем, он не уверен; огни плывут в сизом тумане, и приходится щуриться, чтобы разглядеть что-то дальше собственного носа. – Так и поехал бы с ним. – Так он и звал. Но ты помнишь, я с Нью-Йорком больше не дружу… – Зато дружишь с Беном. – Воу! – Ричи отстраняется с удивленным смешком, и злость эхом взрыкивает в ответ. – Ну да. Доброе утро, страна… – Ты… ты знаешь, что я имею в виду. – Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, Спагетти. – Не называй меня, блять, так! Рука Тозиера соскальзывает с его плеча, и они замирают – в шаге друг от друга, в шаге от завесы из гирлянд, в шаге от чего-то темного, зревшего упорно и неотвратимо так долго, что Эдди осеняет: они не смогут это остановить. Никто не сможет. I had all and then most of you, some and now none of you, надрываются усилители, и ему мучительно хочется рассмеяться. – Да что с тобой за херня? – Ричи сжимает пальцы в кулаки, разжимает, сжимает снова. Эдди в восторге. По крайней мере, не только он в дерьме. К черту. – Со мной? Ну, не знаю – это не я заладил «Бен то», «Бен это», так что, может, ты мне скажешь? – Ты… шутишь, да? За толстыми линзами очков – сомнение, тревога, свирепая уязвленность. Или это только отражение. Они оба теряются и смешиваются, балансируя на пороге неизбежности. В ползущих слева направо бегущей строкой бликах блядского диско-шара лицо Ричи – как замыленный кадр старой фотопленки, зарытой так глубоко, что ничего не должно было остаться. Вот только оно осталось. Оно смотрит на Эдди глазами всех его страхов и всех переживаний. Всего того, что он любил и ненавидел, что мечтал сохранить и от чего стремился избавиться. Это всегда был он. Он сам. – Нет. Нет, Ричи, – Эдди вытягивает губы в линию и на непослушных ногах отступает к боковой двери под вязкую гитарную коду. Треск в носовых пазухах с фантомным запахом железа заставляет его поморщиться и скрипнуть зубами. – Шутки кончились. – О, да неужели! – гнусавит Тозиер, всплескивая руками и в бессилии оглядывая танцпол. Под синеватой кожей ходят желваки, на шее пульсирует вена, и злость внутри Эдди облизывается в предвкушении. – А мне казалось, что это все – одна большая шутка! – Что – все? – Вообще все! Ты, я, эта… – Ричи невнятно жестикулирует, указывая то на себя, то на него, спотыкаясь в словах, – эта хрень, которой мы занимаемся. – О чем ты вообще говоришь?.. – Вот именно! Тут и говорить не о чем – разве не так? Эдди врастает в пол, оглушенный головокружением. Это все от недостатка кислорода. Точно – тут душно, и жарко, и пахнет потом и кожей новых ботинок, и ему – ему просто нечем дышать. – Заканчивать вечер на медленном танце – полная фигня, – провозглашает Бет в микрофон, и студенты поддерживают ее криками. – Мистер Денбро! Добро пожаловать к нам на праздник. Как насчет еще одной песни? Должно быть, Билл соглашается – зал вновь взрывается воплями, колонки сержещут очередным гитарным соло, Эдди морщится от ввинчивающейся в правый висок боли. К черту. К черту это все. Пора убираться отсюда. – Да. Да, тогда… я, пожалуй, пойду. Коридор – пустынный, яркий, холодный – помогает ему оклематься в достаточной мере, чтобы он мог задать себе пару любопытных вопросов. Например, какого хрена только что произошло. И еще – с чего он вообще взъелся на Ричи. А также – при чем тут Бен и почему его это еб-… – Ну уж нет! Ричи, выскочивший вслед за ним, взмылен и растрепан; он задыхается так, будто пробежал чертов марафон, а не пару ярдов, но в этом Эдди, в общем-то, с ним солидарен. Риторическое все ведь началось с поцелуя – так почему же закончилось так? отсекается захлопнувшейся дверью. И к лучшему. – Никуда ты не пойдешь, пока не объяснишь, что все это значит, потому что я нихера не понимаю, – Ричи решительно поддевает очки и скрещивает руки, но Эдди видит – они дрожат, и Ричи дрожит тоже, как и сам он, как свет и стены вокруг них. – Хорошо. Отлично! Потому что я тоже не понимаю, с чего ты воспылал к нему таким интересом! – К кому – к Бену? Боже… может, ну, не знаю, потому что он мой друг? – Быстро же вы сдружились. – Чувак, мы знакомы два года, что еще не так? Эдди щипает себя за бровь и старается не кричать. Действительно старается. Выходит, правда, паршиво – но на то и нужна музыка. – Вы познакомились два года назад. Это не то же самое… – А, ты же у нас мистер Хочу Все Знать, как я мог забыть, – хмыкает Ричи закатывая глаза. – Мы общались все это время – такой вариант даже не рассматривался? – Здорово общались, видимо, раз ты даже не приехал на его свадьбу. – На то были причины. Я не мог… ты… ты знаешь. Внезапная тишина ощущается как нырок в ледяную воду. Эдди сглатывает едкую вину и закусывает щеку. – О чем же вы говорили, раз Бен не знает? – Это… – Ричи запинается и отводит взгляд, мотая головой, – не важно. Я все равно не смогу ответить. – Почему? – Потому что это не мой секрет! – взрывается он, делая шаг вперед и тут же останавливая себя. – Потому что об этом должен рассказать Бен, и если – если он не соизволил поделиться, у меня тем более нет на это права! Ты сам толкал эту речь за долбанной индейкой, и я… я помню, каково это – не иметь выбора! Раскрасневшийся и разъяренный Ричи каким-то образом сбивает градус его собственного гнева, и Эдди закрывает лицо, надавливая на веки в попытке утихомирить бурю, выворачивающую наизнанку. – Ты… ты хоть понимаешь, как тяжело на тебя злиться, когда ты весь такой охуенный друг? – Да какого черта тебе вообще на меня злиться?! – Потому что я думал, что между вами… что-то! Что-то… – он указывает на них обоих, повторяя недавний жест Тозиера, и стонет от отчаяния, – что-то типа того. Рот Ричи распахивается, но сам он молчит – только осоловело пялится и периодически моргает. Эдди почти слышит, как в его голове вертятся шестеренки, а затем тот вдруг издает странный звук, напоминающий истерический смешок, и сипит: – Между мной и Беном? – Ну да… не смей ржать! – Каспбрак стонет снова, потому что Ричи все равно начинает смеяться, и какой же он все-таки говнюк. – А что я должен был думать?! Вы буквально открыто флиртовали… – Эдс, ради всего святого… Бенни-бой, разумеется, горяч, но это всем известный факт! И нет ничего более гетеросексуального, чем два мужика, публично клянущихся друг другу в вечной любви. Особенно, когда один из них женат. – Вот именно! Он женат, и я думал – боже, я думал, что… черт! – Эдди тянет себя за волосы и отворачивается к стене. Ему, вообще-то, должно стать легче, ведь как минимум честь Бев не пострадала, но осознание собственного идиотизма распаляет лишь сильнее. – Вы же – вы же все время проводите вместе… – Ага. Прямо как ты и Билл. Он останавливается и таращится на Ричи как на пришельца. Тот выпрямляется, явно готовясь обороняться, и вот это – вот это уже смешно. – Ты в своем уме? Мы с Биллом гребаные лучшие друзья с детства! – Одно другому не мешает. – Не мешает чему? Иисусе, да мы пиздюками бегали голышом по его сраному двору… – Еще лучше. – Чтоб тебя, это – это было сто лет назад! Сейчас я бы и не – я даже не думаю о нем… в таком ключе, кретин… Он успевает закусить злосчастное больше до того, как оно вырывается наружу, и от него вдруг становится горько во рту. – Так это я кретин! Хочешь сказать, нельзя быть влюбленным в лучшего друга детства? – Хочешь сказать, нельзя быть влюбленным в женатого мужчину?! Тишина набухает, взрывается, заливается в уши жидким парафином. Эдди снова ведет; откуда-то издалека, из совсем другого мира, полного чужой беззаботной радости, голос Бет уговаривает мистера Денбро позволить поставить точно-точно последнюю песню – а следом крики толпы тонут в бодром ритмичном вступлении. Ричи таращится неотрывно и не моргая, так, словно от этого зависит его жизнь. Эдди отвечает тем же – наверное – должно быть; коридор кружится перед глазами, галстук душит, непослушные пальцы не хотят справляться с узлом, рубашка липнет к спине, и в треске флуоресцента слышится шепчущее стой-стой-стой-стой. Он откашливается и шатко переступает с ноги на ногу. – Значит, ты не влюблен в Бена? – Нет, – Ричи шмыгает и опускает лицо, зыркая на него исподлобья. – А ты и Билл?.. Эдди мотает головой. Ричи кивает, пряча руки в карманы брюк. – Хорошо. – Хорошо. – Отлично. – Супер. – Блеск! В этом звенящем молчании есть еще кое-что – кое-что, таившееся в вычерченных синим светом чертах и плескавшееся в чаше с кислым пуншем. Кое-что, о чем они оба знали с самого начала – а если и не знали, то знают сейчас. Ричи продолжает смотреть – твердо, пронзительно, до россыпи горячих мурашек в пояснице. На Эдди уже смотрели так прежде – безымянные люди в безымянных барах, становившихся перевалочными пунктами между номером в портлендском мотеле и задним сидением девятичасового грейхаунда. Эдди знает этот взгляд, и все же… все же он никогда не ощущался так. – Мы… – он скашливает в кулак, пытаясь взять под контроль сердцебиение, – мы не станем делать ничего… такого в школе. – Ну разумеется, – фыркает Ричи, запрокидывая голову. Эдди жмурится, чтобы не пялиться на его шею, – само благоразумие… – Ну, хоть у одного из нас двоих должна быть совесть. – Я не говорил, что собираюсь осквернять этот гребаный храм науки. Раз уж на то пошло, из нас двоих на это пошел бы не я. Все случается, все случается, все случается вновь, гремит из-за двери в зал, но Эдди едва ли слышит. Ричи – ближе, чем прежде – белый, как полотно, фальшиво-отстраненный, холодный, неестественно сжавшийся в преддверии то ли удара, то ли атаки. Эдди и сам не представляет, чего ждать – ни от себя, ни от него, ни от них обоих, – но видит за всей этой шелухой настоящее. Обиду, страх, уязвимость. Злость. – Ты, блять, что, обвиняешь меня в лицемерии? – Заметь – не я это сказал. – Да какого хера?! – Ты… – Ричи пошатывается, хоть и стоит на месте, подается вперед, снижает голос до шипения, бьет по всем рецепторам сразу – пунш, одеколон, пот, жар кожи, лихорадочный блеск в глазах, шорох ткани. С пугающей, парализующей ясностью Эдди понимает – вот оно. – Ты поцеловал меня за блядскими кулисами… – Я не хотел этого! Слова отскакивают от зубов без запинки, рефлекторно, до того, как он успевает их осмыслить. Плевать. Не ложь же, вроде – чистая правда, раз уж на то пошло, – но правда неуютная, колючая, умоляющая вернуться в агрегатное состояние неозвученности. Ричи белеет сильнее – будто это в принципе возможно – и разгибается прежде, чем Эдди сбрасывает с себя ступор. – Прекрасно. Рад, что мы сверили часы… Язык подводит его, и на короткое мгновение он оступается, с силой прижимая подушечку большого пальца к пространству между бровей, но затем все возвращается к норме. Черты лица складываются в маску безучастности, линии на лбу становятся глубже, яркий свет накидывает пару лет сверху. Эдди едва узнает его. Особенно, когда Ричи заговаривает снова: – Я вызову такси. Буду ждать… у этой вашей дебильной статуи Баньяна, – он решительно огибает Каспбрака, хотя ссутуленные плечи выдают всю свалившуюся на них усталость. Это не должно отзываться в нем так – и все же… Флуоресцент трещит свое останови-останови-останови-останови, пока гул крови не скрадывает его шепот. – Нам… нужно сдать посты! Гениально, придурок. Ричи хмыкает, притормаживая у поворота и оглядываясь с едкой усмешкой на губах. – Придумай что-нибудь. В этом ты спец. А меня и так никто не хватится. Коридор – холодный, ослепительно яркий и теперь пустой – удлиняется в бесконечность, сужается, стискивает черепную коробку. Эдди снова один – наедине с собой – и это худшая из возможных компаний. Думать о том, как отвертеться перед Биллом, хочется меньше всего; думать вообще не хочется, особенно когда досада скребется там, в этой самой коробке, аккурат по центру лба, а с ней и сраная злость, потревоженная идиотским ощущением брошенности и иррациональной тоски. К черту. И еще – какого черта? Он шумно вдыхает через нос и устремляется к выходу, заскакивая в кабинет за курткой и уже на лестнице вздрагивая от взрыва шума, топота, голосов и едва различимой музыки. У него совсем мало времени. – Бев! – зовет Эдди, влетая в последний коридор, поскальзываясь на повороте и отфыркиваясь от первых подступов одышки. – Бев! – Да здесь я! Марш оказывается позади, восседающая на придвинутом к стене между рядами шкафчиков стуле, как в хреновом массажном кресле. На секунду Эдди даже испытывает зависть – по крайней мере, кто-то избежал насилия над всеми органами чувств. – Мне нужна твоя помощь… я… – Тише – эй, милый, – она спешно откладывает книгу и поднимается, с беспокойством касаясь его локтя, – не спеши… в чем дело? Эдди считает до двух с половиной, силясь восстановить неубедительное подобие ясности, зацепиться за что-нибудь, за что угодно; перед внутренним взором рисуется удаляющаяся в выбеленную бесконечность растрепанная макушка, за ребрами печет, ядовито шипит, зудит до тесноты в собственной коже. Дерьмо. Но лучше, чем ничего. – Отмажь меня перед Биллом. Если он спросит, куда я делся, просто – не знаю – скажи, что я вынужден был – что мне пришлось – нет, что меня сбила машина… – Машина. В школе. – Да плевать, просто – просто… мне нужно уйти. Прямо сейчас. С пролёта раздаются раскаты приближающегося нестройного смеха. Бев смеряет его долгим изучающим взглядом. Затем оборачивается через плечо – все к той же бесконечности коридора, сигналящей оранжевым выход над черным провалом портала в ночь. Смотрит на Эдди снова. Явно собирается заговорить – и сдерживает себя, поджимая губы. Эдди сомневается, что мог бы любить ее сильнее. – Ладно. Беги, – она легонько хлопает его по лопатке, подталкивая прочь и окликая раньше, чем он успевает перейти на трусцу, – только я хотела… На секунду во всем облике Беверли проступает странная робость, почти пригвождающая Эдди к месту. Он хватается за холодное железо ближайшей дверцы, заземляясь и унимая дрожь нетерпения. Знает, что останется, если она попросит. Мысленно умоляет не просить. Закусывает щеку до боли. Потом Беверли улыбается. Не слишком широко и как будто даже печально, но с неизменным теплом, преображающим все лицо. – Неважно. В другой раз. – Уверена? – уточняет он, невольно оглядываясь на сгущающийся поток проносящихся мимо студентов. Парочка прошмыгивает между ними, хихикая и роняя сбивчивое здрас-с-сьте по дороге к своим шкафчикам. Марш лукаво щурится и возвращается к стулу за книгой. – Давай-давай, чеши отсюда. У меня тут час-пик намечается. Она треплет его по руке и выглядит удручающе довольной. Эдди не хочет знать, почему. Эдди не хочет думать. Эдди отступает и, лавируя в толпе, нацеливается на тускло горящий оранжевым маяк крошечного табло. На улице чертовски свежо – что, в принципе, неудивительно для второй половины декабря, – и знатно пробрасывает острым снегом, но он едва ли обращает внимание. Чуть не поскользнувшись на последней ступеньке, Эдди запахивает куртку, горбится и смешивается с вывалившими во двор учениками, пробираясь к выходу с парковки. Ему кажется, что от него вот-вот повалит пар, и что он похож на улизнувшего с места преступления вора, и что он окончательно ебнулся, Иисусе, что он вообще творит; это злит, и подталкивает в спину, и зудит в натертых гребаными парадными ботинками ступнях. И все же, вывернув к площади и завидев взрезающие мрак аварийные огни желтого авто у подножья подбоченившейся статуи, Эдди замирает и сжимает руки в карманах куртки в кулаки. Наверное, вот он – тот самый миг, когда все еще может сложиться иначе. Когда у кого-то из них есть шанс сдать назад, чтобы позже они оба сделали вид, будто ничего не произошло. Зарыть топор, зарыть сраную статую целиком, и эту школу, и Дерри вместе с ней. Такси все еще здесь. Мотор негромко тарахтит в тишине дремлющего города, дым из выхлопной трубы тает в воздухе. Фары призывно мигают, забрызгивая обледенелый асфальт багрово-рыжим. Эдди шагает вперед – раз, другой, не отрывая взгляда от машины, с каждой секундой удаляясь от весело гудящего улья, с каждой секундой бросая негласный вызов, с каждой секундой пугаясь его все больше и переставляя ноги все быстрее. Что-то неоформившееся, но неприятно ерзающее на задворках сознания вызывает у него тошноту. Возможно, злость. Или страх. Или азарт. К черту. Уже взявшись за ручку дверцы, Эдди понимает, что до жилища Ричи не больше пары кварталов. Поэтому – или по бог знает какой еще причине – он, плюхнувшись на заднее сидение и схватившись за ремень безопасности, называет свой адрес. Открывший было рот Ричи замирает и поворачивается к нему так резко, что очки съезжают на кончик носа. Эдди смотрит в ответ, и ему почему-то страшно, но он может – он пытается с этим работать. Он хочет знать, есть ли там то, что вытолкнуло их из зала, отхлестало холодом коридора, зацепило, натянулось, накалилось и оглушило вонью вольфрама, а после загнало в этот тесный темный пропахший хот-догами салон. Хочет знать, печет ли у Ричи тоже там, где у Эдди годами ничто не подавало признаков жизни. И он находит. Глубоко за толстыми линзами, в безднах широких из-за дерьмового освещения зрачков, под налетом мимолетного замешательства и растерянности, оно – вызревшее, пугающее, непостижимое, привлекательно-отталкивающее, прекрасное в своей неправильности. Эдди бы и рад отвернуться, да не получается – ни на тактичное покашливание таксиста, ни после того, как тот заводит мотор; пялится, как зачарованный, и забывает дышать до тех самых пор, пока Ричи, поджав губы, не подается назад, приклеиваясь к спинке кресла и утыкаясь в окно. Перед Эдди – пошарканная обивка подголовника переднего сидения; в голове шум, настолько плотный, что он начинает сомневаться, справился ли со своей ролью хранителя грааля с пуншем. Но потом до него доходит. Не сразу – машина успевает свернуть с Центральной на Главную и проделать половину пути, когда невнятное жужжание, щекотавшее рецепторы, обретает форму. Они действительно здесь. Они действительно делают это, потому что решили – или решил он? И так ли хотел этого сам Ричи, или он просто не оставил ему выбора? Или он внушил ему этот выбор – внушил идею отсутствия выхода – так же, как три чертовых декады ее внушали ему, заставляя искренне верить в то, что он едва ли достоин большего, что достоин именно этого, нездорового, неправильного, не нормального – зато его? Неужели он стал ею? Глаза Эдди расширяются от ужаса. Он оборачивается к Ричи – и дергается, когда тот хлопает дверью, выйдя из машины. Дом – темный, стылый и неприветливый – угрожающе таращится на них провалами окон. Эдди таращится в ответ, и тяжесть в груди нарастает с каждой секундой медленно удаляющегося шипения шин. Он уже чувствовал себя так. Чувствовал, будто не может надышаться перед тем, как войти – вернуться – в то единственное место, где его всегда ждут. Даже – и тем более – когда ждать стало некому. Но он привык, как привыкает к любой другой рутине, стерпелся с въевшимся в пружинистые доски старого паркета онемением, с пылью покрывшим стены одиночеством, с голосами, зовущими во сне и на границе пробуждения. Страх остался – вряд ли он однажды покинет его полностью; но никогда прежде ему не было страшно так, как теперь, с Ричи, стоящим на крыльце и нетерпеливо притоптывающим ногой. Страх вроде того, что он испытывал после случившегося с Джорджи, расставаясь с Биллом по дороге из школы у развилки и наблюдая за угловатой фигуркой на прихрамывающем велосипеде, пока та не скрывалась из виду. Страх из тех, что смыкался вокруг горла, когда он сжимал в объятиях изнуренную кошмарами рыдающую Бев на диване в гостиной. Страх без имени и четкого силуэта, страх за кого-то другого, затмевающий страх за самого себя. – Что? Не тот дом? – Ричи шмыгает носом, угрюмо сутулится, зарывается в воротник, скрываясь от набирающей обороты метели. – Пошевеливайся там. Не май месяц все-таки. Он настроен решительно, но Эдди все еще не уверен, чья это решительность. Хотя это, кажется, не имеет значения. Не для Ричи уж точно. Каспбрак тихо кашляет в кулак, лезет за ключами и подходит к двери. Щелчок замка срабатывает как затвор, пронзая их обоих. А затем Ричи переступает порог. Эдди, кажется, впервые смотрит на свое жилище со стороны. Его цитадель и его тюрьма, стены и потолок, запечатывающий деревянную коробку, в которой он провел большую часть отпущенного ему времени и из которой так мечтал вырваться на свободу. Не вырвался. Да и свободы никакой нет – так, сказка, придуманная, чтобы дети мечтали скорее стать взрослыми и соскочить с родительского хребта. Но это, конечно, не его история. Ричи замирает посреди коридора, озираясь и щурясь в темноту комнат. Лампа над ним подсвечивает кучерявые от растаявшей измороси волосы, тень от очков съедает нижнюю часть челюсти. В куртке и носках он выглядит до смешного нелепо, но Эдди не смеется. Эдди вообще не знает, что делать. Не знает, чего хочет Ричи – и не знает, должен ли спросить. Надо бы, наверное, но язык присох к нёбу. Навертевшись головой, Тозиер долго смотрит на него – такого же замершего у двери, разутого и забывшего о верхней одежде. Тоже не смеется. – Хочешь… чаю? – выплевывает Эдди, тут же прикусывая щеку, потому что – какой, нахрен, чай, он его вообще не пьет, и что может быть тупее, если они оба знают, зачем здесь оказались? То есть, должны знать. Оба. Так ведь? – Ага, – фыркает Ричи, вжикая молнией куртки, – проведешь румтур, потом полистаем детский фотоальбом и устроим пижамную вечеринку – я ничего не упустил? Приехали. – Ты… хоть иногда, хоть один гребаный раз можешь быть серьезен? – Эдди скрипит зубами, и знакомое рычание в груди отдает вибрацией в горле. Это хорошо. С этим он хоть как-то сработался. – Серьезен для чего, Эдди? Ты реально привел меня сюда, чтобы разговаривать? Его взгляд темный и тяжелый. У Эдди тянет внизу живота, и это отнюдь не возбуждение. Не только оно. – А для чего, по-твоему? И разве я тащил тебя силой? Это пограничный контрольный пункт, последний рубеж, точка невозврата. Ричи все еще ближе к двери, чем к лестнице на второй этаж. Волосы все еще вьются от влаги. Куртка все еще на нем. Он скидывает ее одним широким движением плеч и швыряет в направлении кресла в гостиной. Судя по звону ключей в кармане, не попадает. Не то чтобы это волновало хоть кого-то из них. – Где твоя спальня? Эдди опускает веки. Мерцающий в темноте рельефный контур лица Ричи как пытка, как раскаленное клеймо – алое, горячее, прожигающее сетчатку и плавящее мозг. Он медленно стягивает куртку и оставляет ее на тумбе. Открывает глаза. Кивает наверх. Подъем напоминает восхождение на эшафот. Скрип половиц слишком громкий для звенящей тишины; кроме него – зияющее ничто, и стук сердца в ушах заглушает их шаги. За две ступени до второго этажа Тозиер останавливается, и Эдди кажется, что он передумал. Наверное, так было бы лучше – для него, для них обоих; наверное, так было бы правильно, и ему даже не обидно из-за того, что он сам оказался слишком слаб для этого. Но потом он смотрит на Ричи – на его напряженные губы и трепещущие крылья носа, на вздувшуюся вену на лбу и вспарывающую отсветы коридорной лампы линию челюсти. На то, как его потряхивает от ярости, бликующей в стеклах очков. И рубеж пройден. Они вваливаются в комнату, стукаясь зубами и нетерпеливо дергая пуговицы рубашек друг друга. Треск ткани теряется в смешавшемся сбитом дыхании, прикосновения холодных пальцев к горячей коже – те же электрические разряды, и Эдди дрожит, дрожит от дрожи Ричи, от злости, от чего-то пугающего и слишком большого для его тела. Он поднимает руки – майка летит в сторону окна; пряжка ремня с громким дзынь отскакивает от тазобедренной кости, но ему плевать. К черту, к черту это все – его, Ричи, то, что происходит между ними – сейчас, вчера и вообще. Гори оно огнем. Дыхание Ричи шпарящее и сладковатое, на вкус как пунш и недокуренная сигарета. Эдди морщится – не потому что противно, но потому что неправильно, – и целует глубже, настойчивее, до стона, прокатывающегося по одному горлу и проваливающегося в другое. Изножье кровати неприятно упирается в ступни; он пристраивается на бедрах Ричи, тянет того за волосы, побуждая запрокинуть голову, сипло выдыхает в обветренные губы. Очки упираются в бровь, и Эдди тянется, чтобы снять их, но Ричи останавливает его – останавливает, как и всегда, хватая за запястье и тут же прижимаясь к нему поцелуем. Влажные вихры щекочут грудь. Эдди осоловело моргает, ощущая, как собственный пульс бьется об обветренное и мокрое, как комната плывет перед глазами и ускользает, ускользает, ускользает, не оставляя ничего, кроме этого неправильного, злого, искреннего до ноющей боли. Если бы он умер прямо сейчас, это стало бы его лимбом. – Стой… стой, – он задыхается в темную макушку, обнимая Ричи за плечи, пока они движутся в едином рваном темпе. На них нет ничего, кроме боксеров, и Эдди думает, что мог бы кончить прямо так, но он не хочет этого, не сегодня, сегодня нельзя, но почему?.. Ричи вскидывает голову; взгляд – мутный, голодный, все еще слишком тяжелый, чтобы выносить его дольше необходимого. Эдди жмурится, невольно впиваясь ногтями в загривок. – Что-то не так? – Нет, я… черт, – он стонет и целует Ричи снова – потому что не может не, потому что должен, сегодня должен, но почему… – дерьмо… у меня… нет презервативов. – Серьезно? – Тозиер бодает его лбом в ключицу, поправляя очки. Эдди бы рассмеялся, но не сегодня, точно не сегодня. – А похоже, что я прикалываюсь? Я обычно не вожу сюда… гостей. Терпеть невыносимо, но Эдди смотрит – высматривает, сам не зная, что, и, вроде как, находит. Что-то меркнет в глубине расширившихся зрачков, а затем что-то иное вспыхивает, а затем Ричи откашливается и отводит взгляд. – Ну… хм. Кажется, у нас цейтнот? Хватка на талии усиливается, как если бы он опасался, что Эдди может свалиться. Каспбрак запрокидывает голову и гортанно хрипит в потолок. – Я чист. Если что. Есть справки и… – Не надо, верю. – Ричи издает непонятный звук – то ли хмыкает, то ли шмыгает носом – и ерзает на скомканном покрывале. – Я тоже, наверное. – Наверное?! Какого хрена это значит? Ты к гадалке ходил? – Что? Нет, я – окей, не «наверное», я проверялся, просто… это было давно. – Когда? – сердитое сопение вместо ответа ему совсем не нравится, и Эдди обхватывает его скулы, заставляя поднять лицо. – Когда, Ричи? Тот скалится и вырывается, но сам руки не убирает. Наоборот, цепляется крепче, выдает себя с потрохами, однако Эдди плевать; Эдди все еще зол – может, даже чуть сильнее, чем раньше, – но ему тоже страшно отстраняться. Вот только почему?.. Ричи на мгновение поджимает губы. В глазах сверкает вызов. – Когда ты проверялся в последний раз? Дерьмо. Лучше бы Ричи не знать об этом. Обо всем. О Плане, о первом его нарушении, о гримасе медсестры в клинике Дерри, о провальных последних портлендских каникулах, о гребаных Heart в гостиничном телеке. О том, в чем стыдно признаваться даже себе. – Приемлемое количество месяцев назад, – Эдди фыркает, рефлекторно ерзает, чуть не прикусывает язык от того, как обтянутый тонкой тканью член Ричи проскальзывает меж ягодиц, и вот же срань, они ведь по всем законам уже давно должны были растрепать все свое возбуждение, какого хера? – И вообще, я… у меня никогда ничего не было. А ты так и не ответил! – Я сказал, что все отлично! Какая разница? Каспбрак повторяет движение, но по-другому – с нажимом, так, что у Ричи трепещут ресницы. Красиво. – Ладно, ох, блядский боже… не знаю, может… пару лет назад? – Пару ле-… серьезно?! А потом ты, типа, решил забить на все с этим своим йоло? – А потом мне, типа, было не за чем. Потому что я, типа, спал с одним партнером. Который сказал, что чист и всегда был. И что у него есть справки. Вызов сменяется злобой, хотя то самое иное все еще там, за толстыми линзами. Темнота спальни не скрывает густой румянец, карабкающийся по щекам Ричи, но он продолжает таращиться – исподлобья, осуждающе, надломленно и обреченно, со смирением и надеждой, вычерченными в изломе бровей. Обнаженный в прямом и переносном смыслах, открытый настолько, что больно смотреть. И Эдди больно. Так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть; так, что щиплет где-то в носоглотке и чешется в уголках глаз, так, что ни единой мысли – все подпаленными ужами расползлись в стороны от яркого света, пришпиливающего глаза к глазам, тело к телу, иное к иному. Потому что Ричи больно тоже – он видит, видит уже какое-то время, но теперь – отчетливее, яснее; и боль эта не свежая – так, потревоженная, может, но привычная, посеянная в складки на лбу, проросшая редкой сединой на висках; боль старая, заскорузлая, твердая, как броня, ставшая слишком тяжелой. Ненадолго – скоро силы появятся вновь, но в этот момент откровенности Эдди прозревает и болит в ответ. Он думает: это не цейтнот. Это цугцванг. Он подается вперед и жарко сцеловывает боль с обветренных губ. Боль смешивается с гневом – и не различить уже, где что, где чье, да и нет в этом смысла. Весь смысл сосредотачивается в нервных окончаниях там, где они касаются друг друга, где жарко дышат во влажную кожу, где грубо вплетаются пальцами в волосы, где замаливают укусы новыми поцелуями. Эдди отрывается только раз – лезет в тумбочку за смазкой, ждет колкости от Ричи, не дожидается – и так знает, что не дождался бы, на нее кредит смысла не распространяется. Ричи молчит, так уперто, нехарактерно, неправильно; неправильно вообще все, и их вообще не должно быть здесь, и это не ложь – но и не правда. Нечто между. Или ничего из этого. Эдди не задается вопросами, и, наверное, поэтому ответы находят его сами. В худший из возможных моментов, когда он плавится, разваливаясь в надежных, неуместно бережных объятиях, от того, какой Ричи горячий – под ним, вокруг, внутри него; когда весь мир сужается до изножья кровати, ноющих от неудобной позы коленей, тихих недожеванных стонов; когда боли и гнева становится так много, что они схлопываются, оставляя после себя вакуум и монотонный нарастающий звон в ушах. Тогда он понимает. Это – то, что происходит между ними – сейчас, вчера и вообще – всегда ощущалось неправильно, не потому что повторялось снова и снова, но потому что он брал альтернативу за эталон. Вот только эта альтернатива никогда не делала Эдди счастливым. Гребаный План, портлендские каникулы, встречи с безымянными людьми в безымянных барах, минутное отвлечение с паршивым послевкусием бесцельности – все это не приносило ничего, кроме жалкого подобия удовлетворенности и опустошения. Он и был пуст – пуст и голоден, – и ненавидел эту пустоту, и довольствовался сомнительными попытками заполнить ее хоть чем-то; но попытки никогда не смотрели на него так, будто он действительно что-то значит, не касались так, будто он значит гораздо больше. Попытки не сидели с ним под одним одеялом на промерзлом балконе, не крали гостевые кружки, не платили штрафы за похабные шутки, не заставляли его смеяться. Это Ричи – Ричи тот, кто делал с ним это, подспудно становясь тем, к кому хотелось возвращаться. Ричи давал ему то, в чем он нуждался, даже не подозревая об этом. Ричи не был никем и не был кем-то. Ричи был Ричи – и поэтому это значило что-то. Значило всё. Он задыхается с особо глубоким толчком; Ричи чуть приподнимает его за бедра, меняет угол, стискивает зубы; линия Челюсти проступает под блестящей кожей, и Эдди задыхается, задыхается, задыхается вновь. Самый страшный ответ – ответ на все его недавние почему – обрушивается одновременно со сладкой судорогой, прошивающий позвоночник, побуждающей двигаться еще, отчаяннее, сбивчивее, быстрее. Он отрешенно, полу-рассеянно наблюдает за ритмично подрагивающими завитками влажных волос прямо перед собой и медленно впадает в кататонию от неизбежного осознания: это их последний, на самом деле последний раз. Но не эта мысль скручивает все внутренности Эдди в тугой неприятно пульсирующий узел, а та, что ей предшествует. Та, что приводит к ней как к единственно возможному следствию. О боже, думает он, глядя на свалившийся на лоб Ричи подпрыгивающий завиток. Я должен любить его. Я буду любить его. Словно почувствовав этот взгляд, Ричи вскидывается и проводит языком по пересохшим губам. Изучает его лицо, чуть замедляется, хмурится с плохо скрываемым беспокойством. – Что такое? О боже. Звон в ушах превращается в протяжный вой. Эдди проглатывает его отзвук, рвущийся изнутри, зажмуривается, качает головой, бессловесно хрипит в крошечное пространство между ними, и когда Ричи почти останавливается окончательно, смыкает руки за его шеей, прижимается губами к соленому лбу, зарывается носом в темную шевелюру и запрещает себе открывать глаза до самого конца. Ричи стонет где-то на уровне яремной впадины – вымученно, ошарашенно, разбито – и толкается снова. Большие горячие ладони скользят по пояснице Эдди, добираются до лопаток, туда и обратно. В этом нет логики и закономерности – но есть смысл. Всегда был. Потому что это Ричи. Ричи обнимает его, сипло выдыхает имя Эдди в плечо, целует – туда же, куда в прошлый, предпоследний их раз, после той дурацкой фразы о веснушках. Эдди отпускает себя и выгибается, перебирая влажные вихры на загривке Ричи. Под сомкнутыми веками танцуют звезды. Он заземлен. Он уничтожен. Все заканчивается так же молчаливо, как и начинается. Они сидят, не меняя позы, еще какое-то время, слегка покачиваясь, остывая и приходя в себя. Эдди сыро и липко; в любой другой ситуации он поспешил бы смыть с себя произошедшее, избавиться от запаха чужой кожи на своей, обрести целостность и двинуться дальше. Но это не другая ситуация. Это Ричи. Грудь Ричи вздымается медленнее и ровнее с каждой секундой, неумолимо приближающей их к развязке. Эдди не хочет ее знать. Эдди не думает, что на этот раз ему удастся собрать куски того, что было им, в кучу, без прорех и неровных стыков. Не думает, что сможет куда-то там двинуться. Не когда он трезв настолько, что каждый звук и шорох высекается на стенах склепа памяти. Легкие сжимаются от чего-то, до ужаса напоминающего подступающие рыдания, и он слепо утыкается в висок Ричи, мысленно умоляя его ничего не говорить, в тайне надеясь, что он скажет хоть что-то. Ричи не говорит. Только проводит своей сухой горячей ладонью по его холодной уже спине, не отрывая голову от плеча, невесомо припадает губами к ключице – словно украдкой, так, чтобы он не заметил. Эдди замечает. Конечно, замечает. В конце концов, когда удушье становится нестерпимым, а глаза саднит так, будто в них сыпанули перцу, он делает то, чего не делал прежде; то, что делал всегда, но не с Ричи – неловко соскребает себя с утомленно ссутуленного тела и позорно сбегает в ванную. Там, под горячими струями, стирающими все то, что он так хотел бы сохранить, Эдди позволяет всхлипу вырваться наружу и растаять в шуме воды, осесть конденсатом на мутной кафельной плитке, стечь вместе с каплями прямо вниз, вниз, вниз, до бортика ванной и дальше, исчезнуть под одеревеневшими из-за покалывания стопами. Безбожно мало – все, что он может себе позволить. Потом долго и докрасна растирает лицо полотенцем, считает до двух с половиной – всего пара подходов, один черт нихрена не помогает, потому что он не лгал себе сегодня, но только сегодня он себе и не лгал. Напяливает оставленные в корзине для белья пижамные штаны, шлепает влажными ступнями к двери, минует зеркало, порывисто отворачивается, боясь ненароком поймать отражение. Холод и тишина коридора возвращают его на пару часов назад, и Эдди вздрагивает, ежится, щипает переносицу. По крайней мере здесь темно. Хорошо, что здесь темно. И в спальне тоже. Тем не менее, темнота не мешает ему разглядеть замерший в скрюченном положении силуэт. Ричи выпрямляется. В рубашке, частично застегнутой со скосом на одну пуговицу, и брюках, болтающихся на уровне колен, он выглядит комично. Но Эдди не смеется. Опять. – И что это? Ричи смотрит на себя тоже – так, будто впервые видит. Открывает рот. Закрывает. – Э-э… штаны? – Штаны я заметил, – Эдди переступает с ноги на ногу в поисках опоры. – Почему они на тебе? – А где им еще быть? – Там, откуда ты их подобрал, пока я уходил. – Предлагаешь скакать домой полуголым? Тишина наваливается на обоих. Там, за ней, единственный звук – монотонный, нарастающий и убывающий, скрип иглы о пустую виниловую пластинку при регулировке тона. Эдди зыркает в окно, ныряет в белый шум, мельтешащий на фоне черного неба, невольно ежится, дергая за края переброшенного через шею полотенца. – Предлагаю остаться и переждать вьюгу. – Э… ну нет уж. Спасибо, конечно, – кряхтит Ричи, торопливо наклоняясь и хватаясь за ремень, – но я, пожалуй, все же отчалю. – Тебе что, приспичило? Там же пиздец! – А здесь нет? Дерьмо. Звон в ушах возвращается. Ощущается как пощечина – жгучая, с отдачей в затылок, ослепляющая. Эдди понятия не имеет, что на это ответить – знает только, что ответить нужно, – но не успевает даже рта раскрыть: Ричи вскидывается и нелепо взмахивает руками, приседая в попытке удержать брюки на бедрах. – Слушай, без обид – я просто не понимаю, зачем тебе все это. Зачем я должен оставаться, если, очевидно, ты хочешь – или захочешь, – чтобы мы замяли это, как и всегда. Так будет проще для нас обоих, или только для меня – в любом случае, просто… лучше убраться отсюда. К черту. Голос оживает – нехотя и с хрустом; Эдди влажно щелкает языком и вытягивается в струну, чувствуя, как ногти впиваются в мягкую кожу ладоней. – С чего ты взял, что… – Да брось, скажи еще, что я неправ! – Фыркнув, Ричи забывает о штанах и разгибается, стараясь смотреть сверху вниз. Получается паршиво, учитывая расстояние между ними в половину комнаты и кровать. – Я и так нихера тебя не понимаю. Говоришь об одно- двух- хуй-знает-скольки-разовых акциях, затем о том, что не водишь сюда гостей, но приводишь меня – меня из всех людей, ради всего святого, зачем? Кому ты пытаешь сделать хуже? Это какой-то особый вид мазохизма? Тот же, что заставляет тебя работать в школе, которую ты терпеть не можешь? И жить в городе, который ненавидишь? Почему… – Потому что я не ненавижу ничего из этого, ясно?! Ричи замирает – то ли от неожиданности, то ли в растерянности, может, теряя мысль, – и хлопает раздробленными линзами съехавших очков глазами. Брюки сползают до щиколоток с невнятным лязганьем пряжки ремня. – Я… не ненавижу. Ни школу, ни город, ни тебя – тем более не тебя – я бы не смог, даже если бы… – Эдди задыхается, гневно, испуганно и немного истерично, пораженный собственным откровением, боясь упустить его и выплевывая слова без пауз, пока легкие вновь скручиваются в недавнем задавленном спазме. – Не ненавижу, нет. Думаю, что ненавижу, потому что так легче обмануться, поверить, будто избавление принесет свободу, будто эта свобода вообще существует… Вот только это не так, это все брехня. Оно уходит, и оправданий для того, чтобы продолжать быть таким никчемным, трусливым, слабым собой, не остается – я знаю, я уже проходил через это, – но все равно продолжаю, потому что я и есть никчемный, слабый, трусливый, и в этом некого винить – виноват всегда только один человек, и от него не избавиться, его не заткнуть и не выставить за дверь, и вся эта ненависть направлена только на него, и я… я просто не знаю, как, блять, жить с ней. В носу свербит так, что он не может закончить, и очередной вздох позорно напоминает всхлип. Ричи машинально подается вперед; Эдди не видит его лица из-за мутной пелены, поэтому отворачивается, выставляя руку и низко опуская лицо. – Не надо. Стой. – Эдди… – Стой, блять, на месте! Ненавижу, когда кто-то видит, как я… Говорить не выходит. Он шатко выдыхает, считает до двух с половиной, силится вдохнуть снова – воздух встает в трахее, запинается о горький ком, царапает мягкое нёбо. – Правда ненавидишь, или это тоже брехня? Ричи совсем близко – не дальше пары футов – и Эдди бы разозлиться, но вместо этого он усмехается, а потом уже не может сдерживать себя. Рубашка Тозиера пахнет долгим вечером и неправильным решениями, но Эдди ни за что не променял бы это на что-то другое. В детстве его слезы видели только мама и Билл, и если Соня душила своим ласковым беспокойством, то Денбро выражал заботу через неловкие похлопывания по спине. Майк тоже заставал Эдди плачущим – в последний раз каких-то пять лет назад; объятия Хэнлона ощущались как тяжелое стеганое одеяло, впитывающее все, что Эдди готов был дать. Ричи обнимает похоже – и совсем иначе. Большие горячие ладони ложатся под лопатками, медленно перемещаются выше, а после Эдди перестает понимать, где они кончаются и где начинаются, где кончается он сам и где начинается Ричи. Под мокрой щекой Эдди такая же мокрая ткань, у виска такое же сбитое дыхание, и еще это фантомное случайное скольжение губ по ушной раковине – всего на мгновение, ровно перед тем, как они окончательно впечатываются друг в друга, и подбородок Эдди ложится на напряженное плечо, и руки смыкаются на талии Ричи, и темные вихры щекочут ноздри, и все почти хорошо. Он заземляется в процессе полураспада. – Хорошо, – шепчет Ричи – или у него просто сел голос – Эдди не знает, Эдди плевать, Эдди устал думать и чувствовать что-либо, кроме этого. – Я не буду смотреть. Обещаю. Когда до Эдди доходит, что это их первое объятие, оно успевает закончиться, растаять, оставить после себя покалывание в пальцах и грудной клетке, а еще пустоту – осязаемую, гудящую, ту, что нестерпимо хочется заполнить хоть чем-нибудь. Чем-то конкретным. Эдди и правда хочет – хочет обнять Ричи снова, осознанно, осмысленно, с Целью, но слипшиеся ресницы превращают скрытое тенями лицо в калейдоскоп пятен, а тело медленно цепенеет от холода, идущего изнутри, пока ночь озлобленно швыряет в окно пригоршни снега. Он только хочет, чтобы Ричи остался. Ричи говорит: – Давай-ка приляжем, Эдс, окей? Справиться с брюками не удается – Тозиер цокает и выбирается из запутавшихся в подтяжках штанин, но рубашку так и не снимает. Даже не застегивает правильно. Мнется пару мгновений, прежде чем приземлиться в кровати рядом и уставиться в потолок. Эдди смотрит в потолок тоже – долго, пока тот не перестает кружиться, а дыхание не сравнивается с дыханием Ричи. Тогда он опускает веки и проводит языком по губам. – Ты… хотел быть здесь? Ричи хмыкает в звенящей от бури снаружи тишине. Звук взрывается, как маленький фейерверк, и оседает теплыми искрами на все еще влажной коже. – Не то чтобы твой дом входил в мой список достопримечательностей, обязательных к посещению в Дерри… – Не надо, Ричи. Ты же знаешь, о чем я. Шорох подушки вынуждает Эдди открыть глаза и повернуть голову. Теперь Ричи смотрит на него – вымотанно и с непонятной тоской, искривляющей линию рта. – Я бы не был здесь, если бы не хотел. – Но хотел ли ты – то есть, на самом деле? Я ведь даже не спросил. Может, я просто… заставил тебя думать, будто ты хочешь… – А может, тебе стоит прекратить думать за двоих? – В этом-то и дело! Я… мне кажется, это я. Это из-за меня мы в жопе. – Ну, технически в жопе на этот раз был я… – Ричи. – Да блядский боже, что ты несешь? – Тозиер резко поднимает голову, переворачивается на бок полностью, ложится обратно на подушку. Отфыркивается от щекочущего лоб вихра. Без особого успеха. – Давай, скажи, что это ты заставил мой член встать. Хотя – опять же, технически… – Ричард. Он замирает на мгновение, неловко ерзает, чешет бровь. Эдди не уверен, действительно ли Ричи краснеет, или это игра теней. – …Черт побери. Полные имена, ха? Боюсь, я влетел на десятку. И почему-то Эдди вдруг становится легче – резко и ощутимо, словно нечто, придавливающее его к матрасу, соскальзывает и растворяется во мраке спальни. Он думает о стеклянной банке на углу стола в кабинете, заполненной почти на две трети, и ему наконец-то хочется смеяться. Так что он смеется, хрипло и едва слышно, а затем поворачивается к Ричи. Тот все еще смотрит на него. Она, эта тоска, тоже все еще тут, в уголках несмелой улыбки, превращающей его в кого-то другого. В кого-то, кого Эдди уже видел – в школьном автобусе, на стылом балконе и на поскрипывающих старыми цепями качелях, – но думал, что ему мерещится. Ричи тянет руку вперед, не дотрагивается, позволяет ей остановиться на середине разделяющего их пространства. Упрямый завиток цепляется за оправу очков, и он фыркает снова. – Эй, – Эдди моргает и ловит взгляд – твердый и ясный, пугающе честный, пьяняще интимный. – Эй. Ты – не она, Эдс. Этот гребаный завиток. Это все он, да? Эдди вздрагивает на выдохе и осторожно, с неуместной, всепоглощающей, перетряхивающей все его существо нежностью касается темных волос, убирая их назад. Глаза Ричи удивленно распахиваются, но он ничего не говорит – и к лучшему, – только тоска неуловимо рассеивается, сглаживая глубокие складки на усталом лице. Их ладони теперь покоятся совсем рядом, и у Эдди щемит за ребрами от желания сократить расстояние. Он не уверен, испытывал ли подобное прежде. Он пробует это на вкус и не движется дальше. Ричи не движется тоже. – Спасибо. Пурга скребет по стеклу, срывается на визг и свистит в чердачных щелях, но в комнате усыпляюще тепло и тихо. Звук голоса Ричи удерживает его в болезненно-временном настоящем, и Эдди цепляется за него, впитывает, по-садистски так запечатывает туда, откуда не вытравить, делится тем, чем может, тем, что Ричи согласен принять. Они говорят – иногда переходя на шепот, иногда срываясь на смех, ведь это же Ричи, и он совершенно точно не умеет быть серьезным, чертов засранец, но это не важно, Эдди может с этим работать, потому что перед ним медленно приоткрывается дверь кунсткамеры с другими, незнакомыми еще призраками, и собственные наконец перестают скрипеть половицами пустого коридора. – Знаешь… – бормочет Ричи после очередной передышки, изучая пятна фонарного света на пожелтевшей за годы известке; слегка охрипший от разговоров, осоловело моргающий, со съехавшими на бок очками, он чересчур хорошо вписывается в это место, и Эдди не хочет думать о том, что это значит, – я целую вечность не просыпался с кем-то. То есть, с кем-то, с кем провел ночь. Каспбрак елозит носом по подушке, сбрасывает оцепенение и давит зевок в зародыше. Он, вообще-то, и сам не помнит, когда в последний раз встречал новый день не один. Вся эта постфактум-неловкость с ненужными прощаниями выводила его из шаткого равновесия, и позорное – стратегически оправданное – бегство было лучшим способом уйти без особых потерь. Так ему казалось, по крайней мере. С другой стороны, прежде он не просил никого остаться. Внезапный озноб прогоняет дремоту, и Эдди щелкает зубами. – Почему? Полуопущенные веки Ричи смыкаются окончательно. Он мычит – долго, словно действительно размышляет над ответом, хотя Эдди знает, что это не так. Уже видит ответ в напрягшейся линии челюсти, слышит в сбившемся тяжелом дыхании. – Наверное… чтобы не считывать чужую реакцию. Ну, ты понимаешь, – он вяло взмахивает рукой, указывая на себя, и – нет, Эдди не понимает, Эдди хочет поспорить, но прикусывает язык, замечая рассекающую лоб морщинку. Одно изнуряющее мгновение лицо Ричи не выражает ничего, кроме муки, как если бы он боролся с собой и искал пути отступления; вот только они уже поведали друг другу многое, да и отступать некуда – он понимает это и в конце концов сдается, усмехаясь и дергая плечом. – А, к черту. Сам виноват. Слишком уж долго пытался угодить другим. От тебя много шума – почему ты все время молчишь? – дай мне пространства – поговори со мной – заткнись – задержись ненадолго – проваливай нахрен… А в итоге-то лузер только один, и у лузера этого нет ничего, и себя тоже нет. Можно сколько угодно гнаться за идиотской несбыточной мечтой о совместном завтраке, но самое паршивое – не знать, что почувствуешь с утра к самому себе. С чьей-то помощью или без нее. Особенно с ней. Теперь Эдди понимает – в том числе то, чего не понимал тогда, в неизменно одиночном номере портлендского отеля, наспех сметая свои вещи с ванной полки и борясь со страхом поймать взгляд в зеркале. – Почему ты говоришь мне об этом… сейчас? Ричи перестает жмуриться и приоткрывает глаза – ровно настолько, чтобы смотреть, но не показывать. Кусает щеку. Улыбается – слабо и побежденно, но по-настоящему. Не круги на воде, но что-то, что могло бы ими стать. – Ты мой лучший друг, Спагетти. И как лучший друг, ты обязан знать все дерьмо обо мне. Согласен? Как если бы Эдди мог отказаться. Как если бы опция выбора в принципе существовала. Как если бы он был готов к чему-то подобному, мать твою, соберись, соберись, ради всего святого. У него барабанит в груди и звенит в ушах. Кончики пальцев немеют и подергиваются, во рту резко пересыхает, тело становится каким-то ватным, чужим, невесомым и неподъемным. Это что-то далекое и забытое, что-то из прошлого, полного наивности и надежд: первое недо-свидание с пока еще не легким на подъем сокурсником, или случайно пойманный недвусмысленный взгляд незнакомца в трамвае по дороге из общежития до кампуса; или еще глубже, из той странной временной дыры между детством и юностью – Билл, захмелевший от первой в жизни бутылки пива, завалившийся к нему на колени, пялящийся сквозь свои длиннющие выгоревшие на солнце ресницы так, словно это что-то значит. И все же оно – другое. Эдди знает точно. Эдди знает, что это – вьюга за окном, Ричи в его кровати, признание, просочившееся в кровь и гоняемое поршнями на износ колотящегося сердца – действительно значит что-то. Всё. Как хорошо, что у него нет выбора. – Раз так… – он откашливается и съеживается, рассеянно ковыряя уголок наволочки, – я тоже. – Что «тоже»? – Тоже давно не просыпался с другим человеком. Вот. Дерьмо за дерьмо, или как там. Ричи каменеет, а затем распахивает глаза и широко ухмыляется, поправляя очки. Сигнальные флажки. Круги на воде. – Пиздеж. Портленд? Автобус? Когда ты напускал слюни на мою рубашку, а потом сделал вид, будто так и было?.. Эдди давится от возмущения и морщится, запрещая себе улыбаться. – Неправда! – …и даже не извинился. Использовал, как все остальные… – Пошел ты, говнюк, – фыркает он, лениво пиная Ричи, и тот хохочет, пихаясь в отместку. – Сам иди! Ночь немилосердно сдается под натиском утренних сумерек. Небо обретает цвет; Эдди слушает и говорит, пока не деревенеет язык, пялится на гипнотизирующие живые спирали танцующего снега, ощущает назревающее где-то глубоко внутри отчаяние и вымаливает черт знает у кого еще немного, совсем немного времени. Его все равно оказывается недостаточно. Ричи просит не провожать до двери, Эдди просит Ричи заткнуться, и так все и заканчивается – в тускло освещенной прихожей под аккомпанемент стихающей бури и невнятных ругательств пытающегося одолеть шнурки Тозиера. Осознанно или нет, он так и не застегивает рубашку правильно. Эдди испытывает странную безотчетную благодарность, глядя на то, как Ричи напяливает куртку и заталкивает внутрь торчащий край воротника. Многострадальные подтяжки остаются болтаться на уровне колен, и он полностью одет; на Эдди все еще одни пижамные штаны, не достающие до закоченевших ступней; они смотрят друг на друга, и все это как-то сюрреалистично и до нелепого горько, потому что Эдди знает, что Ричи знает тоже: это последний рассвет, который они могли бы встретить вместе. Эдди кажется, что шторм с улицы перебирается в дырявую клетку ребер. Эдди смеется, слышит ответный смех и думает: паршиво ли Ричи так же, как ему самому? Он не спрашивает. Только кивает перед тем, как щелчок дверного замка возвращает его в привычное стабильное одиночество. Что, вроде как, здорово. Должно быть. Эдди не собирается об этом думать. Успокоив внеплановую тошноту стаканом воды, он плетется в спальню, натягивает футболку и валится на матрас. Сон склеивает воспаленные веки. Эдди не сопротивляется. Все хорошо. Будет. Только стопы мерзнут. Эдди зарывается в одеяло по самую макушку. Хмурый Бёрт на вылинявшей ткани исчезает вместе с ним.

***

Стэн застывает, избавившись от очередного слоя упаковочной бумаги и добравшись до содержимого свертка. Выражение его лица не обещает ничего хорошего. – Ну, – вклинивается ерзающая на месте Бев, высовываясь из-за плеча Майка, – что там? Вместо ответа Урис поворачивается к плохо скрывающему ликование Ричи и извлекает на свет нечто темное и мягкое. – Хот-кутюр! – скалится Тозиер, игнорируя его убийственный взгляд. Эдди почти восхищен. Может даже без «почти». – Я тебя ненавижу. Вопреки своим же словам, Стэн без промедления натягивает вязаный свитер с немного кривоватым НЕ КОШЕРНО поперек груди. Марш прыскает и прячется за Эдди, пока Майк кусает губы и с деланой серьезностью хлопает невероятно довольному собой Ричи. Тот приобнимает Уриса поперек спины и показывает большой палец включившей камеру Беверли. – Ты теперь его вообще не снимешь, не так ли, Стэниэль? – Закройся. – Так, вижу, у вас все нормально. У вас ведь все н-нормально? Билл вырастает рядом с ними словно из ниоткуда. Взмыленный и со слегка безумными глазами, вызывающий смех у всех кроме Стэна. – Милый… ты же в курсе, что тебе не стоит так беспокоиться? – Бев решительно берет себя в руки и подается вперед, чтобы он мог расслышать ее за общим гомоном в учительской. – То, что тебе не удалось… провести прошлогоднюю церемонию «Тайного Санты» не значит, что нужно компенсировать… – Я не к-компенсирую! – яростно возражает Денбро, тут же вздыхая и озабоченно озираясь по сторонам. – Мне все нравится. Правда! Да чего вы ржете, я… а, к черту. Кажется, миссис Керш нужны ножницы. До скорого. Ричи провожает его задумчивым взором и скребет ногтями щетинистый подбородок. Эдди думает, что он не брился на выходных. Эдди думает: закройся. – Он всегда такой… экстра в это время года? – История с котлом однозначно подогрела его энтузиазм, – хмыкает Майк, шипя на тычок в бок от Марш. – У тебя-то там что? Он кивает на небольшую коробку на столе перед Тозиером. Тот смотрит на нее так, будто впервые видит – что, в общем-то, не лишено смысла, потому что Одра подсунула ее пока Ричи пялился в затылок носящегося по кабинету Билла. Пару раз тряхнув подарком над ухом, он с нетерпеливостью четырехлетки сдергивает ленту, чтобы после с неторопливостью сапера взяться крышку. – Да не тяни ты, – Одра закатывает глаза и откидывается на спинку стула. – Хотела бы тебя подорвать – давно бы подсыпала селитры в кофе. – Только не в мою кружку, – бубнит Эдди, на что Филлипс вскидывает бровь. – А он с другой и не ходит. Эдди почти успевает огрызнуться, но тихое ох Ричи заставляет его наклониться ближе. Это… ошейник? – Сразу говорю – идею подкинул Стэнли, – заявляет Одра, но Ричи уже смотрит на мягко усмехающегося надписи на своем новом свитере Уриса. – Не знаю, что там у вас за ролевые игры – разбирайтесь сами, только… – Это… здорово. Правда. Спасибо, Одра. Удивленно кивнув, Филлипс впервые за гребаную вечность не заканчивает собственную фразу – лишь бормочет что-то похожее на фрики и утыкается в телефон. Стэн наконец ловит взгляд Тозиера, и их улыбки становятся ностальгически-заговорщицкими. Улыбки людей, знающих друг друга всю жизнь – с тех самых пор, когда в этих улыбках частично отсутствовали зубы. – Ты что-нибудь понимаешь? – полушепотом уточняет Бев у Эдди, и тот мотает головой. Возможно, он спросит позже. На правах лучшего друга, и все такое. – Ладненько! – Ричи закрывает коробку и возбужденно барабанит ладонями по столу. – Расчехляйте свое добро, миссис Марш-Хэнском! Беверли швыряет в него оторванным от упаковки дешевым бантом и скептически разглядывает сначала пакет, а потом бросившего его на стол перед ней в начале собрания Бауэрса. Вздохнув, лезет внутрь. – Это что еще за хрень? – хмурится Эдди, изучая вывалившуюся вместе со свернутыми в рулон полосками серой ткани записку. – «Самому херовому бегуну Дерри Хай»? Серьезно? Записка, кстати, представляет собой чек. С не замазанным ценником, и все такое. – Похоже на наколенники, – замечает Майк, и Бев утвердительно хмыкает, расплываясь в улыбке. – Неожиданно… неплохой подарок. Если проигнорировать записку. – Если игнорировать дарящего – вообще зашибись, – Эдди вытягивает шею, выглядывая заплывшее лицо в обрамлении маллета, и кривится. – Что там у него, кстати? Урис щурится и проводит по КОШЕРНО над животом. – Наверное, что-то интересное. Все-таки, его Санта – Адриан, так что… Мучающийся с коробкой Генри от отчаяния ударяет ею о столешницу, и та внезапно оживает, едва не выпрыгивая у него из рук. Квадратная крышка отскакивает в сторону, из картонных недр доносится компрессированный истерический хохот, а следом за ним пружина выталкивает наружу клоуна с растянутым над головой транспарантом. Эдди почти уверен, что клоун на самом деле показывает средние пальцы, и плакат – не более чем инструмент цензуры. Не то чтобы каллиграфическое Счастливого Рождества, красавчик! было сильно лучше. – Кто это?! – вскрикивает Бауэрс, краснея в безуспешной попытке скрыть секундный испуг. – Я спрашиваю… – Мерзость, – Ричи, вытаращившись на клоуна, передергивает плечами и спешит отвернуться. – Шесть-ноль дынному мальчику. Он меня завоевал. Я его не выдам. – Я тоже, – кивает Бев, с улыбкой подмигивая Майку. – К тому же, это лишь часть подарка нашему драгоценному Генри… Хэнлон подмигивает ей в ответ и срывает упаковку с вполне угадываемого по форме подарка. Они дружно восхищенно стонут – исключительно ради привлечения внимания, разумеется. – То, что я хотел! – Майк со смехом размахивает новенькой бейсбольной битой над головой и коротко обнимает Бев. – Спасибо, ты лучше всех! – Она ведь тебе даром не сдалась, да? – вполголоса уточняет Стэн, оглаживая красную полосу у рукояти. – Ну, я найду, где ее пристроить. Может, впарю пугалу в поле, – он слегка мотает головой в сторону пялящегося на них с неприкрытой завистью Бауэрса, – Но шоу того стоит. Определенно!.. – Это… хм, – Дон задумчиво склоняет голову на бок, изучая надпись на транспаранте завалившегося вместе с коробкой клоуна. – У тебя… красивый почерк. Адриан щурится, оборачиваясь к нему, и поправляет волосы. – Кто сказал, что это я? Дон ловит его взгляд и внезапно опускает порозовевшее лицо. – Ну… почерк-то твой. – Прелесть, – бормочет Меллон, наблюдая за сгущающимся румянцем на щеках Хагарти. Он закусывает губу, будто борясь с соблазном поддать огня, и кивает на вязанный рождественский каминный носок в его руках, – как и твой подарок. Донни свободен, ага? – О боже, хватит… – Дон весело фыркает, оглаживая пальцем расшитую цветными бусинами ель, – Но да, это… очень мило со стороны миссис Керш. Пожалуй, не стоит говорить ей, что у меня уже есть один. – Однозначно не стоит. К тому же, бисер покупал я, так что… – Упс. Они смеются, и Адриан не может отвернуться, совершенно завороженный улыбкой Дона – широкой и беззаботной, заразительной, постепенно становящейся привычной, но все еще замечательно новой. Хагарти смотрит на него тоже, и в этом есть что-то; но прежде, чем он успевает понять, что, тот глубоко вздыхает и решительно выпрямляет спину. – Так, хм… какие планы на Сочельник? – Серьезно? – весело фыркает Адриан, отточенным движением поддевая очки на переносице. – Ну, мама с папой сейчас греют кости где-то на островах в Тихом океане, а к миссис Керш приезжают внуки… она, конечно, уговаривает меня присоединиться, но я – я не знаю. Не хочу быть лишним. Наверное, запрусь в своей комнате и устрою марафон РуПола, или типа того. – Очень по-рождественски. – Да, Иисус был бы горд. Хагарти хмыкает, вновь отводя взгляд и теребя каемку носка. Адриан подбирается в неявном предвкушении. – Я имею в виду… никто не должен быть один в это время года, так? – Дон быстро косится на него и дергает подбородком в подтверждении своих же слов. – Мои родители устраивают грандиозные ужины. Иногда… чересчур. Слишком много еды для нас троих – даже для четверых, когда приезжает сестра, – так что… Носок легким движением руки взмывает в воздух и опускается обратно на парту. Дон поднимает глаза. – Я подумал, что, может быть, ты хотел бы присоединиться? Там, в этих глазах, пронизывающая честность и непоколебимость. Адриан моргает и замирает, так и не дотянувшись до очков в своей типичной притворно-уверенной манере. – Вау, – смеется он наконец – выше, чем обычно, и с чем-то, напоминающим панику. – Это что, знакомство с родителями? До первого свидания? Слабая попытка нейтрализовать напряжение проваливается с очередным пожатием плеч Дона и этой его чертовой, чертовой улыбкой. – Ну… не пропадать же лишнему носку. – Mierda, – шепчет Адриан – а затем мотает головой, будто стряхивая с себя наваждение. – Что насчет Сейди? – А что насчет нее? Они с Джейкобом почти закончили ремонт, так что моя помощь больше не нужна – по крайней мере, до конца года… – С Джейкобом? – С Эппингом, – Дон приподнимает бровь, после чего его лицо разглаживается в понимании, – точно, они ведь объявили о помолвке еще до твоего переезда. – О. – Ага. Адриан рассматривает собственные руки, игнорируя жар, ползущий по шее к кончикам ушей. Кусает губы, чтобы не улыбаться – не так широко хотя бы, ради бога. Но Дон улыбается тоже. И Дон не с Сейди. К черту. – Ну так… что думаешь? – подсказывает он, и Адриан вскидывается с кривоватой ухмылкой. – Это свидание! Дон улыбается. Дон улыбается. – Это свидание. – Адриан? Эдди неловко чешет лоб, переводя взгляд с Меллона на Хагарти, и всерьез размышляет над тем, чтобы вернуться позже – тайминг явно не его конек, – но Адриан уже поднимается с места, и – ладно, ладно, он сможет. – С Рождеством, – бубнит он, протягивая небольшую коробку, криво перевязанную широкой лентой. Нужно было попросить Бев о помощи. Ее упаковочный скилл явно бьет его. Правда, Адриану, кажется, все равно. Он рассеянно усмехается перед тем, как справиться с узлом и приподнять крышку. И застывает. – Это – м-м… я не планировал ничего менять. Сперва. Подумал, и так будет смешно – потому что неправда – но потом решил, что ирония не слишком очевидна, и… – Это что, хэндмэйд? Это кружка – крупногабаритная, белая, из безопасной для здоровья керамики, с огромной модифицированной перманентным маркером надписью неБОЛЬШОЙ БОСС (нет), – однако Адриан держит ее как нечто ценное. Нечто большее. Может, потому что так и есть. Акт о капитуляции, приглашение, по-каспбраковски уклончивое нос дорос – неумелое, но искреннее. Эдди проводит ладонью по шее и кивает, изучая переплетение шнурков на ботинках. – Типа того. Так что если ты знаешь, как пользоваться моей кофемашиной… Остаток фразы тонет в ткани кардигана Адриана, и Эдди резко обнаруживает себя в крепких бесстыдно саботирующих любые намеки на субординацию объятиях. – С Рождеством, мистер Кей, – бормочет Меллон ему на ухо, и что-то теплое толкается в груди Эдди в ответ. Он моргает, Адриан отстраняется, и – ладно. Он сможет это пережить. А вот его статус главной сучки Дерри, наверное, нет. В любом случае, Эдди не успевает определиться, что чувствует по этому поводу, потому что Меллон исчезает, и перед ним вдруг оказывается Бев – улыбчивая и сияющая, излучающая уют и Дом всем своим видом. Он все еще скучает по ней. Иногда – как сегодня, вчера, последние недели – почти нестерпимо. – Твой Санта… застрял в Лапландии, но очень упрашивал меня передать тебе это. Марш с хитрым прищуром сует ему коробку без ленты и упаковки. Коробку старую и подозрительно знакомую. Коробку, мозолившую глаза так долго, что само ее нахождение вне его гаража кажется чем-то невозможным. Эдди хмурится и бросает на Бев вопросительный взгляд, но та лишь качает головой – и тут же кивает, побуждая избавиться от крышки. Он повинуется. Он не может дышать. Записка, оставленная на самом верху – со сгибом посередине, будто кто-то решил сложить ее пополам, но после передумал – едва ли скрывает содержимое, и Эдди знает, знает, что там, но решает отсрочить неизбежное падение, взять таймаут, собраться с духом, или с тем, что от него осталось. Цепляется за аккуратно выведенные слова как за спасательный круг. Дорогой Эдди, Я долго думал о том, что тебе подарить. Некоторые идеи казались вполне достойными, но эта принадлежала не мне. И в конце концов я счастлив, что послушал своего Рудольфа (не говори Бев, что я назвал ее так). Надеюсь, мой выбор сделает счастливым и тебя. Для холодных ночей вдалеке от красотки новы. Твой Тайный Санта. – Как… – он прочищает горло, с трепетом скользя подушечками пальцев по мутному от времени и мелких царапин окошку реанимированного кассетника. – Когда? Бев кривится и заправляет прядь волос за ухо. – Наш киновечер в начале декабря?.. – Ты ограбила меня, взломав гараж, пока я справлял нужду? – Я позаимствовала комплектующие. И не взломала, а вошла через внутреннюю дверь, – она невозмутимо поводит плечом и вновь кивает на коробку. – Это не все. Эдди видит. Поворачивает волкман из стороны в сторону, упиваясь давно забытым весом в ладони и неправдоподобностью ситуации. Осязаемое воспоминание, ожившее сновидение. Рождественское чудо. Он жмет на кнопку открытия дверцы, и та распахивается с легким щелчком. Внутри – отмотанная на начало кассета. – Я не знаю, что там, – добавляет Бев до того, как Эдди успевает спросить. – То есть, это плейлист, но что в нем… – Плейлист? – Эдди качает головой и коротко щипает себя за переносицу, смаргивая жжение в глазах. – Я думал, у вас один на двоих. Непохоже на Бена. Улыбка Бев становится шире. Сигнальный флажок: я знаю больше, чем могу рассказать. – Возможно, у него были и другие советчики. Эдди рассеянно кивает, закрывая крышку. Открывая. Закрывая снова. – Это… – он замолкает, не находя слов. Вряд ли они нужны – если то, как смягчается выражение лица Бев, о чем-то говорит. – Я должен поблагодарить его. – Он возвращается за день до Сочельника. Думаю, было бы весьма символично, – Беверли мягко дотрагивается до локтя Эдди, и тот вдруг испытывает щемящую потребность быть с кем-то – с кем-то из настоящего, с кем-то, кто заземлит его сейчас, когда призраки прошлого подбираются ближе, дышат в затылок, нежно щекочут кожу шершавым пластиком старого плеера. – Что насчет тебя? Я думал – может, мы могли бы встретиться за ужином? Сегодня или – или завтра? Марш смотрит на него пару долгих мгновений, и Эдди замечает проблеск необъяснимого сожаления в ее глазах до того, как она отворачивается и устало вздыхает. – На самом деле я… у меня уже есть планы. Целый вагон. Нужно разделаться с ними до Рождества, пока… – Да, я – да, конечно. Я понимаю. В любом случае, увидимся в четверг, ага? – Да, – Бев расцветает в улыбке – смутно-печальной, тайной, безгранично нежной, неизменно возвращающей Эдди домой. – Ты оторвешь ее с мясом, если продолжишь в том же духе, ты же в курсе? Билл дергается и отстраненно оценивает ущерб, нанесенный пуговице на манжете рубашки, прежде чем медленно опустить руки. Стэн усмехается ему с пониманием и чем-то, от чего по спине начинают бежать мурашки. Это хорошее ощущение. Приятное. Билл постепенно привыкает к нему – и позволяет себе привыкнуть. – Прости. Нервы. – Не извиняйся. И – эй, все ведь прошло здорово. Семестр окончен, новый котел в целости и сохранности, впереди каникулы. Пора расслабиться, не считаешь? Учительская гудит и пузырится возбужденными голосами коллег, смехом, возгласами, скрежетом стульев, скрипом ботинок, шорохом оберточной бумаги. Они веселятся – все, кроме, может быть, Бауэрса, но Биллу нет до него дела. Сегодня точно нет. – Да, – он прикрывает глаза и выдыхает – медленно, удовлетворенно, с наслаждением человека, сбросившего с себя напряжение нескольких недель. Ощущение незнакомое и чужеродное. Но не плохое. – Думаю, пора. Когда он поворачивается к Стэнли снова, тот уже изучает его – пристально, ищуще, задумчиво поджав губы и чуть склонив голову; так же, как изучал в синем сумраке неприметного закутка актового зала, притягивая ближе и кружа в медленном танце, за мгновение до призрачного поцелуя в уголок рта. Такое внимание – концентрированное, сфокусированное, безраздельное – заставляет его поежится. Но это приятно тоже. Может, потому что это Стэн. – Только после того, как последний Санта разделается со своим подопечным. Хриплый смешок застревает в горле, и Денбро хмыкает, поигрывая бровями. – Зловеще. – Так и было задумано. Мгновение спустя Стэн достает из кармана небольшой сверток и отводит взгляд. Внезапно он кажется неуверенным – действительно неуверенным, – и Билл задается вопросом, видел ли он эту сторону Уриса прежде. Едва ли. Он не смог бы забыть это тянущее томление в солнечном сплетении, усиливающееся пропорционально приливающей к щекам Стэна краске. – Ты ведь знаешь, что, что бы там ни было, я буду в вост-сторге? Это помогает – по крайней мере, Стэн смеется от неожиданности и снова смотрит на него, не стесняясь собственного смущения. Билл пялится – скорее всего, наверняка, абсолютно точно, – но ему плевать, и он смеется в ответ. – Я… надеюсь на это. Урис вкладывает сверток в его руку, умышленно задерживается, продляет прикосновение. Кожа Билла вспыхивает, непослушные пальцы путаются в завязках, но, когда из цветного мешочка на ладонь выскальзывает изящная в своей простоте брошь, он способен лишь на сдавленное ох. – В прошлом году я получил почти такую же, но с сиалией. Символом счастья, скромности и благих предзнаменований. Птица-призыв наслаждаться жизнью – каждым ее мгновением – и свободой, о которой мы часто забываем. Я не понимал этого тогда – не понимал, почему я, – но, кажется, нашел ответ. Голубая сойка… – Стэн дотрагивается до спинки приютившейся в ладони Билла птицы, проводит ногтем от хохолка до кончика хвоста, говорит тихо, и голос его оседает на ресницах Денбро, – голубая сойка символизирует силу и ум, ясность сознания, решительность и… способность защитить. Грудь Билла пронзает болью – тупой, старой, изголодавшейся в заточении в самом темном углу разума, шепчущей: не защитил и не защитишь; но потом их пальцы находят друг друга, соединяются поверх холодного металла, сверкающего так же, как глаза Стэна, как сиалия, прикрепленная с левой стороны его груди над размашистым КОШЕРНО, и боль с шипением отступает в тень. – Существует поверие: появление голубой сойки в жизни человека позволяет ему почувствовать себя комфортно. В безопасности. Неуверенность Уриса тает вместе с онемением Билла. Он тянет его руку на себя – к своей груди, незримо кровоточащей, зияющей, жаждущей заполнения им, Стэном, – и Стэн, будто поняв, осторожно продевает иглу сквозь петли вязаного жилета, мимолетно припечатывая ладонь напротив заполошно бьющегося сердца. Голубая сойка смотрит на сиалию. Билл смотрит на Стэна. Билл говорит: – Это… приятное чувство. Стэн щурится и дарит ему улыбку с ямками. Грудь Билла наливается теплом и тяжестью – незнакомой, но приятной. Выстраданной. Долгожданной. – Да. Я знаю.

***

– Скучаешь? – Тебе пора придумать новый заход. Эдди зыркает на довольно ухмыляющегося Уриса. Тот невозмутимо жмет плечами и облокачивается о стол рядом с ним. – Тебе пора придумать новое выражение лица для вечеринок. Он многозначительно вскидывает брови, и Эдди фыркает, сёрбая глинтвейном. Из гостиной доносится хохот Беверли; Каспбрак вздрагивает, оборачивается к дверному проему, рассеянно впитывает теплый контраст движущихся силуэтов на фоне тусклых огней гирлянд. Язык пощипывает от корицы и цитрусовых, аромат хвои щекочет ноздри, взгляд цепляется за кляксы бессистемно расставленных помандеров. Что-то негромкое из не-совсем-рождественского-плейлиста цементирует праздничную идиллию и почти заставляет забыть о навязанном дресс-коде в виде уродливых свитеров – ленивец, запутавшийся в настоящей вшитой в подклад и мигающей от каждого телодвижения гирлянде, у Эдди и лаконичное НЕ КОШЕРНО у Стэна, потому что, разумеется, он не собирается с ним расставаться; все это складывается в Рождественское чудо – причесанное и вполне себе презентабельное, в отличие от прошлогоднего, без взорванных котлов, нервных срывов и испорченных каникул. Настоящая фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла, мать ее. – Я в порядке, – вздыхает Эдди, чувствуя, как разглаживается складка меж бровей. Это не ложь – но и не правда; что-то между, что-то необъяснимое, но осязаемое, зудящее под кожей и свербящее в носу. Что-то, о чем Стэнли, вообще-то, не спрашивал, но что он тем не менее принимает с понимающим кивком. – Вообще-то… я хотел сказать спасибо. – Ты хотел? – Стэн хмыкает с полуулыбкой, но это звучит как за что?, поэтому Эдди закатывает глаза, поддевая палочкой корицы застывшую на дне бокала гвоздику. – Тогда, на танцах… короче, ты был прав. Кажется, мне действительно пора расслабить яйца и перестать пытаться контролировать то, что меня не касается. Улыбка Стэна смягчается, западает глубже в морщинки у глаз. Он опускает ладонь на предплечье Эдди, что на языке Уриса означает крайнюю степень искренности. – Я ведь не это имел в виду. То есть, насчет яиц – тебе виднее, – они тихо смеются, прежде чем Стэнли чуть сжимает его руку, – но я думаю, ты не страдаешь манией контроля… над другими. Скорее, чересчур остро реагируешь на чужие решения и принимаешь их слишком близко к сердцу, не скупясь на комментарии… – Вау, Стэнли. Спасибо. – …но не вмешиваешься, даже если порой тебе кажется иначе. И прислушиваешься, даже если иногда не можешь дослушать до конца. И ты туда же. Каспбрак кривится, но Стэн хлопает его по плечу и ловит взгляд, чуть наклонив голову. – Ты хороший человек, Эдди. Помни об этом и… не делай себе больно. Не выбирай путь страданий. Перед ними, в гостиной, Ричи сутулится и рвано машет руками из стороны в сторону, имитируя нечто, отдаленно напоминающее танец; Бев хохочет снова – открыто, звонко, запрокинув голову и навалившись на Бена, – и Бен смеется с ней, но Эдди не обращает внимания на них, на скрытых в тени неподалеку Билла и Майка, на всплывшую со дна бокала гвоздику. Эдди не может оторваться от Ричи, и в какой-то момент Ричи поворачивается к нему; мгновение они смотрят друг на друга, а затем Ричи улыбается, и губы Эдди рефлекторно шевелятся в ответ. – Но что, если выбора нет? – шепчет он, продолжая наблюдать за его комичными кривляниями. Этот Ричи – мягкий и сияющий в свете гирлянды, такой близкий, знакомый, совершенно не похожий на блеклую версию, завернутую в стылый плед на дощатом настиле холодного балкона. Стэн вздыхает. Стэн смотрит на Ричи тоже. – Выбор есть всегда и у всех. Просто иногда все альтернативы одинаково паршивы, – он слегка пихает Эдди с хитрой знающей полуулыбкой, – но это не твоя история, правда? Желудок Эдди скручивается – от страха, предвкушения, смятения, чего-то среднего и совсем другого – он ни в чем не уверен и ничерта не понимает, потому что это Стэн, вечно изъясняющийся загадками, игнорирующий ответы и задающий дополнительные вопросы, выворачивающие весь его мир наизнанку. Это дежавю, ожившая картинка из недавнего прошлого: Ричи в гостиной поправляет сползающую на глаза шапку Санты и поддевает очки, прежде чем закрутить Беверли в танце под Bee Gees – куда ловчее, чем месяц назад. Он подхватывает ее за талию, и поясницу Эдди обжигает фантомным прикосновением. Эдди помнит эти ладони – большие, сухие, теплые; помнит, как они ощущаются на его теле, помнит, как ощущались в последний раз, помнит, что последний раз был последним. Кожа Эдди горит под крупной вязью уродливого рождественского свитера. Он знает, что так правильно, так надо, так будет лучше для всех – без боли, страданий и потенциально неправильных решений. Но почему-то это знание кажется первым шагом по тому самому пути, от которого его отговаривает Стэн. Почему-то это знание не успокаивает его сжимающееся от тоски сердце. Почему-то оно не помогает ему отвести взгляд от Ричи и его дурацких ладоней, дурацких Плеч и дурацкой Челюсти, дурацкой шапки, очков, улыбки, раскраивающей лицо пополам. Почему-то это знание не приносит радости, и Эдди чувствует себя заведомо проигравшим. Был ли у меня выбор? – Кстати, насчет этого, – вскидывается Билл полтора бокала глинтвейна и десерт спустя, и Эдди выныривает из собственных мыслей, пропуская, что и насчет чего, – раз уж в этом году обошлось без инц-цидентов с котлом и каникулам быть, чем собираетесь заняться? – Сном, – бубнит Эдди с набитым ртом. Что, наверное, выглядит довольно мерзко. Плевать. Урис тихо фыркает в салфетку. – Нужно пересмотреть учебный план для факультативов… – Только не о работе, Стэниэль, – Ричи стонет и обреченно натягивает шапку до носа, за что получает все той же салфеткой в лоб. – Ну, не всем же нам быть королями импровизации. – Я польщен. – Это сарказм. – Смотаюсь в Монреаль, навещу кузена, – Майк задумчиво щурится, дожевывает ломтик яблока, кивает сам себе, – или отосплюсь. Эдди отбивает протянутую ладонь и хмыкает, оглядываясь на Билла. – Сам-то что надумал? – Я? О… – Денбро нервно проводит рукой по шее и бросает быстрый взгляд на Уриса, – н-надо разобраться с админист-стративными делами – так, по мелочи… – Бев, умоляю, скажи, что хотя бы у вашего тандема планы повеселее, чем у этих престарелых пердунов, – цокает Ричи, тут же вжимая голову в плечи и защищаясь от града скомканных салфеток. – Да ничего особенного… Навестим Арлин в новый год, – Беверли тянется за соком, передает Бену хлеб и улыбается на быстрый благодарный поцелуй в щеку. Эдди почти уверен, что Хэнском ни о чем не просил ее вслух. Наверное, так это и работает у счастливых пар. Не то чтобы он знал. Плевать. – Семейные традиции, – понимающе мычит Стэн, и Бен усмехается в ответ. – Думаю, если мы не приедем сами, она организует наше похищение. По крайней мере, последние пару месяцев этими угрозами заканчивается каждый телефонный разговор. – Так не терпится потискать сына? – Ричи треплет Бена по щеке, и тот с фырканьем пытается увернуться, откидываясь на спинку стула. – Скорее, натискаться на полгода вперед. – Я думал, вы обычно гостите у нее на весенних каникулах? – замечает Билл, и Хэнском вдруг застывает, украдкой косясь на Беверли. Она закусывает губу и аккуратно отставляет бокал. – В этом году мы скорее всего… пропустим. По крайней мере я. – Я тоже, – Бен соединяет их ладони. – Здесь я буду нужнее. Марш удерживает его пальцы и улыбается – с теплотой и смыслом, доступным только Бену. Эдди перебарывает неловкость и хмурится, когда слышит ликующе-шепчущее я, блять, так и знал справа. – Знал что? – он наклоняется к Ричи, и вид обращенных на него сияющих глаз поселяет странную слабость в коленях. Прежде чем Тозиер успевает ответить, Беверли оценивает растерянные лица друзей, чуть задерживается на Эдди, а после вздыхает, обмениваясь быстрыми взглядами с Хэнскомом, который со смешком подается вперед и обнимает ее за талию. – К черту, – заявляет она – и улыбается снова, немного смущенно и бесконечно солнечно. – Мне на время придется воздержаться от длительных поездок, потому что я беременна, и все такое. Эдди давится глинтвейном. И все такое?! – И все такое, – многозначительно повторяет Стэн, прерывая неприлично затянувшееся молчание, потонувшее в разносимом усилителями и повторяющемся снова и снова сегодня, сегодня, сегодня… – О мой бог, – Билл таращится на Бев, прикрыв рот рукой. Выглядит до безобразия забавно – Эдди бы даже посмеялся, не будь он сам настолько… в ауте. – О бог мой, это так здорово и… Майк, сидящий слева, придвигается к Каспбраку и понижает голос до невнятного бормотания. – И-и-и приступ паники через три… два… – О боже мой! – стонет Денбро, пересекая границу между восторгом и ужасом за долю секунды и едва не роняя голову на стол. – Это же… оформление декретного отпуска, поиск заместителя, перестановки в расписании… столько бумажной работы!.. – Спасибо, Билл, – смеется Марш – а дальше все теряется в гуле ликующих возгласов и поздравлений. Эдди в какой-то момент обнаруживает себя в объятиях Бев – все еще слегка задыхающийся после сокрушительных хэнскомовских, после наплыва эмоций, после вихря самоуничижительных мыслей, потому что как он мог не заметить? – и она, словно чувствуя это, притягивает его чуть ближе, прижимается чуть крепче, поднимается на цыпочки, приникая губами к скуле. – Нам нужно поговорить, да? И он кивает, потому что – да, но еще – не сейчас; сейчас он забывает себя в ее теплых нежных руках, и Беверли хихикает, но отдает столько же, сколько получает, потому что даже если он считает, что не заслуживает этого, она всегда убеждает его в обратном. Им не нужно говорить об этом вслух. В конце концов, так все и работает у счастливых пар, верно? – Я… не понимаю, – потерянно мямлит он, опираясь о стену в коридоре. Бев улыбается и занимает такое же положение напротив – так, чтобы видеть его, так чтобы он видел эту ее улыбку. – Не сходится. – Что не сходится? – Да все! Когда – когда ты узнала? Беверли неловко поводит плечом и закручивает прядь волос. – Помнишь сентябрьский марафон? Бауэрс отправил меня в больницу, и там мне пришлось пройти обследование… Эдди тихо рычит и закрывает лицо руками. – Почему ты не сказала раньше? – Я пыталась – честно, несколько раз, но… что-то всегда мешало. Он вздрагивает, чувствуя ладонь на груди, и смотрит на Бев – неожиданно маленькую и виноватую. – Мне жаль… – Нет, не – не извиняйся, блядский боже, я должен был догадаться… то есть, – Эдди жмурится и мотает головой, пытаясь привести мысли в порядок. – Погоди, но как же Хэллоуин? Кровавая Мэри? – Бен ведь был за бармена. Томатный сок, – подмигивает она, и Эдди закусывает щеку. – Что насчет недавних посиделок у меня? Ты притащила бутылку вина… – И ты, милый, справился с ней в одиночку. – Черт побери! Знал ведь, что с пары бокалов так не вырубит, – они обмениваются тихими смешками, и Беверли опускает голову на его плечо. Эдди позволяет себе обмякнуть, выдыхает – шумно, побежденно, с разочарованием в собственной близорукости и эгоцентричности. – И ты не куришь, да? – Ага. И с кофе завязала. Мог бы заметить, кстати. Мы оба знаем, кто присвоил себе мою гостевую кружку. Он сипит сквозь зубы и прикладывается затылком о стену. Теперь, когда Эдди думает об этом, все обретает смысл. Это ведь было у него прямо под носом, все это время – знай только, под каким углом посмотреть; только вот его поле зрения сократилось до размеров черепной коробки, да и он заигрался в мученика. Гребаный Стэн с его путями. – Я, типа, худший друг в истории. – Ты лучший друг из всех, что у меня когда-либо были, – цокает Марш, шлепая его по руке и тут же приникая ближе. – Справедливости ради, мы с Беном неплохо конспирировались. – Но я так зациклился на своем дерьме, что пропустил все знаки. И… не был рядом, когда был тебе нужен. Теплые пальцы касаются подбородка. Эдди разлепляет веки, поворачиваясь к Бев, завороженно наблюдая за тем, как смягчаются складки вокруг ее теплой улыбки. – Милый, мы ведь оба знаем, что это не так. Ты был рядом с самого начала – с тех пор, когда я еще не подозревала, что мне это нужно. Когда я бежала сюда, думая только о том, как бы убраться подальше от Тома, и даже не надеясь обрести здесь дом. – Но ты говорила, что твой дом – это Бен. – Может и так – сейчас, в большей степени, – ладонь Бев скользит по щеке Эдди, и его сердце заходится от обоюдной всеобъемлющей нежности, – но я начала чувствовать себя дома задолго до Бена. Что-то в нем надламывается с влажным щелчком у задней стенки горла. Эдди хрипит, давясь всем тем, что хочет сказать, потому что этого так много, так много для него одного; он хочет сказать: я тоже, то есть – ты тоже, то есть – мой дом это ты, и я боюсь, что однажды это изменится, – но Беверли выпрямляется, бросая на него игриво-предупредительный взгляд. – Отставить приступ сентиментальности. Иначе я присоединюсь, и это займет время с учетом обстоятельств, а значит, вечеринка будет безбожно испорчена. Эдди цокает и закатывает глаза – но, по крайне мере, это работает. Почти. – За пять лет пора было понять, что ошиваешься с эталонной размазней. – Не смей отзываться так о будущем крестном отце моего ребенка. Он моргает и клацает зубами – оглушительно для воцарившейся в их пузыре тишины. Какого хрена? – Какого хрена, Бев?! – скулит Эдди, едва справившись со ступором. – И как я должен отставить сентиментальность теперь? Ее чистый несдерживаемый смех тонет в его плече, растекается теплом от ключиц к грудине. У Эдди жжет там, меж ребер и на изнанке век, и он жмурится снова – жмурится и утыкается носом в огненные волосы, пахнущие яблоком и елью. – Ты серьезно? – А похоже, будто я шучу? – Откуда мне… – ужас напополам с трепетом внезапно ударяют под дых, и Эдди заикается, хватаясь за стену. – О боже. Святое дерьмо. Я стану отцом… – Крестным. – Детали. Скажи лучше, – он отстраняется, придерживает Бев за локти, заглядывает в искрящиеся глаза, – как вы собираетесь это провернуть? Ты, вроде, не особо фанатеешь от воскресных утренников в церкви. – Ну, знаешь ли, – фыркает Марш, оглаживая его предплечья, – чего не сделаешь ради расширения семьи… – Чтобы твоему отпрыску доставалось больше подарков на праздники? – Именно! Эдди запрокидывает голову и смеется тоже. На потолке над ними пляшут звезды – но, может, это ему только кажется. Может, это то самое жгучее наконец вырывается наружу. – Все что угодно для твоего счастья. Только не называйте бедного ребенка Донни. Беверли сияет – вся, целиком, и это не ново, но Эдди никогда не смотрел на нее так. Или только так он на нее и смотрел, потому что она всегда была чем-то большим. Чем-то лучшим. Другом, сердцем, домом. Она притягивает Эдди обратно со смехом, сотрясающим все ее тело и откликающимся в его. И запах все тот же – яблоко, ель, дом. – Но правда, Бев… – клекочуще шепчет он, слепо уставившись на двоящиеся желтые огоньки в конце коридора, вбирая вопросительное мычание как музыку, вещественную, плотную, склеивающую ресницы, – ты счастлива? Руки на его спине скользят выше, утешают, заземляют, удерживают в целостности. Эдди поддается. Эдди растворяется. – Да. Эдди улыбается. – …и буду еще счастливее, если ты позволишь мне удалиться в уборную, пока я не испортила новые брюки. – Слишком много информации. Бегло проведя большим пальцем под глазами, он выпрямляется и хмыкает – или, скорее, икает, но это ничего. Это нормально. Беверли целует его в щеку перед тем, как уйти – сигнальный флажок, не нуждающийся в пояснении, – а значит, все хорошо. Все хорошо ровно до того момента, как он решает завернуть на кухню за стаканом воды. До того момента, как он запинается о пустоту и застывает в дверном проеме. Какого… хрена. Он пялится – знает, что пялится, чувствует, как нижняя челюсть поддается гравитации, но это сильнее его. Чем бы это ни было. Например, его друзьями с чуть растрепанными волосами, порозовевшими лицами и стеклянными глазами. С переплетенными руками и недвусмысленно потемневшими губами. С одинаковыми отсутствующими взглядами, устремленными на него в ответ. Первым в себя приходит Стэн – если то, как его левая бровь медленно и неумолимо ползет вверх о чем-то говорит. О чем-то вроде чего уставился?, или какие-то проблемы?, или может даже присоединишься?, если бы это был кто угодно, кроме Стэна, Иисусе, хватит об этом думать. Следом Билл издает странный звук – что-то между скрипом и стоном; рот распахивается, глаза расширяются, в чертах вырисовывается осознание, а затем он краснеет так сильно, что нос Рудольфа на его свитере кажется бледным подобием эталонно-алого. Руки Денбро невольно сжимаются на талии Стэнли, тот резко и шумно выдыхает от неожиданности, и – окей, пожалуй, самое время что-то с этим сделать. – Верно, – Эдди прочищает горло и встает в пол-оборота, потому что разговаривать, отвернувшись совсем, было бы моветоном, но продолжать таращиться еще хуже, и что он вообще, блять, должен предпринять?! Эдди считает до двух с половиной в идеальном молчании, обрывающемся на границе с гостиной, где Бен, Майк и Ричи оживленно разрабатывают стопроцентно выигрышную стратегию ограбления для Мокрых Бандитов, и – ладно. Из двух зол это явно меньшее. – Я… сделаю вид, что меня здесь не было… – он кивает сам себе и бросает умоляющий взгляд на гирлянды, как если бы те могли избавить его от необходимости объясняться, – и уберусь прямо сейчас. – Хорошо, – ровным голосом отзывается Стэн – и это все, что требуется Эдди для того, чтобы заставить свои чертовы ноги шевелиться. Четверть часа спустя, когда он все еще переваривает и безрезультатно старается стереть из памяти увиденное за второй порцией глинтвейна подряд, Билл и Стэнли возвращаются в гостиную – вместе, достаточно близко, хоть и без прямого контакта. Денбро несмело зыркает на Стэна, тот отвечает ему мягкой почти интимной улыбкой, и все здорово. Правда здорово. Возможно, все здорово куда чаще – в особенности, если не пытаться сожрать себя изнутри и хоть иногда выглядывать в мир. Эдди не уверен, но ему нравится то, что он видит. Кроме той фигни на кухне – это он действительно, действительно предпочел бы забыть. Бев выдергивает его из мыслей, резко подскакивая и вскидывая руки к потолку. – Снежки? – предлагает она, с усмешкой опуская ладони на скрытый объемным свитером с сидящим на унитазе Сантой живот. – Ну, знаете… пока я еще могу двигаться как человек. Что ж. Значит, снежкам быть. Что-то остается прежним, знакомым с не-очень-старых-добрых. Эдди вновь оказывается без перчаток, и Бен вновь предлагает ему свои; Билл полностью поглощен Стэном и едва ли уделяет внимание игре, оказываясь облепленным снегом раньше остальных; Бев прячется за спиной Бена, обстреливая Майка; Каспбрак больше всех ворчит о воспалении легких и прочей чуши, но бьется не на жизнь, а на смерть. И все же что-то неуловимо меняется. – Ты… засранец, – пораженно шепчет Ричи, наспех протирая и поправляя сползшие от удара снежком в лоб очки. Эдди знает, что плотная шапка отлично самортизировала удар, знает, что он просто ломает комедию, но все равно не может сдержать глупый смех, пузырящийся в груди. – Ничего личного. Надо уметь проигрывать… – Думаю, у нас уже есть главный лузер. Тозиер поигрывает бровями и кивает куда-то в сторону; Эдди рефлекторно разворачивается – и едва не визжит, когда пригоршня снега, неожиданно закинутая в его капюшон, проваливается глубже, кусает шею и распаленную спину. Ричи хохочет, игнорируя разъяренный взгляд, и Эдди не может злиться, не может даже притвориться, что злится, потому что это – круги на воде, и смех в нос, и торчащие из-под шапки завивающиеся вихры, и – Ричи. Это Ричи. – Нужно уметь проигрывать, Спагетти! Эдди не чувствует себя проигравшим. Раздраженным? В какой-то мере. Потерянным? Безусловно. Сбитым с толку? Абсолютно. Но не проигравшим. Не когда Ричи смеется так. Это – нечто то самое, свежее. Переменная – или новая константа – одна из многих; он отстраненно отмечает, как Билл отказывается от предложенной Ричи сигареты, но присоединяется к нему под крышей веранды, в заранее оговоренной «безопасной зоне», пока Майк и Стэн оживленно обсуждают особенности зимовки домашних птиц, а Бен растирает ладони шутливо отмахивающейся Бев, потому что, хоть без перчаток из них двоих именно он, это их усовершенствованный порядок вещей. Эдди наблюдает за ними, рассеянно сплющивая снег в комья, но не испытывает того необъяснимого всепоглощающего одиночества, преследовавшего его в прошлое Рождество. Не здесь, не сейчас. Не когда Ричи, не отрываясь от рассказа Билла, смотрит на Эдди так. – Что ты имел в виду, когда сказал, что «знал»? Ну, о Бев и ее… Эдди нелепо обрисовывает воздух вокруг живота, оббивая снег с ботинок о перила веранды, и косится на потянувшегося за новой сигаретой Тозиера. – Иисусе, Эдс, это называется беременностью. Ты что, прогуливал уроки полового воспитания? – Можно подумать, тридцать лет назад в Дерри на них происходило что-то кроме демонстрации натягивания презерватива на огурец. И заткнись. – Как скажешь. День Благодарения – помнишь? – Ричи щурится из-за дыма и жмет плечом. – Бев не курила, когда вышла со мной на улицу. Сказала, что свои сигареты у нее закончились, а мои слишком крепкие, что звучит не очень убедительно из уст кого-то предпочитающего красный Мальборо. И перед этим, на репетиции театра – Бэтмен привела своих мелких, и Молли чуть не растеклась от умиления. Или от чего-то типа того. Не уверен – как-то не доводилось беременеть… – Не ожидал от тебя такой наблюдательности. Ричи подмигивает и салютует свободной рукой. – Я полон сюрпризов. – Это я уже понял. Резко прикусив язык, Эдди шаркает ногой, выталкивая снег через прутья ограды. – Не хочешь вернуться на поле? Покинувший террасу пару минут назад Денбро поскальзывается в попытке зачерпнуть горсть снега и нелепо взмахивает руками. Ричи фыркает. – Не-а. Смотреть, как Билли-бой выставляет себя идиотом, куда прикольнее. Он поигрывает бровями, и Эдди фыркает тоже, зарываясь холодным носом в шарф. – Да ладно заливать. Так бы и сказал, что слишком стар для подобных физических нагрузок. Ричи многозначительно мычит и чиркает зажигалкой, лукаво склоняя голову на бок. – Что ж тогда ты тут забыл, мистер Секси Фитнес-Инструктор? Дым расчерчивает его улыбку и обхватывает лицо. Эдди давится, отплевывается от шерсти и неловко кашляет, пока мысли в его голове устраивают собственные дебаты – что, блять, на это ответить и нужно ли, блять, вообще отвечать и может ли один лучший друг называть другого секси и …если между ними был секс и какого черта так жарко и – – Расслабься, Эдс, – Ричи хмыкает и вновь устремляет взгляд во двор – туда, где Билл и Бев атакуют друг друга, пока Стэн и Бен подают им снаряды, а Майк наспех возводит одиночный форт позади сугроба у калитки. – Аневризма – так себе рождественский подарок, не думаешь? Эдди, вроде как, топчется на пороге аневризмы последние полгода. Или лет двадцать, если честно. Если совсем честно, перспектива уже давно превратилась из пугающей в заманчивую. Он не говорит об этом. – Кстати о подарках, – он щурится, вчитываясь в мелькающее из-за распахнутой куртки броско-белое НЕ КОШЕРНО на груди смеющегося Стэна, – хрена с два я поверю, что ты успел связать свитер за месяц с жеребьевки Тайного Санты. Если, конечно, вообще вязал ты. – Эй! – гнусавит Ричи, пихая его плечом. Лицо Эдди обдает теплом. – Стэниэль не врал насчет наших школьных… увлечений. Этот лузер всегда имел надо мной больше власти, чем мне бы того хотелось. – Ты хотя бы пытался сопротивляться? С негромким цоканьем он поддевает очки и криво скалится в черное небо. – Нет. Билли говорит, что я неконфликтный, хотя на самом деле обычно мне просто лень. Но да, это… хм… я начал еще в октябре. Ну, знаешь, думал, как раз закончу ко дню рождения Стэнли. Потом на жеребьевке Адриан вытянул его, а я Бауэрса. Предложил ему махнуться… – Читер! И чтобы ты упустил такую возможность кого-то поддеть? Не верю. – Не упустил, а уступил молодежи. И я поддел Стэнфорда, эй! В любом случае, дынный мальчик уж точно не жаловался. А мне пришлось ускориться с вязкой – потому и буквы кривые. – Отличные буквы, – вставляет Эдди – решительно и, возможно, с не совсем уместной горячностью, но черта с два он продолжит молча сидеть на этом спектакле самоуничижения. Лучшие друзья так не поступают. Еще они, наверное, не краснеют от комплиментов друг друга, но в этом он не уверен. Не то чтобы его это в принципе волновало. Ричи идет румянец. Он не думает об этом. – А ошейник? – Эдди неловко откашливается на вопросительное мычание и с небывалой заинтересованностью изучает дощатый настил веранды. – То есть, если это и правда какой-то кинк – не хочу даже знать, но… – Брешешь, – прыскает Ричи, уворачиваясь от раздраженного тычка в бок. – Ладно-ладно, тут… ничего такого. Так, внутренняя шутка. Внезапно он опускает лицо и будто весь становится меньше – но не в том смысле, от которого у Эдди что-то болезненно сворачивается в желудке. Меньше-мягче, меньше-тише, меньше-приватнее; сигнальный флажок: смотри, вот он я, и ты мог бы сломать меня одним словом, но мне больше не страшно. Сигнальный флажок: я доверяю тебе. У Эдди першит в горле. Он кашляет снова. – Я всегда хотел собаку. Или кота – но, пожалуй, собаку все-таки больше, – Ричи кряхтит и смущенно трет шею перед новой неторопливой затяжкой. – У мамы аллергия, так что не срослось, да и отец повторял, что мне со своей безалаберностью лучше не брать ответственность за чужую невинную душу. Он это любя, конечно, но в каждой шутке… Где-то вдали Майк разражается громким хохотом, и Эдди отвлекается на покрытого снегом с ног до макушки Билла, решительно вознамерившегося покорить баррикаду Хэнлона. Бен и Бев ведут прямой обстрел со спины, но Стэн держится в стороне, хоть и подает им снаряды с адресованной Денбро лукавой ухмылкой. – Стэнли всегда верил в меня больше, чем я сам. Может, больше, чем кто-либо вообще. Говорил, что однажды я повзрослею достаточно для того, чтобы стать достойным хозяином кого-нибудь заведомо-несчастного и умеренно-пушистого. Тогда я спросил, как я пойму, что этот момент наступил… Ричи осторожно ввинчивает сигарету в толстый слой снега на перилах, и та тухнет с коротким тихим шипением. Его ресницы трепещут. Он убирает окурок в полупустую пачку, прячет руки в карманы. – А он сказал, что даст мне знать. На двор обрушивается очередная лавина крикливого гула, но на этот раз Эдди не обращается к источнику звука. Как зачарованный, пересчитывает круги на воде – один, второй, третий, – и наблюдает за Ричи, пока Ричи наблюдает за игрой. Свет лампы над дверью ласкает каждую черту и угловатость, теряется в складках, путается в примятых шапкой волосах. Под усталыми глазами залегли тени, но они все равно сияют – ярче, чем в последние дни, если не недели. Челюсть движется под туго натянутой кожей, когда он смеется и кричит что-то Бену, пар срывается плотными облачками с сухих изогнутых в улыбке губ; вся нижняя часть его лица почти скрыта густой щетиной – бородой уже, раз уж на то пошло, – и Эдди думает о том, что он определенно точно не брился с вечера танцев, думает о том, значит ли это что-то, думает о том, как перестать думать, хотя бы сейчас, хотя бы здесь, на этой веранде, под навесом, отрезающим их от мира, заслоняющим от усиливающегося снегопада, сокращающим расстояние между ними до едва ощутимого. Едва – но все еще – и это практически невыносимо, потому что Эдди чувствует странные, необъяснимые вещи, и не знает, имеет ли право чувствовать их вообще, но – Ричи так красив, что ему трудно дышать. – Эй, – тот оборачивается и поддевает очки покрасневшими от холода костяшками, вглядывается в него с любопытством, наклоняет голову. Улыбка смягчается – метаморфирует во что-то, что Эдди со всей присущей ему врожденной наглостью безраздельно и безапелляционно присваивает себе, – Эдс, ты в порядке? Нет, хочет сказать он, я не в порядке, и не помню, когда был в порядке, и был ли вообще, и иногда мне кажется, что единственное, в чем я уверен, это то, что я жив, но с тобой даже это чувствуется острее, чем когда-либо, и если так и должно быть, то да, порядок, полный, просто фантастика, но – но должно ли так быть? Он понимает, что вцепился в куртку на груди, лишь когда нечаянно сжимает пальцы и царапает шею над воротом свитера. Все будто повторяется. Ему будто снова семнадцать, он будто снова прячется во мраке у выхода из актового зала, щурясь из-за изредка атакующих лучей вращающихся софитов, наблюдает за танцующими парочками, отчаянно давит непреодолимую жажду объятий с кем-то – но это не Билл, не некто безликий и безымянный. Здесь, на этой веранде, тот, в чьих объятиях он желает найти утешение, стоит прямо перед ним и смотрит так, как не смотрел никто прежде. Так, как смотрит на него всегда. Сквозь шум в ушах до Эдди добираются отзвуки шутливой брани, и он заставляет себя отвернуться. – Ты чувствовал когда-нибудь себя так... – шепотом, не узнавая собственного голоса, не отнимая руки от груди, боясь, что та разойдется по швам ребер, стоит только отпустить, – словно ты опять в старшей школе? Словно она никогда не заканчивалась? Их друзья, забыв о битве, катаются по укутанной снегом земле, сталкиваются друг с другом, смеются в звездную бездну. Можно прикинуться, что он говорит о них. Только бы не оборачиваться. Ричи не оборачивается тоже. Ричи прикидывается, перекатываясь с пятки на носок и рассеянно прослеживая обратный путь рождающихся в бесконечности белых хлопьев. – Мне кажется, вся наша жизнь – старшая школа. То есть помимо того, что конкретно мы, как настоящие идиоты, вернулись в нее в качестве педагогов… – Эдди фыркает и бегло косится на Ричи, улыбающегося себе под нос. – Разве это не так? Все детство только и слышим о том, сколько всего нам запрещено, потому что мы слишком малы, слишком глупы, неопытны, зависимы от старших – все это дерьмо вырабатывает некие завышенные ожидания от зрелости, ага? Вот только зрелость наступает с формально сменяющейся цифрой, и нас буквально вышвыривают из гнезда, и внезапно оказывается, что мы должны прекрасно понимать, где работать, как платить по счетам, чем кормить себя, кого пускать в койку, чего хотеть от жизни и как это получить. Но никто не учил нас ничему из этого, и когда ты думаешь: окей, мы все в этой лодке, мы все нихрена не умеем, – оказывается, что те самые крутые ребята обо всем позаботились и, вроде как, вообще не парятся. И тогда нам остается только притворяться, будто мы и правда понимаем, что делаем. Зачем работаем, куда идут наши налоги, что мы хотим на ужин и кому готовим завтрак, а главное, ради чего все это. В чем смысл. Никто не отвечает на наши вопросы, поэтому мы просто… притворяемся и скрываем, как на самом деле до усрачки напуганы. Это как одна большая затянувшаяся хренова постановка дебильного драмкружка, с которой не соскочить, если не хочешь, чтобы тебя отстранили. А самое смешное? Крутым ребятам тоже пиздецки страшно, но они слишком крутые, чтобы в этом признаться. – Это… глубокое дерьмо, чувак. Ричи разворачивается, и Эдди знает, что пялится – снова, – но ему плевать, ведь Ричи смеется. Так по-ребячески, негромко, но открыто, до кругов на воде. – Ну и где я соврал? – Помнится, ты как-то заявил, что мы не в старшей школе. – Пора бы уже запомнить, что не стоит верить такому балаболу, как я. Веранда мелко содрогается от топота остальных. Те стряхивают снег с подошв, толкаются, разматывают шарфы, жалуются на мороз, спорят, за кем новая партия глинтвейна. Живой дышащей и галдящей волной они омывают их кокон, взбалтывают его и бьются о стенки, но не нарушают целостности. Эдди все так же смотрит на Ричи, Ричи смотрит на него, и никто из них не отводит взгляда, даже когда входная дверь хлопает за спиной Майка. – Нам ведь все равно придется повзрослеть, правда? Если… если мы хотим помогать взрослеть кому-то еще. – Значит, будем взрослеть. – Вместе. Что-то незримо щелкает, и глаза Ричи вспыхивают по-новому. Излом его губ идет рябью, подбородок подпрыгивает на месте. Он все еще улыбается – той улыбкой, что на рубеже смеха и слез. – Вместе, – повторяет он – беззвучно и будто для себя, с одиноким облачком пара, взмывающим ввысь. Эдди хочет так много всего – перестать улыбаться как идиот, обуздать суматошно колотящееся сердце, понять, наконец, что с ним, и нормально ли это, и нравится ли оно ему, – но прямо сейчас, здесь, под навесом, отсекающим их кокон от плотной снежной стены, он неистово желает только одного. Быть рядом. Ближе. Хотя бы чуть-чуть. Потому что Ричи прав. Они все еще сопляки, изо всех сил притворяющиеся взрослыми, не наученные элементарным вещам – например, как заводить друзей, когда тебе больше не шесть и ты не проводишь лучшую часть дня на детской площадке. Наверное, в целом все остается таким же. Друзей ведь не выбирают – люди просто начинают общаться с кем-то, кто материализуется в той же песочнице и начинает лепить куличики на расстоянии вытянутой руки. По крайней мере, так вышло с Эдди и его друзьями – до Ричи, свалившегося прямо на голову и больно стукнувшего лопаткой по лбу. И тогда глаза Эдди раскрылись от удара, и он увидел, как увяз в этом песке, а еще понял, что пока они с Ричи держат друг друга, им ничего не угрожает. – Что… – он задыхается и слегка качает головой, подавляя порыв снова схватиться за грудь и сглатывая мелко вибрирующее в деснах головокружение, – что ты… какие планы на канун нового года? Он не думает, зачем спрашивает об этом. Не думает, что собирается предложить. Не думает, что это – все это – значит для него. Он не думает об этом. Он-не-лжет-себе-… Улыбка Ричи надламывается, съеживается в смиренно вытянутую линию, тянущую уголки вниз. Это ведь ничего не значит. Это не должно действовать на него так. Эдди сжимает руку в кармане в кулак. – На самом деле я… должен кое-куда уехать завтра, – тихо откликается Ричи, и очередное облако пара ускользает из-под крыши террасы, разбиваясь о снежную завесу. – Давно пообещал, так что не хочу… подводить человека. Это ничего не значит. Он не должен об этом думать. – Но ты, – Эдди сглатывает и опускает голову, упирается подбородком в заледеневшую молнию куртки, группируется в ожидании неизвестного, – ты же вернешься? На мгновение мир теряет все звуки и краски. Есть только тьма, исполосованная ослепительными чернилами снега, и абсолютная недвижимость воздуха, плотного и заряженного, поглощающего его сбитое дыхание. А затем Ричи улыбается снова. – Ну конечно, я вернусь, Спагетти. Куда ж я от наших оболтусов? И он не поясняет, о ком говорит, но делает шаг вперед, и в другое мгновение Эдди обнаруживает себя в другом коконе из длинных крепких рук. Собственные руки приходят в движение раньше, чем он успевает это осознать, и обвивают талию Ричи. Они так близко – нырнуть в местечко между шеей и плечом оказывается так легко и естественно – и нос Эдди утыкается в теплую чуть влажную кожу, пахнущую табачным дымом, корицей и вином, а пальцы комкают плотную шуршащую ткань на спине, и все это ощущается как Дом. Эдди не знал, что может ощутить это с кем-то еще. С кем-то кроме Бев. Но все же – это что-то другое, что-то новое, что-то… Горячий шепот опаляет мочку уха и кусает мурашками за загривок: – Это был хороший день. С Рождеством, Эдс. Это тишина. Во всем мире, вокруг них, в его голове. Ни одной мысли. Ни одного желания, кроме этого. Покой. Эдди не думает. – С Рождеством, Рич. Однозначно, это самое странное Рождество на его памяти. Менее драматичное, более каталого-открыточное, чем прошлогоднее: с Беном и Бев на пестром ковре у ели – его голова на ее коленях, ее ладонь в его волосах; с Биллом и Стэном на диване – соприкасающиеся щиколотки и пальцы, шальные улыбки, перекликающиеся серебристые птицы на свитерах; с Майком, за неимением гитары Зака Денбро мучающим губную гармошку Хэнскома – ведь, разумеется, Бен из тех парней, кто владеет байкерской курткой и губной гармошкой, – и с Ричи, усевшимся на полу перед ним и фальшиво затягивающим сочиняемые на ходу псевдо-кантри баллады, вызывающие хохот у всех, кроме Эдди. Не потому что ему не смешно; в нем на полтора бокала глинтвейна больше, чем до снежной битвы, комната вокруг чуть кружится и искрится огнями гирлянд, и все его друзья кажутся такими бесконечно умиротворенными, что смех застревает в горле, давит на корень языка, просвечивает сквозь мягкую улыбку, но остается внутри. Там же, где его новообретенное счастье – полное, безграничное, болезненно-ошеломляющее, бережно забутылированное для худших времен. Но он не хочет думать о них сейчас. Его руки теплые и все еще зудящие от контакта с шершавой тканью чужой куртки. Его мысли в спячке, а сердце, слишком большое для грудной клетки, но бьющееся уверенно и ровно, на месте. Все – все на своих местах. Самое странное Рождество. Самое счастливое.

***

– Вы тут живете, что ли? – Весьма необычный способ поблагодарить меня за встречу во время официально начавшихся каникул, мистер Каспбрак. Дерьмо. Эдди прикусывает язык и вперивается взглядом в прилипшие ко дну кружки чаинки. Черт побери, он ведь ненавидит этот гребаный чай – и она прекрасно знает об этом, но все равно подсовывает в каждый визит. А он все равно пьет. Можно ли назвать это здоровыми отношениями? – Простите. Я просто… – Прекратите извиняться. Мы уже давно перешагнули рубеж, за которым уместность тех или иных высказываний подвергается хоть какой-то оценке. Рита подмигивает ему из-за толстых очков. Глазастые перстни на ее переплетенных сухих пальцах подмигивают тоже. – Все равно… я действительно благодарен. Не только за сегодняшнюю… эм, сессию, – он отставляет чашку на стол и проводит ладонями по бедрам – раз, другой, третий – прежде чем поднять лицо. – Вы были правы. Я… устал ранить дорогих мне людей. И я правда хочу это прекратить. – Мы все порой раним друг друга, так или иначе. В какой-то мере это неизбежность – и то, что делает нас людьми. Но станет легче. Вы уже на верном пути. Мисс Мун кивает со знающей улыбкой, и Эдди верит – не может не верить, – чувствуя, как расслабляются плечи. – Думаете? – Вижу, – поправляет она, поигрывая с кольцами-глазами – и какого хера это значит? – И вы увидите. Только дайте себе время – и будьте к себе же помягче. Помните, о чем я вам сказала. Эдди помнит – продираясь через заключительный смол-ток из поздравлений с прошедшими-и-наступающими, выбираясь из монстрообразного наполовину переварившего его за минувший час кресла, ковыляя к выходу и выскальзывая в приемную. Там он все же забывает – всего на мгновение, – когда нос к носу сталкивается с тем, кого определенно точно не должно быть здесь во время каникул. – Чарли?! Чарли вздрагивает и выпрямляется – как если бы он вообще мог не заметить Эдди, возвышаясь над ним на полголовы. На первом курсе. Хреновы акселераты. – М-мистер Каспбрак? – он пугливо таращится то на него, то на табличку на двери кабинета психолога. – Что вы здесь делаете? – Что я… что ты здесь делаешь? На чистых рефлексах Эдди едва не принимает привычную оборонительно-наступательную стойку, но останавливается до того, как успевает скрестить руки на груди. Может, потому что замечает, с каким загнанным и до боли знакомым выражением во взгляде Чарли силится придумать убедительное оправдание. Может, потому что сам вновь вспоминает слова Риты. Может, потому что пытается и не может вспомнить, когда Чарли действительно действовал ему на нервы в последний раз – кажется, он резко поутих после фееричного педагогического дебюта Адриана, но Эдди не пытался связать эти два факта прежде. Может, потому что без извечной желто-красной куртки Чарли не вызывает у него былого негодования. Не важно. Сейчас – не важно. – Я-я… – начинает Чарли, нехарактерно заикаясь и дергая лямки рюкзака, и в этот момент Эдди решает перестать его мучать. – Ладно, мне – мне, на самом деле, пора бежать, – не совсем ложь, – каникулы, знаешь ли, не для учителей, – не совсем правда, – но, эм… удачи с… чем бы то ни было. Он многозначительно взмахивает в направлении кабинета, и Чарли нелепо моргает, явно не собираясь отвечать. Ну и ладненько. Эдди находит это идеальной возможностью удалиться восвояси, что ему почти удается – по крайней мере, ровно до дверного проема, ведущего в коридор, где его нагоняет неуверенное: – С Рождеством, мистер Каспбрак. Эдди образца двухнедельной давности обязательно закатил бы глаза и заметил, что Рождество уже прошло, и уместнее поздравлять с новым годом, но это такой себе праздник, а значит, к чему вообще весь этот треп? Нынешний Эдди закусывает губу и вспоминает слова Риты. Оборачивается, выдавливает небольшую улыбку, кивает, переступая порог. – С Рождеством, Чарли. – Я почти все испортил. – Что именно? И почему почти? Ее глазастые перстни изучают его, препарируют на расстоянии, пока он тонет в удушающе мягком кресле. Эдди сглатывает и стискивает кружку. – …все. Я так долго держался – старался обуздать этот… гнев, доказать самому себе, что я сильнее, выше этого, – и так долго велся на это дерьмо… прошу прощения… – Забейте. – О…кей. Короче, каким-то образом я упустил момент, когда все вышло из-под контроля. И обидел… нескольких людей. Не последних в моей жизни. И я чувствую себя как кусок дерь-… отвратительно, даже несмотря на то, что сейчас все снова стабильно, потому что – кто знает, надолго ли? Точно не я. Я вообще ничерта не знаю. Он думает: я не знаю, почему они все еще терпят меня со всем этим моим дерьмом. Он думает: я не знаю, что должен сделать, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Он думает: я не знаю, на сколько их хватит, прежде чем они поймут, что я не стою их усилий. Он думает: я не знаю, что со мной станет, когда они поймут. Он не говорит ничего из этого. Он и так сказал слишком много – и все-таки надеется покинуть этот кабинет до нового года. Рита задумчиво мычит, встряхивает жестяную коробку и наполняет заварник новой порцией чая. – Роза ветров. – Что? – Вы когда-нибудь пытались закурить в сильный ветер? Настолько сильный, что искра не успевает породить огонь, прежде чем погаснуть? Логичным решением кажется найти наиболее спокойный участок улицы – и самым очевидным представляется тот, что на стыке двух зданий, так удачно расположившихся с наветренной стороны. Вот только там, в этом углу, ветер имеет наибольшую силу. Не то, что огонь – сигарету вырвет из самой цепкой хватки и унесет прочь. Понимаете? Эдди моргает. – Я не курю. Рита закатывает глаза. – Не суть. Вы пытаетесь контролировать свою злость, и в теории это замечательно, а также соответствует обговоренной нами ранее стратегии – прямое доказательство того, что иногда вы действительно меня слушаете… – Очень смешно. – Спасибо. Так вот, это все теория. Практика демонстрирует, что чем усерднее вы закупориваете это в себе, чем тщательнее замуровываете пути отвода и прячетесь от самой вероятности неизбежного выплеска, тем сильнее и необузданнее этот выплеск себя проявляет. Вы воюете не в том направлении, мистер Каспбрак. Не за себя, а против. Билл говорил ему о чем-то подобном. Речь, правда, шла о вине, а не о ярости. Эдди задается вопросом, большая ли между ними разница. Он опускает кружку на колени и в отчаянии откидывается на спинку кресла. – И как же мне поджечь эту чертову сигарету? Показавшись из-под панциря шали и благородной седины, Рита Мун шлет ему знающий взгляд. Сигнальный флажок: ты уже понял, как. Нихрена я не понял, думает Эдди, но не говорит вслух. – Для начала изучите, откуда на самом деле дует ветер. – Откуда дует ветер… я что, похож на сраного метеоролога? – бормочет он, сворачивая за угол к кабинету – и останавливаясь, заметив льющийся в коридор из-за приоткрытой двери поток света. Гребаный фанатик. – То есть ты не шутил про переработки на каникулах, да? Билл вскидывает голову и инстинктивно порывается снять очки, но, заметив Эдди, лишь устало сжимает переносицу. Эдди закусывает губу. Денбро бы тоже неплохо направить к школьному психологу, но ему не достает дипломатии для того, чтобы намекнуть на это безобидно. И хрен с ним. – Знаешь, как сложно найти заместителя на место п-преподавателя искусств? – вместо ответа скулит Билл, досадливо щелкая клавишей компьютерной мыши с такой силой, что Эдди невольно морщится. – Боюсь, придется выписывать кого-то из Уотервилля или даже Портленда, черт бы его побрал, – если только нам, конечно, не повезет, и какой-нибудь свежеисп-печенный бакалавр не свалится на мою голову ак-к-курат к концу июня… – Маловероятно. – Сп-спасибо за поддержку. – Да брось, – Эдди фыркает и проходит дальше, облокачивается о стол Денбро, заглядывает в монитор с любопытством, умирающим в ту же секунду, как он замечает количество открытых экселевских таблиц. – О боже, а это еще что за фигня? – Сводка расписаний. А еще заявления на отпуска… – Билл переключается на сканы документов, – расчетные листы из бухгалтерии… – электронные формы в программе, не известной Эдди до этого дня, – и так, п-по мелочи… Каспбрак щурится, вчитываясь поисковую строку видимой вкладки браузера, и прыскает. – «Как поддержать беременную подругу-слэш-коллегу-слэш-несостоявшуюся девушку»? Серьезно? – Затк-кнись, – бормочет Билл, густо краснея и резко сворачивая окно. – Это… отвлекающее чтиво. – Ну, для этого тебе не обязательно торчать в кабинете в конце декабря в… – Эдди косится на часы и щелкает зубами, – пол шестого вечера. – Что ж тогда ты здесь торчишь? Справедливо. Не то чтобы он стыдился факта своих встреч с Ритой. И не то чтобы скрывал этот факт от Билла… намеренно. Просто он знаком с ним достаточно долго для того, чтобы понять, как тот всполошится, выяснив, что у Эдди есть проблемы, о которых он не знает и с которыми не может помочь. И не то чтобы Биллу было нечем заняться и без этого. – Да так… зашел проведать старину Холлорана перед тем, как школу закроют даже для лунатиков вроде тебя. Что, вообще-то, не ложь. Эдди и правда успел заглянуть в рубку охранника, где был знатно помят посредством крепких – чересчур крепких для его возраста, по мнению Эдди, – объятий Дика, сопровождаемых всевозможными напутствиями, пожеланиями и обещаниями о совместных обедах в новом году, Эдди, сынок, ты совсем пропал, я даже не знаю, что с тобой нынче происходит… Неважно. Билл понимающе кивает и поправляет очки. – Снова звал присоединиться к семейной новогодней трапезе? – Ты же его знаешь. – А ты снова отк-казался? – Ты же знаешь меня. Эдди криво улыбается, но Билл не возвращает улыбку – только смотрит так, что назревающая тирада становится почти осязаемой, как давящий бриз перед бурей. Не сегодня. – Так, э-э… – он решительно тычет в первую попавшуюся распотрошенную папку на столе и прочищает горло, – а это зачем? С тяжелым вздохом после паузы Денбро покорно разворачивается к документам. Эдди засчитывает это как победу, хоть и не испытывает особой радости. – Контракты. В этом году продлили стандартный трехлетний договор Бена – та еще морока, но в следующем очередь твоего, Дона, Одры… – И твоего. – Не напоминай, – стонет Билл, на что Эдди коварно ухмыляется и постукивает пальцем по подбородку. – А через год настанет очередь Бев и Стэна. Где-то там же затесался Бауэрс. Еще через год – Ричи… – Ну, это вряд ли. Эдди удивленно сводит брови и опускает ладонь. – В каком смысле? – Ричи тебе не сказал? Ст-транно, – Билл стягивает очки и надавливает на веки, испуская утомленный звук, мало похожий на человеческий. – Он подписал сокращенный контракт. Замест-стительский. Всего на год. – А потом? Он едва ли слышит себя из-за гула в ушах. Билл, с другой стороны, слышит прекрасно – но лишь поводит плечами и печально поджимает губы. – Понятия не имею. Но он с-сразу дал понять, что не собирается зад-держиваться в «дыре вроде Дерри». Цитирование очевидно и без воздушных кавычек, но с ними оно будто обретает жизнь. Становится реальнее. Жалит прямо под ребра. Эдди резко вдыхает и отталкивается от стола, разворачиваясь к двери. – Эй, – зовет Билл, но он не позволяет себе оглянуться, – ты чего? – Мне нужно забрать… я забыл… – черт побери, возьми себя в руки, – духовка. Духовка? Какого хрена? – Ладно, – скрип отодвигаемого стула пришпоривает сильнее зациклившегося всего-на-год-всего-на-год-всего-на-год-всего-на-год, – так какие п-планы на… – Билл, – Эдди сжимает челюсти и искренне надеется, что это напоминает стон хотя бы чуть-чуть меньше, чем ему кажется, – мне… правда надо бежать. Увидимся в новом году, окей? И в следующий момент мрак оглушающе пустого коридора окутывает его с головой. Он бежит к выходу – буквально бежит, содрогаясь от эха собственных шагов, отражаемого стенами, – но этого недостаточно, слишком медленно, слишком долго. Чертовы стены давят, чертов коридор не думает кончаться, картинки в голове сменяют одна другую – холодный потрескивающий флуоресцент, запах кожи, новых смокингов и подросткового восторга, привкус пунша, слова, хлесткие как пощечины; Эдди бежит, отмахиваясь от них, бежит, сцепив зубы, бежит, надавливая на грудь; там словно дыра, зияющая и бездонная, с обугливающимися краями, расползающимися все дальше, дальше, дальше; там словно что-то пульсирующее и изнывающее, неумолимо угасающее, кровоточащее свинцом, растекающимся по венам к ногам, заставляющим спотыкаться и задыхаться; там заезженным бракованным винилом ритмичное всего-на-год-всего-на-год-всего-на-год, усиливаемое и закаляемое хрустящим морозом безлюдных улиц. Это ничего не значит, верно? Это не должно ничего значить. Ричи ничего ему не обещал – да блядский боже, он ведь сам видел нераспакованные коробки с вещами в его квартире, сам спрашивал про пит-стоп и планы на будущее, сам заклеймил новичком и нездешним, и все это теперь кажется таким очевидным – никакого следующего года и экскурсии в Бостон, никаких смежных клубов и совместных рождественских вечеров, никаких непривычных, чужеродных чувств, никакого покоя, вожделенного и случайно найденного в кольце длинных крепких рук, никакого вместе. Ничего. Все кажется таким очевидным – и все же Эдди ощущает себя идиотом, слепым и глухим, ушедшим в отрицание, закопавшимся в хламе на своем чердаке по самые уши и пропустившим все знаки, снова, снова, снова, снова. Дома он направляется к лестнице на второй этаж, не снимая куртку и скидывая ботинки прямо по дороге. Он должен – ему нужно – он не осознает, что делает; ноги несут вперед, и единственное, о чем Эдди может думать – то, как мало он на самом деле знает о Ричи. О том, что прячется под маской главного шута компании, о том, какие демоны будят его по ночам, о том, что происходит в его вихрастой, умной, но такой глупой, глупой голове. Как мало из всего этого ему довелось углядеть – и как мало времени на то, чтобы разглядеть больше. Вылинявший испещренный прожилками трещинок Бёрт хмурится на него с мягкой от долгой носки застиранной ткани. Она пахнет им, Эдди, и от этого дыра в груди становится больше. Он оседает на пол, прямо у кровати, приваливаясь к ней спиной, комкая футболку в заледеневших пальцах. Указательный ныряет в прореху в шве подмышкой. Эдди судорожно вздыхает и влажно смеется, жмурясь до белого шума. Вещь, в которой Эдди никогда не признается вслух: он и правда ничего не знает о Ричи – о громком, придурковатом Ричи, который постоянно чего-то боится, но всегда приходит на выручку, который хранит слишком много секретов, но остается честным, когда это нужнее всего, который занимает собой все свободной пространство – не из-за роста или нескончаемого потока неуместных шуток, но просто потому что это Ричи. Или, может, дело в Эдди – потому что Ричи для Эдди, потому что доводит до чертиков и делится стылым пледом, нарывается на штрафы и позволяет напускать слюни на рубашку с дебильными с танцующими надувными человечками, называет нелепыми кличками и держит так, будто Эдди – вода в его руках. И Эдди не понимает этого – он не понимает практически ничего, а знает еще меньше, но единственное, в чем он уверен наверняка – Он хочет с этим работать. Дыра в груди заполняется жидким вакуумом. Эдди сворачивается в клубок в бесплодной попытке унять ноющую боль – яркую, свежую, ослепляющую в кромешной темноте за опущенными веками, – и утыкается лицом в мягкую ткань, пахнущую как он. Можно притвориться, что за ним скрывается другой запах – табак, тепло, Дом. Эдди очень хорош в притворстве. Ткань ощущается влажной, хотя, возможно, ему только мерещится. Он открывает рот – широко, как для крика, – но с губ не срывается ни звука. Только хрип и шепот – тихий, отчаянный, снова и снова, как мантра, заклятие, самый страшный секрет, вещь, в которой он может признаться только чертовой футболке. – Останься.

***

В конце концов у Эдди тоже появляются планы на новогоднюю ночь. Конец концов наступает, когда Билл и Стэн пробалтываются о своем свидании – пробалтывается, разумеется, Билл, но чего еще ждать от человека с странной склонностью к праздничной романтике? Остается лишь надеяться, что это сработает хотя бы со Стэном – хотя в этом Эдди не особо сомневается. Поэтому, когда Денбро спрашивает, не хочет ли он присоединиться к их внешк-шк-школьной п-планерке, Эдди вежливо – по собственной оценке – отклоняет предложение и врет о планах с Майком. Майк зовет его на ферму – предсказуемо, – затем заявляет, что может приехать сам, – а это уже не очень; Эдди едва не соглашается, но Майку вдруг кто-то звонит, и по тону его голоса и беглым бросаемым на Эдди взглядам становится ясно, что на другом конце провода некто отчаянно желающий встретить новый год с Хэнлоном (Эдди готов поставить деньги на то, что точная формулировка содержала прямое уточнение «под», но спорить, кроме как с Майком, не с кем, да и тот слишком занят маскировкой совершенно очаровательного румянца). Эдди не кайфолом, кто бы там что ни говорил, и он отказывается, абсолютно неожиданно вспоминая, что уже дал обещание провести вечер с Биллом и Стэном. В день отъезда к Арлин Бен хлопает его по спине, а Бев обнимает так долго, что Эдди неловко ворчит о стремительно пустеющем бензобаке ожидающего их такси и непоправимом ущербе, наносимом экологии. Она отвешивает ему слабый подзатыльник и прижимается крепче. – Точно не хочешь поехать с нами? – Ну и какого черта я там забыл? – фыркает он, хотя по лицу Бена становится ясно, что они и правда обсуждали этот вариант между собой. В груди становится тесно. Он сжимает ее в ответ и лжет о планах с парнями. Он лжет всем, кроме себя. Он задается вопросом, проводит ли Ричи уикенд с кем-то особенным. Он страстно желает и совершенно не хочет знать ответ. Вот как у него появляется железный план, исключающий любые вылазки наружу – так, на всякий случай, – зато включающий в себя диван, плед, телевизор и позорное количество так и не доеденных и не испортившихся остатков с Рождественского ужина, заботливо всученных Беном. Первая половина дня пролетает за редкими подходами к составленному им же плейлисту; забытая тяжесть кассетника в ладони вызывает у Эдди улыбку, выбор песен – преимущественно недоумение. То есть – откуда там вообще столько Тейлор Свифт? Больше, чем в семейном плейлисте Марш-Хэнскомов. Непохоже на Бена. На Эдди тем более. И тем не менее, это не так уж плохо – по крайней мере, до того, как она начинает петь о забытой рубашке, ночных разговорах и лучших друзьях. Эдди резко выжимает «стоп» за долю секунды до второго припева – через долю секунды после всезнающего шепота о том, как это на самом деле называется, – и сдергивает наушники, торопливо убирая плеер в стол и решая растянуть сомнительное удовольствие на неопределенный срок. Он также вынужденно дает Бев клятву разлогиниться из деловой почты – чего, конечно, не делает, – и отключить уведомления о любых входящих с рабочих приложений, – чего не делает тоже, потому что никто не отменял чрезвычайные происшествия вроде каких-нибудь взорвавшихся котлов, и вообще – единожды выключив, потом он обязательно забудет включить их обратно, а если и не забудет, то начнет изводить себя и проверять каждые пять минут, и это… немного чересчур. На его тарелке и так полно всего остального. Но он все равно клянется. Во имя любви, чтоб ее. Реализация плана медленно, но верно достигает кульминационной фазы: Антонио Бандерас и Тэмлин Томита покидают номер, оставляя детей на попечение раздолбая-коридорного; Эдди ловит себя на мысли, что «Четыре комнаты» – довольно нетривиальный выбор для телевещания в канун Нового года, но именно в этом таймлайне разворачиваются события фильма, и – ладно; Эдди ловит себя на порыве обсудить это с Ричи, но ничего не предпринимает. Неизвестно, где и с кем тот сейчас. И насколько доступен. Что бы это ни значило. От опасно затянувшейся рефлексии его отвлекает забытый на журнальном столике телефон, оповещающий о гребаном новом письме на гребаной деловой почте посредством глумливого чириканья. С мучительным стоном Эдди тянется к нему, вчитывается в мелкий шрифт на экране – и занимает сидячее положение так стремительно, что чуть не роняет салатницу с колен. Он никогда еще не кликал на сообщение так быстро. От: t.r.ashmouth.dhs@gmail.com Тема: так и знал, что ты проверяешь почту даже по праздникам, задрот сегодня я проснулся с твердым намерением написать тебе. понятия не имею, о чем – иногда просто хочется сделать что-то, знаешь? типа, пожаловаться на то, как сейчас жарко – и как, к моему ужасу, это начинает мне нравиться. или на то, что тут полно попсовых открыток, как раз во вкусе Бенджаминго, но я не могу привезти ему ни одной, не нарушив свой статус инкогнито. или на то, как я страдаю от джетлага, и как мне и моему нытью не хватает свободных беззащитных ушей на соседней подушке. или на то, как я скучаю по тебе, Спагетти. по простому присутствию, по критике в сторону моего гардероба, по возможности расслабиться и побыть собой – хотя бы недолго, пока не взойдет солнце, которое здесь почти не садится. надеюсь, твоя ночь проходит неплохо. впрочем, если ты читаешь это прямо сейчас – в чем я уверен процентов на девяносто, – она могла бы быть веселее. я бы об этом позаботился. считай это видео моим новогодним подарком. клянусь, там нет вирусов! […] (наверное, ты сейчас закатываешь глаза и ворчишь, что и так знаешь, насколько у ютьюба строгая политика безопасности. а может и нет. я все-таки буду думать, что да – приятно ощущать себя лидером по часовой выработке в легендарном расписании раздражения. надеюсь, ты не против). с новым годом, Эдс. наслаждайся последними деньками без моей навязчивой отвратительно громкой персоны в твоем ближайшем окружении. и не трогай конспекты, ради всего святого, ты, хренов учитель года! p.s.: если ты читаешь это утром… что ж. упс. с прошедшим! :) ________ Ричард Тозиер, Преподаватель английской литературы, Старшая Школа Дерри, почетная заноза в заднице доктора исторических наук Эдварда Каспбрака Эдди перечитывает письмо дважды. Затем еще пару раз. После невидяще таращится в телевизор – до тех пор, пока Квентин Тарантино не вручает Тиму Роту мясницкий нож. И тогда Эдди возвращается к письму. Он все еще не знает, где Ричи – лишь то, что тот где-то далеко, где-то, где теплее и солнечнее, где он не может спать один, без него рядом. И этого оказывается достаточно. Потому что они могут не знать друг о друге многого, но это не делает их чужими. Ведь Эдди и правда закатил глаза при упоминании вирусов, и его стол усыпан заметками к грядущим лекциям, а еще он действительно мог бы веселиться – если бы только Ричи был здесь. Потому что он тоже скучает. И он не может дождаться, когда начнет над этим работать. Даже если на это отведено всего полгода. Открыв письмо с ноутбука и перейдя по ссылке, он упускает мгновение и не успевает вчитаться в название видео до того, как оно разворачивается в полном масштабе и – И ничего необычного. Это «Братство Кольца»; Галадриэль проводит краткий экскурс в историю падения Саурона, Фродо запрыгивает в тележку Гэндальфа, Эдди расслабляется и полностью погружается в происходящее на экране, растекаясь по диванным подушкам. Его спина явно не пожелает ему счастливого Нового Года. Ну и хрен с ней. Необычное начинается на сороковой минуте. Сначала Эдди думает, что видео зависло – один и тот же фрагмент проигрывается снова и снова; он хмурится, отматывая чуть вперед, чтобы преодолеть барьер. И замечает. Циклы становятся длиннее, но начинаются с одной и той же сцены: Сэм и Фродо посреди поля, пугало с усевшимися на соломенных руках воронами на заднем плане, медленно опускающееся солнце над их головами. Он щелкает на видео дважды и опускает взгляд на название. властелин колец но каждый раз когда сэм шагает в сторону мордора он говорит что никогда еще не был так далеко от дома Хронометраж заявляет об общей продолжительности в девять с половиной часов. – Вот и оно, – подтверждает экранный Сэм. – Что? – уточняет Фродо. – Если я сделаю еще один шаг… – Засранец, – восхищенно шепчет Эдди, даже не пытаясь побороть смех. Должно быть, он съедет с катушек – так ему кажется спустя пару пар десятков повторений чертового эпизода. Он, на самом деле, не обязан так себя мучать. Ричи наверняка не имел этого в виду. Но он написал Эдди письмо. И он знает о легендарном Расписании Раздражения. И он скучает по нему. В трактире города Бри Арагорн разворачивается на сто восемьдесят и со звоном лезвия вытаскивает меч из ножен, направляя его на дверь – на Сэма, перешагивающего порог и запускающего новую временную петлю, стартующую на кукурузном поле. Эдди улыбается сквозь сон, прижимая телефон к животу. Бёрт на его груди досматривает фильм в одиночестве – до тех пор, пока у ноутбука не садится аккумулятор. Гостиная погружается в полумрак. Январь присыпает Дерри свежим снегом. Это его новогодний подарок. Незримая компания, повод посмеяться, возможность уснуть без мыслей о том, как уснуть. Покой. Ричи – если он позволит себе так считать. Эдди позволяет, но только на сегодня. С остальным он разберется в следующем году.