I need you to need me

Это не проходит. Такая мысль приходит к Тэхену легко, необременяюще, как окончательное осознание неизбежного. Ничто больше не обещает ему, что он обязательно выздоровеет, надо только верить и ждать. Тэхен, сидя на капоте своей машины перед дверями дома Хосока, понимает, что либо сам влезет с ножом, чтобы вырезать себе эту опухоль, либо попробует с ней жить. Встреча с Хосоком представляется ему по-разному. Он приезжал сюда уже трижды и успел придумать много возможных вариантов: например, что Хосок пройдет мимо и захлопнет за собой дверь или, если повезет, наорет на него. Тэхен надеется, что после этого станет легче — ему не с кем поговорить, неоткуда попросить совета, не от кого услышать, что он идиот и вот-тысяча-причин-почему. У него есть парочка, иначе он бы никогда не стал пасти какого-то сопляка по своей воле. Из всех возможных вариантов случается тот, которого в списке Тэхена просто не было. Хосок, проходя мимо со спортивной сумкой на плече, кидает на него спокойный взгляд и говорит: — Пойдемте. Внутри что-то знакомо, едва ощутимо разъедает от того, с каким рвением Тэхен поднимается и идет за Хосоком в дом. Это чувство едва ли можно брать в расчет — борьбу с гордостью он проиграл еще тогда, когда пытался выбить мысли о Хосоке алкоголем и симпатичными улыбчивыми мальчиками из эскорта. Все не так, не то, не по-настоящему, и только через вкус пустых поцелуев он понимает, насколько честным с ним был Хосок. Эта мысль дикая, иррациональная, он слышал ее звон, когда сидел на совещаниях напротив Соджуна: Хосок забавлялся с тобой, потом переспал с твоим коллегой и перестал отвечать на звонки, о какой честности ты говоришь? Тэхен, глядя на кривую ухмылку Соджуна, понимал, что ненавидел его, но не мог — Хосока. Потому что по этой причине потянулся к Хосоку с самого начала — тот был честен с собой во всем, как Тэхен никогда не был и никогда не научится. Хосок не нуждался в Тэхене так же сильно, насколько Тэхен нуждался в нем. Настолько, чтобы простить ему все, если он сейчас хотя бы немного потянется навстречу. Но Хосок, когда они оказываются в комнате, уходит к шкафу абсолютно молча, копошится на полках, пока Тэхен рассматривает «сейчас» на стене. Сейчас. Когда еще, если не сейчас? — Держите, — говорит Хосок, возвращаясь, и протягивает пакет, — я все постирал. Тэхен смотрит на лежащую внутри одежду, в которой был Хосок, когда они виделись в последний раз, и пиджак, который Тэхен оставил ему, когда тому пришло в голову добежать от магазина до дома под дождем. Он и сейчас помнит, как пахли хосоковы волосы в тот день, — сырыми сумерками, шампунем и немного его сигаретами, — так же отчетливо, как узнает запах комнаты, в которой находится. — Если вы не возражаете, я бы попросил вас уйти, мне нужно переодеться и бежать обратно на репетицию, — говорит Хосок с легкой улыбкой. Тэхен не так себе это представлял. Они должны были поругаться или помириться, должно было произойти хоть что-то, что прекратит это все — их странные отношения или их мучительное отсутствие, что из этого нужно каждому из них. — Ты с ним переспал? И это не то, что он должен спрашивать. Но Тэхен знает, что нужно ему, и злится, потому что не понимает, что нужно Хосоку — он выглядит абсолютно обычным, спокойным, будто их откинуло обратно в тот момент, когда они только познакомились. Раньше Тэхен так сильно хотел нейтральной вежливости между ними, что теперь не мог не оценить всю иронию. Получите, распишитесь. — Ага, — просто отвечает Хосок. Он должен на него злиться, но не может. Хосок самый честный человек, которого он когда-либо видел, даже, пожалуй, единственный такой. Хосок не стыдится себя, не прячется за навязанными приличиями, и на спектре между правильно-неправильно, установленным обществом, для Хосока есть только «я хочу этого или нет». Хосок раздражает многих профессоров, раздражает мрачного дедушку за кассой в магазине, которому приходится пробивать надкусанный сникерс, раздражает прохожих, мимо которых пробегает босиком в ливень. Хосок раздражает их, потому что он — живое напоминание о каждом нереализованном желании, каждой возможности, на которую у них не хватило смелости. Хосок боится умереть завтра, поэтому живёт только сегодня. Сейчас. — Но я не понимаю, зачем вы спрашиваете. — Как я не понимаю, что между нами. Хосок приподнимает брови, будто этот вопрос его искренне удивляет. Будто он один тут все понял, и только Тэхен как последний идиот разваливается на части от безысходности. — Я вам ничего не обещал, — он пожимает плечами, — вы мне тоже. — Тогда зачем это все? Между нами? Хосок вхолостую открывает рот и закрывает, щурится неверяще. — Что все? — спрашивает он, разочарованно посмеиваясь. — Что все? Не было никаких нас, это всегда был только я, бегающий за вами как весёлая собачонка. Я вас ищу, я звоню, я иду навстречу, а вы решаете, позволить или нет. Надоело? Скинь другу по скидке, всего делов. — Я не это имел в виду тогда, — осторожно говорит Тэхен. Черт возьми, почему он не может просто объясниться? — И я должен был это понять, потому что… что? — Хосок не выглядит злым, хотя лучше бы злился, он, кривовато улыбаясь, говорит с сожалением, но не тем, которое мучило Тэхена. — Потому что, видимо, обладаю способностью читать мысли? Хосок выглядит как человек, который ошибся и не жалеет об этом. И эта лёгкость впервые наталкивает Тэхена на мысль: что если он Хосоку не просто не нужен, а в принципе безразличен? Не получилось здесь — пойдём в другое место, не будет тебя, так будет кто-то другой. И это страшнее, чем просто его разочаровать. Тэхена укалывает это неожиданно сильно, он теряет контроль на этом пугающем чувстве и беспомощно спрашивает: — Что ты от меня хочешь? — Я от вас ничего не хочу, — резко обрывает Хосок, и улыбка наконец исчезает с лица. — И вы от меня ничего не хотите, но вам яиц не хватает в этом признаться. Как уместить это все в одно? Боль, страх, притяжение, надежда, желание, необходимость — как собрать то, что растаскивало его по частям, и облечь в слова? Он никогда не умел складно говорить. — Мне… — осторожно начинает он. — Мне нравится быть рядом с тобой. — Сказав это, вы что, надеетесь, что я снова начну бегать за вами, добиваться, прогибаться под вас? — Хосок беззлобно фыркает. — Понимаю, это удобно, но отношения не строятся в одного. Вообще никакие. — Скажи мне, что сделать, и я сделаю, — просит Тэхен беспомощно. Он правда не знает. С ним никогда такого не было, он никогда не чувствовал так много, так сразу, больше, чем может переварить. Он знает, что жертвует гордостью, что, возможно, пожалеет об этом, когда поезд хосоковой честности размажет его по рельсам. Хосок просто смотрит, молчание режет слух. Он выглядит как обычно, такой же ошеломительно красивый, яркий, уставший совсем немного, будто не высыпается. Тэхен, рассматривая его, почему-то только сейчас замечает, что у него всклокочены волосы, фиксатор на коленке и пластырями обмотаны пальцы. Он вообще ничего про него не знает. — И вот это снова должен быть я, — говорит он спокойно. — Я должен сказать, я должен делать шаг, — и мотает головой на дверь, вздыхая, будто ужасно устал. — Уходите, я не знаю, зачем вы приехали. Тэхен смотрит в его лицо и думает, насколько дико было бы поцеловать его сейчас? Насколько эгоистично? На лестнице Тэхена тянет обернуться, он видит лицо Хосока в дверях его комнаты — красивые черты ломает обидой и тоской, до того пронзительно искренней, что Тэхена внутри потрошит до крови. Когда Хосок закрывает дверь в комнату, единственное светлое место в этом доме, тьма смыкается вокруг Тэхена в холодном знакомом объятии. * Они не так часто видятся, но Тэхен никогда особо не задумывался почему. Он привозит Юнги продукты, иногда остаётся на ужин, иногда заезжает на выходных, чтобы посмотреть фильм или просто посидеть рядом. Они мало разговаривают, но Тэхену приятно находиться рядом — он очень любит Юнги, очень, если все ещё правильно понимает, что это такое, — даже если он не всегда понимает, насколько это приятно Юнги. Может быть, они видятся от безысходности, а может, действительно тянутся друг к другу, просто Юнги как всегда молчит, а Тэхену нечего ему дать. А может быть, на самом деле он ничем не отличается от Юнги? То, что он думает об этом сейчас, уже достаточно странно. Появление Хосока в жизни ударило по нему будто вирус, запустило процессы, о которых он давно забыл, растащило защиту на трофеи, оставив Тэхена уязвимым для всех тех эмоций, которые он не успевал обрабатывать. Тэхен поднимает взгляд от телефона, за которым просматривал ежемесячный отчёт по стипендиатам, на Юнги, сидящего в другом углу дивана. Могли ли они быть одинаковыми? Юнги, который может только брать, и Тэхен, который, возможно, ничем его не лучше? Они не были такими раньше, Юнги всегда был более замкнутый, но не так, как сейчас — он ворчал, но позволял Тэхену спать в своей кровати, облепляя нелепыми длинными конечностями, разрешал смотреть, как он играет в приставку, соглашался погулять вдвоем в лесу за летним домом, ничего не говорил, когда Тэхен ложился головой к нему на колени во время чтения. Потом все рухнуло, и, может быть, это его вина, что, видя, что с Юнги что-то не так, он ничего не сделал. Не успел. Он был брошен один, на кону были их будущее, их безопасность, и Тэхен, спасая все, что уцелело, попытавшись спасти ещё и Юнги больше, чем просто его жизнь — сломался бы совсем. Через кошмарные восемь лет он, протоптавшись по могиле доверчивого, глупого себя, вышел совсем другим. Винит ли его Юнги? Ждал ли его помощи? И если Тэхен сейчас расскажет, почему тогда целый месяц не появлялся здесь, валяясь с простреленным плечом в больнице, простит ли его Юнги? Почему он думает об этом сейчас? — Можно я лягу к тебе? — вылетает из него прежде, чем он успевает это осознать. — Как раньше? Юнги поворачивает голову, смотрит недолго с привычным, ничего не выражающим взглядом, и хлопает по бедру. Тэхен ещё ждёт чего-то, даже зная, что не дождётся, и неловко пристраивается на диване головой на коленях Юнги. Его бедра кажутся такими маленькими теперь, диван слишком мелким, ведь Тэхен вырос, изменился — все изменилось. Это странно, совсем по-другому, но так… хорошо. Тэхен прикрывает глаза на несколько секунд, вспоминая это ощущение. Спокойствие, безопасность, беспечность — и так больно, так больно. — Как там твой мальчик? — вдруг спрашивает Юнги. Если он не умеет выражать эмоции, то это не значит, что он разучился их считывать. — Сложно сказать. — Говори как есть. — Я ляпнул лишнего, он, кажется, подумал, что мне больше неинтересно, и переспал с Соджуном. — Подожди, с тем самым Соджуном? — Тэхен кивает. — Смешно. Тэхен чуть запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Юнги, но тот смотрит на него как обычно. — Нет, правда смешно, разве нет? — чуть удивлённо спрашивает Юнги. Тэхен хочет сказать, что люди, которым смешно, выглядят немного не так, и тут вообще мало весёлого. Но это же Юнги. — Соджун же был влюблен в тебя. Тэхен не назвал бы это влюблённостью. Как у любого натурала, который под тонной ужаса хоть раз находил еле слышное желание неизведанного, Соджуну однажды тоже стало интересно. Это было давно, лет пять назад, когда они ещё считались неплохими приятелями, Тэхена в то время, после случая с дядей, перемалывало кризисом морали, и может именно этим он заинтересовал Соджуна — бесшабашностью, агрессивностью, вызывающим поведением. Запретное и неправильное всегда хочется сильнее, и ничего более непристойного, чем Тэхен, целующий мальчика-проститутку, сидящего у него на коленях, Соджун не видел. Тэхен чувствовал его жадный взгляд, и знал, зачем он организовал ещё одну пьянку для узкого круга директоров на следующей неделе, хотя так расслаблялись они крайне редко. И пока все развлекались с девочками в караоке, Соджун жалобно скулил ему в рот в запертом туалете. Тэхену было весело наблюдать, как он сходит с ума от новых ощущений, как продаёт за них гордость, как Тэхен становится безумной, такой недоступной навязчивой идеей — но недолго. Соджун был женат на девушке, которая понятия не имела, с каким рвением её муж отсасывает своему коллеге в его кабинете, и Тэхен оборвал все раньше, чем в огромный список его грехов добавится секс с женатым. Соджун злился, Соджун был одержим, и чтобы суметь продолжить работать вместе без ущерба для работы, подменил свою недо-влюбленность таким же сильным чувством, но с другой полярностью. Возможно, единственная причина, по которой он не дразнил открыто Тэхена, что увёл его парня, была в том, что он догадывался — у Тэхена все ещё остались скриншоты с их перепиской и «умоляю, трахни меня». И Тэхену едва хватает сил не разослать её всем в качестве мести. — Это я виноват. — Не вини себя. — Выключи психолога, я хочу поговорить с братом. Юнги слегка улыбается. — Ты и так с ним разговариваешь, — мягко говорит он, и у Тэхена тепло сжимается внутри. Когда они разговаривали так в последний раз? — Я просто переживаю за тебя. Он кажется таким безмятежным. Разрыв с Хосоком, с которым у него даже ничего не было, проехался по Тэхену как асфальтоукладчик, выжав из него столько эмоций, которых он в себе никогда не чувствовал. Слишком много, слишком тяжело; собирая себя по кускам, Тэхен на каждый удар пульса только и чувствовал бесконечно — больно, больно, больно. Но Юнги, для которого Чимин — обсессия, зависимость, идея фикс длиною почти в год… — Как ты с этим справляешься? — осторожно спрашивает Тэхен. Он знает, что они с Чимином не разговаривали уже неделю. И это очень много для Юнги. — Как ты все это чувствуешь? — Секрет в том, что я не чувствую, — Юнги невесело улыбается. Потом обращает внимание на телевизор, на котором крутится какой-то бессмысленный сериал, думает недолго, и продолжает: — Могу объяснить механику, но на этом все. Это знаешь, как будто тебе отрезали обе ноги, но до мозга сигнал не дошел. И ты лежишь и просто кровоточишь. Тэхена пробивает мурашками. — Возможно, если бы Чимин был здесь, я бы это почувствовал. Но не уверен, что справился бы, — синие блики экрана скачут на его бледном лице, — я, кажется, даже так уже не справляюсь. Тэхен так не может. Сигнал нового письма заставляет его посмотреть обратно в телефон. «Чон Хосок, отчёт за июнь» в теме письма горечью вспарывает горло. Тэхен открывает письмо, составленое секретарём, даже не вчитываясь в текст, жмет сразу на видео. — Ещё раз с начала, Хосок-щи, я оставлю запись пока не получится, — говорит женский голос за кадром. Хосок, стоящий на пустой сцене, солнечно улыбается, и у Тэхена от его красоты сжимается сердце. Он, кажется, даже не дышит с момента, как включается музыка и чужое лицо мгновенно темнеет. Хосок телом рассказывает историю — его историю, это Тэхен отдался дьяволу и не смог выбраться. Хосок танцует, медленно и быстро, сильно и плавно, не отвести глаз, и как же хорошо, что ему хватило смелости доказать, на что он способен, чтобы убедить Тэхена перевести его на другой факультет. И как же плохо, что её не хватило Тэхену, чтобы признаться, что он хочет большего. Песня идёт к концу, движения становятся отчаяннее, быстрее, лёгкая белая рубашка взлетает, когда он резко садится на одно колено, приподнимается, опираясь назад на руку, пытается кувыркнуться назад… И падает. Тэхен сжимает телефон так крепко, что пальцам больно. Хосок на видео смеётся, кланяется сожалеюще, просит поставить за десять секунд до, начинает с того же места и падает. И снова. — Секунду, я надену наколенники, — с улыбкой говорит он и уходит за кулисы. Камера пишет, как он натягивает наколенники, стоит ещё несколько секунд, не замеченый, и сгибается, упираясь руками в колени. Отчаянием на его лице Тэхена полосует наживую. И это так страшно, так страшно чувствовать столько из-за другого человека. Так плохо, но так сладко, тянет дьявольская колыбельная, пока Хосока в танце раздирает на части. У него получается кувыркнуться, но через несколько секунд ему снова нужно кувыркнуться назад на полу и снова подняться, и на этой секунде сердце Тэхена испуганно ухает вниз. Хосок доводит все до конца, но как только музыка заканчивается, он оседает на пол, тяжело дыша. — Мне уже пора идти. — Я понимаю, простите, что задержал, — Хосок улыбается, но очень натянуто, — оставите мне ключи? — Если задержишься до двух ночи как вчера, я тебя на следующую репетицию не пущу, понял? — смеётся женщина. — Пустите, иначе я буду танцевать в коридоре, — Хосок улыбается в ответ. Они прощаются, и как только закрывается дверь, Хосок ложится на пол с тихим, очень усталым «блять». Потом вдруг подскакивает, чуть не падая снова, морщится и спускается со сцены, видимо, вспомнив про камеру. Тэхен смотрит на его лицо близко-близко, на мокрые волосы, искусанные губы, на его кричащую, живую красоту, и осознание накатывает на него долгожданно, как действие обезболивающего на истрепанное болью тело. Тэхен так не может. И не хочет. — Что мне сделать, чтобы вернуть его? — спрашивает он. На самом деле, в пустоту, но Юнги все равно отвечает. — Почему ты изначально его оттолкнул? — Мне показалось, что мы слишком разные. То, что для него нормально, мне не кажется правильным или приличным или я просто не знаю, как это делать, не умею. — Напиши список, что именно тебя пугает делать в его отношении, — Юнги ловит не понимающий взгляд, — я серьёзно. И слезь с моих коленей, детина, у меня все затекло. Тэхен отсаживается обратно в свой угол и открывает заметки. Что его пугает? Делать первый шаг, потому что он боится быть отвергнутым. Прикасаться, когда хочется. Публично проявлять чувства, потому что… ну, так нельзя. Расслабиться. Жить сегодняшним днем. Есть что-то ещё. Что-то ещё… — Пока всё. — Ты правда хочешь его вернуть? — на всякий случай уточняет Юнги. Тэхен кивает, и он усмехается. — Тогда начинай выполнять этот список. Тэхен растерянно поднимает взгляд. Смотрит на список, и внутри что-то знакомо касается холодом, шепчет: «Разве оно того стоит? Тебе могло показаться, ты ему не нужен». Но Тэхен ведь даже не спросил у Хосока, нужен ли ему. Вот и спросит заодно. — Иметь брата-психолога это просто кошмар. Тэхен открывает сообщения. Только бы он не заблокировал его номер после того вечера… «Чимин-щи, мне нужна помощь» * Когда Тэхен выходит из круглосуточного, Хосок уже ждёт его на улице, беззаботно рассевшись на капоте его машины. Тянет руки, стоит только приблизиться, пускает между бёдер, но Тэхен позволяет себя поцеловать, только когда удостоверяется, что вокруг никого. Хосок смеётся в поцелуй, обнимает одной рукой за шею, выгибаясь по привычке, когда Тэхен обхватывает его руками за талию. — Ты рано, — говорит Тэхен, с огромным трудом отрываясь от него. У Хосока блестят глаза от улыбки. — Нет, это вы поздно. Я успел соскучиться, — он взъерошивает его строгую причёску, но Тэхен на это только вздыхает. — Поехали выпьем кое-где? — Это ты так ненавязчиво просишь, чтобы я позвал тебя в ресторан? — усмехается Тэхен. — Если вы меня вообще куда-то сами позовете, это уже будет праздник, — Хосок закатывает глаза. — Нет, я хотел угостить вас пивом в благодарность за телефон. — Подожди, то есть, то, что ты вчера ртом в машине вытворял, не было благодарностью? Хосок не больно толкает его кулаком в грудь и смеется. — Я натурой не расплачиваюсь, это была благотворительная акция. Сделай добро для пожилого человека, слышали о такой? — Так куда ты хотел меня позвать? — сквозь смех спрашивает Тэхен. Хосок что-то быстро щёлкает в телефоне, разворачивает и раньше, чем он что-то скажет, Тэхен говорит: — ну нет, в гей-клуб я не поеду. — Там классно! Это единственное место, где никто на тебя не смотрит и всем вообще пофигу, кто ты и с кем ты. И музыка там классная! — Я в такие злачные места не хожу, заглянул однажды — на всю жизнь хватило. — Ну, хенним, — ноет Хосок, — там правда здорово, ну ради меня? — Ты хочешь краха моей репутации? — усмехается Тэхен. — Даже не думай. Хосок не успевает возразить, потому что они снова целуются. И снова, и снова… Тэхен, оказываясь внутри, усмехается сам себе — он все-таки был прав. Место действительно злачное, но не такое омерзительное, в каких Тэхен бывал однажды до этого. Клуб достаточно небольшой, простой как квартирник для большой толпы друзей, что-то из европейской музыки восмидесятых звучит на танцполе, парочки без стеснения тискаются по углам и у бара, а те, кто пришли в одиночестве, без исключения таращатся на Тэхена, забывая подтереть слюну. Он берет какое-то странное дешёвое пиво за баром и разворачивается, рассматривая людей в приглушенном свете. Никто не решается к нему подойти, будто знает, что Тэхен здесь — ради конкретного человека. Хосок находится быстро, взгляд притягивается к нему сам, выцепляет яркое пятно на танцполе. Он будто специально одет так вызывающе, чтобы смотрели именно на него: джинсы в разноцветных брызгах, сияющих кислотой в свете ультрафиолетовых ламп, крупная сетка над поясом, огромная кроп-футболка, большие розовые очки — и две пары рук на теле. Тэхен, попивая пиво, смотрит, как Хосок плавно движется между двумя телами, взмокший и расслабленный, и как будто не здесь. Симпатичные ребята не прижимаются к нему вплотную, но один что-то говорит ему в ухо, второй носом проходится по плечу, и Хосок широко улыбается. Тэхен знает, как он смеётся, как пахнет, каково это касаться его кожи, крепко держать бедра в руках, но ничего не делает, только смотрит — наказывая себя и проверяя. Что если ему это все-таки не нужно? Хосок проскальзывает взглядом по залу, мимо бара, мимо Тэхена, потом возвращает, и, закинув очки на голову, смотрит ещё раз. Он не сбивается с ритма и не выпутывается из рук, но смотрит удивлённо со странной ухмылкой, будто впечатлен тем, что видит. Тут есть на что посмотреть, Чимин постарался: они нашли ему чуть рваные джинсы, плотно обтянувшие ноги, такую же узкую белую футболку с глубоким вырезом и огромные кроссовки — «Хосок обожает баленсиаги!», заверяет Чимин. Хосок окидывает взглядом снизу-вверх, и в его широкой улыбке Тэхен находит все ответы. Вот чего ему не хватило в списке. Тэхен оставляет пиво, спускается к танцполу, но Хосок только смотрит, все ещё охваченный чужими прикосновениями, не подходит. Тэхен подходит сам, выдергивает Хосока из чужой хватки, и, с трудом проглатывая «моё, свободны», говорит так вежливо, насколько его хватает, пока внутри истошно колотится от ревности: — Я забираю у вас своего молодого человека, до свидания. Ребята отходят вдвоем, просто пожав плечами, и Тэхен, следя за ними, не сразу замечает, что Хосок смеётся. — У вас лицо было, будто вы им сейчас… — Ты мне нужен. Лицо Хосока в ту же секунду теряет всю радость. У Тэхена так сердце грохочет, что он не слышит музыки, страшно услышать, что, пока он решался, Хосок уже передумал или, ещё хуже, никогда ничего не хотел. — Если вы сейчас шутите, то это не смешно, — говорит Хосок немного испуганно. — Посмотри на меня, — и окидывает его ещё одним взглядом, чтобы наткнуться на совершенно серьёзное лицо Тэхена. Тот хочет улыбнуться, но страхом сковало лицо. — Похоже, что я шучу? — Я не знаю, может, у нас Хэллоуин перенесли на июнь? Тэхен бы себя в таком виде тоже не воспринял всерьёз — ощущение, что он посреди танцпола стоит голый. Люди смотрят на них, не скрывая любопытства, и Тэхен, заталкивая страх поглубже, рискует дальше. Он уже начал список, обратно дороги нет. — Ладно, попробуем что-то более убедительное. Когда Тэхен наклоняется, чтобы поцеловать, удивлённый вздох гаснет у него на губах. Хосок знает, что Тэхен никогда не проявляет чувств на людях, но это — какой-то другой Тэхен. Этот целует его напористо, давит, пока Хосок не распахивает губы, ласкает языком жадно и одновременно с этим до безумия ласково. Поцелуй выходит открытым, мокрым, сумасшедшим, кто-то аплодирует им неподалеку, и Тэхен пьянеет от чувства вседозволенности и свободы, от того, как Хосок знакомо закидывает руки ему за шею, чтобы прижаться ближе. — Ого, — восхищенно отзывается Хосок, не сразу открывая глаза. — Это какое «ого»? — скользя по его губам своими, спрашивает Тэхен. — Хорошее и плохое? — Не знаю, поцелуйте меня ещё раз и я точно пойму. Тэхен готов на все ради того, чтобы он понял. Они вцепляются друг в друга снова с равным нетерпением, будто не виделись целую вечность, и для него именно так и ощущается мучительный перерыв — Тэхен знает вкус этих поцелуев, но только сейчас чувствует, что ничего другого ему не нужно. Он впервые целует Хосока, ни о чем не думая, ничего не боясь, и это так пугает, но и заводит одновременно. — Нам нужно остановиться, иначе вам придётся трахнуть меня здесь, а зная, как вы не любите «всякие злачные места» … — передразнивает Хосок насмешливым басом. Но Тэхен смотрит на него буйной чёрной решимостью, и он удивлённо затыкается. — Тебе, кажется, придётся, пересмотреть знания обо мне. Тэхену хватает терпения только довести Хосока до туалета за руку, потому что дверь они сшибают снова целуясь, расталкивают людей на пути в кабинку. Тэхен даже не слышит, что они им говорят, внутри все грохочет от желания и жалобных стонов на губах, он вжимает Хосока в перегородку своим телом, и от резкого столкновения тот растерянно ахает. — Да вы с ума сошли, — восхищенно говорит он сквозь смех. Тэхен, терзая нежную кожу шеи жгучими торопливыми поцелуями, вжимается носом по мокрому, вдыхает глубоко и летит, летит к чертовой матери. От запаха, от звука дыхания, как оно обрывается, когда он легонько кусает в плечо, как в ту же секунду пальцы сжимаются в волосах. Он никогда никого не хотел так сильно, но это чувство было не просто похотью, а необходимостью чувствовать его так близко, насколько это возможно. Сейчас. Тэхен не замечает, как сам дышит тяжело, хаотично сдергивая одежду с Хосока, чтобы добраться до кожи, долгожданно прикоснуться губами. Будто хозяин свежерожденного безумия, Хосок смотрит пьяным, плывущим взглядом сверху-вниз на то, с каким упоением Тэхен зацеловывает живот, дергает джинсы вниз, небрежно рвет сетку, только бы скорее, ближе, оставляет тряпки небрежно болтаться над коленями. Коснувшись губами над тазовой косточкой, смотрит вверх, и Хосок тихо, сдавленно выдыхает, прикрывая глаза; ресницы, опускаясь, мелко трепещут. — Вы еще лучше, чем я себе представлял. Тэхен многообещающе хмыкает. Выпрямляясь, целует снова, глубоко, с хозяйской ленностью оглаживая внутри языком, и прижимает к себе за талию так крепко, что Хосоку приходится выгибаться. Он стонет ему в рот, срываясь на скулеж, когда зубы несильно, но чувственно оттягивают губу, сам вцепляется пальцами в спину, будто хочет прорвать кожу. Сквозь фильтр желания боль доходит до Тэхена кипящими, колкими искрами, он делится ими с Хосоком в жадных поцелуях, трогает голодно, чувствуя, как Хосок сам хаотично трогает спину, плечи, в волосы, лежащие мягкой шапкой, закапывается пальцами с тихим, довольным стоном. — Неужели я могу вас трогать, — выдыхает он между поцелуями, — вы в этих костюмах, как в броне. — Мне кажется, эти костюмы очень даже тебя возбуждали, — Тэхен усмехается. — Меня возбуждаете вы. Любой, — Хосок бережно касается щеки, когда они замирают в нескольких сантиметрах друг от друга, подается вперед, чтобы губами мазнуть по скуле, — всегда, — наклоняется прихватить кожу на шее, ведет вверх и шепчет в ухо, — сейчас. И Тэхена роняет в темное, зыбкое, мурашками отзывается по позвоночнику. Сейчас. Его новое любимое слово. Тэхен опускается на колени и, прихватывая бедра ладонями, целует нежную кожу внизу живота. Член Хосока дергается около его щеки. — Вы же… — кажется, он впервые видит как Хосок растерянно краснеет, — вы же несерьезно? — О, — заверяет Тэхен, многозначительно ухмыляясь, и берет член в руку, чтобы провести по нему губами, — я очень серьезно. — Хен, блять, господи, — на выдохе выстанывает Хосок, зажмурившись, но Тэхен воспринимает это как хороший знак, потому что, смыкаясь губами вокруг головки, чувствует, как Хосок течет ему на язык. Дверь в туалет несколько раз хлопает, шумит вода, кто-то раздраженно говорит «да трахаются там», и Тэхен, закрывая глаза, берет глубже, мокро, туго проскальзывая губами. Его заводит не быть пойманным, а пьянящая свобода делать что захочется, сколько угодно безумное, даже отсасывать Хосоку в публичном месте, пока он бесстыдно стонет, не скрывая, как ему хорошо. Он всегда без стеснения наслаждается прикосновениями, но сейчас кажется особенно открытым, просящим, запрокидывает голову, когда Тэхен насаживается глубже. Пальцы скребут у него по плечам, и Тэхен наскоро закидывает чужие руки себе на затылок, слыша благодарный вздох, скользит вверх-вниз быстро — Хосок в его рту такой твердый, что ему осталось совсем немного. Жалобные стоны разлетаются эхом, множатся в громкости, кто-то за перегородкой недовольно кричит: — Вы тут не одни! — Пошел в жопу! — кричит Тэхен в ответ. — Черт, хен, ну вы… ах, блять… — бессвязно бормочет Хосок сквозь смех, сорвавшийся в стон. Тэхен ныряет обратно, сжимает головку во рту, настойчиво ласкает языком, рукой держит тот же торопливый ритм, и Хосок, неосознанно сгребая волосы в кулак, хнычет ломко: — Я кончу вам в рот, если не сбавите скорость. — Давай, — горячо выдыхает Тэхен по мокрой коже и накрывает ртом снова. Хосок кончает в ту же секунду, как они сталкиваются взглядами. Но скорость не сбавляется даже тогда, потому что Хосок дергает его наверх, прижимается губами и с таким бесстыдством вылизывает его рот, что Тэхен не знает, у кого из них двоих сильнее дрожат колени. Тэхену кажется, что они не дотерпят до квартиры, потому что их нетерпеливо сталкивает друг с другом сначала в машине, потом в лифте. Они оба смеются, пока с трудом выбираются из одежды между поцелуями, Тэхен толкает его на кровать, беззлобно насмехаясь над нетерпеливостью, хотя они оба знают — он тоже не может ждать. Хосок отползает назад, раздвигает ноги, пуская ближе Тэхена с лентой презервативов и смазкой, и только в эту секунду его глаза вдруг теряют искру веселья. — Не передумал? — тихо спрашивает Тэхен. Может, дело в том, что это больше не было какой-то игрой, тем, чем можно было оправдаться, когда придет время жалеть о своих поступках — они были в квартире Тэхена, на его кровати, на которой целовались, прежде чем так глупо расстаться тогда, полностью обнаженные. Обнаженные тела, обнаженные души. — Это вы не передумали? — возвращает в ответ Хосок с едва слышной тревогой. Тэхен просто вдавливает его в кровать, чтобы поцеловать. Он берет Хосока медленно, глубоко, смотрит на его лицо, не в силах отвести взгляд. Хосок его не трогает — почти согнутый пополам, с ногами на тэхеновых плечах, он мерно качается в такт толчкам, закинув руки за голову, и стонет тихо, трепетно срываясь в дыхании каждый раз, когда Тэхен особенно глубоко. Он совсем не похож на себя час назад, сгорающего от похоти в пыль — но никогда раньше он не казался более настоящим, чем сейчас. Тэхен гнет его глубже, чтобы поцеловать, и Хосок его губы ловит с таким довольным вздохом, будто ничего сильнее этого не ждал, вплетает пальцы в волосы, взмокшие у шеи, мягко-мягко, так ласково, что сердце сжимает бархатно-больно от того, насколько хочется сказать ему, что Тэхен его, кажется, так сильно… Хосок, лежащий у него под боком, такой же мокрый и усталый, ощущается лучше, чем что-либо испытанное им в жизни. Прожив почти тридцать лет Тэхен с удивлением понимает, насколько это потрясающе оказывается снова чувствовать так, будто и не было этого огромного, пугающего пути в темноту. Страшно и потрясающе. — Я пойду? — голос Хосока звучит немного хрипловато. Тэхен первым хотел в душ, но сейчас, размотанный на постели, понимал, что ближайшие пятнадцать минут не сдвинется. — Ага. Хосок садится на кровати, сползает к краю, нагибается куда-то к полу, и Тэхен с улыбкой смотрит, как красиво движутся мышцы на спине от движения. А потом понимает, что Хосок одевается. — Ты куда? — испуганно спрашивает Тэхен, приподнимаясь на локте. Хосок оборачивается. — Я же спросил, уйти ли мне. Я уважаю ваше личное пространство, помню, что вам это важно. — Ты думаешь… — замолкает он неверяще, — я тебя просто потрахаться привез? — Разве нет? — Хосок слегка улыбается, но улыбка эта полна печали. Тэхен молчит, делает вдох и выдох, потом еще один. — Ты уверен, что слышал, как я сказал, что ты мне нужен? — Я думал, вы имеете в виду, что хотите, чтобы все было как раньше, ни к чему не обязывающие отношения. Знакомый голос из тьмы проползает в сознание, будто околдовывающий шепот. Нет. Нет, нет, нет, не сейчас, уходи. Он слишком тяжело собирался с силами, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу, и не мог отступить сейчас. — Хосок, — зовет он и, недолго помолчав, все-таки рискует спросить. — Я тебе хотя бы немного нравлюсь? — О, вы мне очень нравитесь, — вздыхает Хосок спокойно, будто сказал что-то само собой разумеющееся. — Именно поэтому я лучше буду держать дистанцию, чтобы не давать себе лишних надежд. Боже. У Тэхена так сильно заходится сердце, что в жар бросает, не будь здесь такого полумрака — Хосок бы до конца жизни потешался над его красным лицом. Но это и неважно. Ничего неважно. Кроме того, что он, оказывается, все-таки нравится ему. И Тэхен намертво вцепляется в эту важную деталь. — Послушай, — немного нервно произносит он, — я не знаю, как это все сказать, я плохо говорю, и это все очень смущает, поэтому скажу как есть, ты только пойми меня правильно, пожалуйста. Я не хочу ничего не обязывающих отношений. Я хочу обычных отношений. Не знаю, что там люди делают в отношениях? У меня их не было. Но я знаю, что хочу заниматься всей этой кошмарной ерундой, в которую ты меня постоянно тащишь. Ехать непонятно куда. Есть рамен в гребаные два часа ночи. Я даже готов ходить в эти ужасные клубы ради тебя. Понимаешь? Хосок растерянно моргает. А потом улыбка наползает на его лицо, как первый луч солнца из-за туч, окрашивает во все невозможно прекрасные цвета, которые заставляли Тэхена влюбиться в него. — Невероятно, вы умеете разговаривать как человек. Это самое длинное, что я от вас когда-либо слышал. — Хосок, — вздыхает Тэхен предупреждающе, — мне было очень сложно это сказать. — Могли бы просто сказать, что я вам нравлюсь, — Хосок так улыбается, что снова бросает в жар. — Стал бы я делать это все, если бы не… — Не что? — улыбка растягивается на его лице в совершенно бессовестную, наглую ухмылку, но через секунду Хосок уже миролюбиво смеется. — Ладно-ладно, я подожду, мистер стесняшка. Хосок лезет обратно на кровать, заваливается на Тэхена всем телом. Они оба грязные, мокрые, уставшие, но как же это прекрасно — просто держать его в руках, не боясь, что он снова исчезнет. — Я бы все равно не смог уйти, меня ноги не держат, — бубнит Хосок ему в плечо. Тэхен обнимает его крепче. — Вот и не уходи никогда.