Пиквикский клуб

Утро. Поистине прекрасная часть дня, когда природа ещё только пробуждается, потягиваясь и настраиваясь на нужный лад. Солнечные лучики едва освещают улочки, всё ещё скрываясь за высокими холмами, а покрывшиеся инеем растения чувствуют медленно приближающиеся морозы. В столовой собрался, как кажется, весь дом, решив согреть свои внутренние органы в столь прохладное утро горячим кофе и свежеиспечёнными по французскому рецепту круассанами. — Ну и погодка, конечно, — говорит тётушка Аннет. — Придётся одеться потеплее и подготовить экипаж заранее — мы ведь отправляемся в город за покупками. Агата едва ли не давится кипятком, но быстро приходит в норму и утыкается взглядом в ещё пустую тарелку. Она ужасно ненавидит все эти бессмысленные и бесстрастные прогулки по магазинам; считает, что просто так разбрасываться своим драгоценным временем она не намерена, ведь с мыслями и временем, как с деньгами, — тратить их нужно с умом. — Агата, — с ухмылкой на устах окликает её тётя, переводя внимание всех присутствующих на девушку. — Ты же поедешь с нами в город? Конечно поедешь. Глупо задавать такие вопросы, — смеётся она. Испуганно округлив изумрудные глаза, Харрис обдумывает в голове план побега, но каждая мысль оказывается хуже предыдущей, да и не выставлять же себя трусом перед таким скоплением народа. — Боюсь, я буду вынуждена отказаться от столь заманчивого предложения, тётушка, — приняв максимально безжизненное и уставшее выражение лица, произносит Агата голосом, что намного тише того, каким она говорит всегда. — Это ещё почему?! — безуспешно попытавшись скрыть своё недовольство, спрашивает Аннет. Агата тяжело вздыхает так громко, что, кажется, будто её утомлённый вздох слышали в самом Лондоне. Она едва ли не вжимается в спинку стула, пытаясь принять более-менее свободную, не сковывающую движения позу, и негромко заявляет: — Я немного приболела. Не думаю, что это серьёзно и надо посылать за лекарем, но, пожалуй, для моего организма будет лучше, если я останусь дома и немного отдохну. Быть может, это простое переутомление. Присутствующие тревожно переглядываются между собой, но, несмотря на это, всё равно держат Агату под прицелом. Всё это кажется совершенно естественным, но и устрашающим. Александр встаёт со своего места на другом конце стола, привычно скрещивая руки на груди, и уверенно направляется к девушке. Харрис по нелепой случайности переводит взгляд за его спину и наблюдает там презренный взгляд Евы, что выражает всю неприязнь и отвращение, хоть между ними и не было никаких недомолвок. Удивительно, Агата может быть радостной и непринуждённой, женственно-нежной и мальчишески-задорной, готовой на любую авантюру и шалость, но ей все равно, сколько ни пытайся, не стать хоть на толику такой же утончённой, как мисс Скай. Однако, гордость живёт в ней всегда — трепетная, неистребимая, неискоренимая гордость, она как бы лежит в основе всего её существования и не даёт признать своё поражение перед какой-то там Евой Скай. Ева по своей натуре демократка, открытая, искренняя и честная женщина, прямая, но заполненная до краёв предрассудками и стереотипным мнением (Агате довелось столкнуться с этим, ведь Ева до сих пор считает, что по жилам англичан, вместо крови и лимфы течёт чай, и каждый знает всё о скотоводстве). Минутами в ней точно вспыхивает что-то подобное блеску стали — драгоценной, чудной стали. Она производит впечатление силы, но в её самых изощрённых и сдержанных формах. Александр оказывается рядом с Агатой, обхватывает своими холодными руками её румяное от смущения лицо и касается губами её лба, оставляя на нём такой нежный, но вместе с тем незначительный поцелуй. — Жара пока нет, — заключает он. — Не пойму, хорошо это или плохо. — Вы не подумайте, со мной всё замечательно! У меня, должно быть, просто давление; может это и вовсе связано со сменой погоды, — Агата спешно кладёт два пальца на запястье, нащупывая вену. — Да-да, говорила же. Точно, давление! Александр смеривает её недоверчивым взглядом и так же берёт девушку за руку, задирая рукав платья повыше и оголяя тонкую ручку. Его ладонь кольцом огибает её запястье, он нащупывает венку пальцами и чуть надавливает на неё, чтобы лучше прочувствовать пульс. Со стороны всё это кажется совершенно естественным, но вот только Александр, чувствуя запах лукавства за километр, быстро раскалывает Агату как щелкунчик скорлупу грецкого ореха. Он ухмыляется, глядя в её глаза, в коих читается мольба и стыд одновременно. — Полагаю, поводов для беспокойства действительно нет, — кивает он, садясь на стул рядом с Агатой. — Сейчас повальная эпидемия скарлатины — надо быть осторожнее. Однако, я не думаю, что это она. Ей безумно льстит, что Александр выбрал общество Агаты, нежели Евы, что безучастно читает свежую газету, принесённую соседским пареньком с мельницы, никак не обращая внимания на посторонние возгласы и разговоры. Во время завтрака на котором присутствуют все, без исключений, Агата, участвуя в разговоре о скоте и скотоводстве, узнаёт много нового, да и сама делится частицей своего опыта, ведь с самого детства никому не позволяла и пальцем тронуть свою дорогую Грейс, что подарил ей покойный отец. Славные были времена. Александр разглагольствует со всеми на равных, хоть ему и не доводилось марать руки, связываясь со всем этим уделом бедняков (как окрестила это Ева). Всё бы ничего, но, когда Агата встаёт со своего места, чтобы впустить после утренней прогулки Винсента в дом, Александр не может отогнать неотразимое видение прелестной белой фигурки, прильнувшей к тёмному мокрому псу. Все последующие часы беседы, когда он вёл диалог как разбирающийся во всём этом человек, этот образ неотступно продолжал жечь ему веки. И вот он здесь, среди своих близких людей и прочих гостей; рука Агаты на мгновение касается его руки, так, невзначай (по крайней мере, так думает Александр). Этот жест не видит никто, даже Агата с Александром, — они лишь чувствуют. Сидя за столом наискось от Евы, Агата втайне наблюдает за ней, прикидывая возможные последствия того, если признается во всём Александру и, возможно, станет причиной разрыва их помолвки. Хоть она и участвует в общем шутливом и весёлом разговоре, но её взоры и мысли заняты только шведом. — Хорошо, — доносится сквозь общий разговор голос сцепившего руки в замок Александра. — Но, опять-таки, как говорят в Америке: «Истинно великий человек всегда в какой-то мере чувствует, что его жизнь принадлежит его народу и что данное ему Богом дано не только ему, но через него всему человечеству». — С каких пор ты веришь в Бога? — отзывается Агата с добродушной насмешкой, повернувшись к мужчине лицом. — Понимай мои слова иносказательно, не углубляйся. Называй это, как хочешь, — мораль, добро, эволюция. — Чтобы быть великим вовсе не нужно мыслить по общепринятым законам логики. Наоборот, очень многие люди, мыслившие весьма логично о жизни и о Вселенной, так и не стали великими. Нужно нестандартное мышление, необычное, и, может даже, ненормальное. — Браво! — аплодирует внезапно вникнувшая в разговор Рэйчел, что мысленно ещё нежится в постели. — Хоть кто-то дал отпор этому педанту! — Это не педантизм, Рэйчел. Это опыт. Я слишком часто видел, сколько может случиться, когда забываешь о мелочах и действуешь без какой-либо логики, — Нильсен снова обращается к Агате: — Все дело в том, какой смысл мы вкладываем в это понятие. — Но ведь дело-то в том, что никакого смысла не существует, — делает громкое заявление Агата. — Смысл чего бы то ни было определяет не сам объект этого смысла, а тот, кто с этим объектом взаимодействует. Другими словами «смыслов» может быть столько же, сколько и философов, ломающих голову над этой темой. Александр удовлетворённо кивает, допивая остатки шведского кофе, что любезно захватила с собой Рэйчел, решив, что в Англии хорошо делают лишь чаи, а давиться финской кислятиной она не собирается. — Весьма интересная теория, мисс Агата, — внезапно подаёт голос Ева, не отрывая глаз от газеты, отчего все делают вывод, что она слышала каждое сказанное за завтраком слово. — Сможешь обосновать и аргументировать её? — С превеликим удовольствием, мисс Скай, — поднимает руки в воздух Агата, активно жестикулируя. — Простой пример: обыкновенная палка. Для одного это будет строительным материалом, для кого-то орудием труда, грузом, а для кого-то и вовсе главным оружием в борьбе с крапивой. Причëм «смысл» может меняться, как от одного человека к другому, так и для одного и того же человека в зависимости от обстоятельств. Более того, один и тот же предмет и явление может содержать сразу несколько «смыслов» в один и тот же момент. — Следовательно, — подхватывает Александр мысли Агаты, улыбнувшись ей лишь краешком губ. — Никто не знает, какой «смысл» будет правильным, ибо «смыслов» может быть сотни, тысячи, миллионы и миллиарды. В силу аморфности и абстрактности понятий, ответы на «в чём смысл?» получаются в степени шизофреничности, что обычно заводит дискуссию и оппонентов в тупик. — Но, прежде, чем зайти в этот беспросветный тупик, мудрецы успеют закидать друг друга какашками, как примитивные животные! — Именно, — Александр игриво щёлкает пальцами по носу Агаты. — Какая ты стала смышлёная, каттен. — Ну вот, опять! — возникает Рэйчел, недовольно надув губки. — Опять вы оба в тысячный раз вывернули Вселенную наизнанку! Наконец, покончив с завтраком, все разбрелись по своим делам: тётушка, Рэйчел и Ева готовиться к предстоящей вылазке в город; все мужчины спустились в бильярдную для обсуждения дел государственной важности; а Агата… Агата, скитаясь по дому и гадая о том, выйдут ли они из своего флигеля до полудня, забрела обратно в свою спальню. Агата рассеянно пробегается глазами по стоящим на полу картинам с обычными для художника, создавшего эти шедевры, контрастами пронизанного солнца воздухом и тонущих в сумеречной тени овец. Девушка усмехается, представляя, что овечки на картине, что скачут через забор — это плывущие по небу облака, а время, пока они плывут, становится эфемерным, совершенно непрочным. Не зная, чем ещё себя занять, Агата берёт в руки только начатую книгу, что подарил ей Александр, и полноценно погружается в забвенную негу, становясь главным героем скандинавской мифологии, сражаясь со сжирающими души грешников драконами и завоёвывая новые территории. Внизу раздаётся хлопок входной двери и следом идёт тихое, неспешное постукивание копыт по брусчатке. Уехали. — Думаю, что мы не увидим никого из них до четырёх часов, — приглушённо слышится голос Фредерика. — А в четыре Аннет постарается обыграть меня в шахматы; так она, по крайней мере, мне заявила. Всё бы ничего, но Агата краем уха улавливает приглушённые, приближающиеся, намеренно тихие шаги в коридоре. Уголком глаза она замечает, как открывается дверь в её спальню, но на это она никак не реагирует, желая не выдавать свою озабоченность чьей-то личностью, кроме своей. — Что за цирк ты там устроила? — по-доброму спрашивает Александр, садясь напротив равнодушной девушки. — Могла же просто сказать, что не хочешь ехать с ними. — Это было бы грубо. — А лукавить про давление — не грубо? — смеётся он. — Хотя… Грубость — это же потуги продемонстрировать свою силу. Не мне тебя судить. Вспыхнув синим пламенем, Агата берётся за край подушки и с размаху швыряет её в голову Александра, будучи оскорблённой его словами. Он лишь смеётся над тем, как легко вывести её на конфликт. — Ты когда-нибудь перестанешь надо мной издеваться? Мы знакомы двенадцать лет, а ты всё шуточки шутишь. — Обычно шедевры остроумия существуют дольше монументов силы, — усмехается Александр. Агата задумывается над его словами, впитывая каждую букву. Сейчас же вернувшись к удручающей реальности, девушка живо спрашивает: — Цитата Шекспира? Про шотландского короля Макбета, верно? — Близко. Это сказал сэр Фрэнсис Бэкон. Некоторые учёные считают, что он-то и сочинил пьесы, подписанные именем Шекспира. Если они не ошибаются, то, я думаю, ты права в своей догадке. Договорив, Александр обратно кидает подушку Харрис, но не рассчитывает силу и бросок оказывается не намного сильнее её, но всё же… Агата не успевает увернуться и подушка попадает ей прямо в голову, отчего она приходит в ещё большее бешенство, чем прежде. Александр продолжает смеяться над неуклюжестью девушки, пока та заливается краской от нахлынувших эмоций. Она откладывает книгу, сделав закладку на нужной странице, и встаёт на ноги, покрепче сжав в руке уголок подушки. — Что ты собираешься делать, Геракл? — едва ли не сквозь слёзы смеха проговаривает Нильсен, но не успевает и опомниться, как получает оплеуху подушкой, но продолжает ухохатываться. — За что-о-о?! — За всё хорошее! — Вот и твори потом добро, — снова удар подушкой. — Где же в этом мире справедливость? Жестоко избивают средь бела дня! Ни стыда, ни совести, фрау Харрис! — Старый ты нацист! — Заметь, это не я тебя сейчас луплю подушкой за всё хорошее. Да и, почему это старый? Я тебя старше лишь на четыре года. В более масштабных мерках, это ничто. — Ничто — тоже что-то. — Может быть. Агата взвизгивает, когда вокруг её ног обвиваются крепкие мужские руки и подбрасывают её в воздух, словно крохотное пёрышко павлина. В паре сантиметров от пола, когда она уже зажмурилась и пожелала всем сердцем превратиться в бактериальную цисту, Александр снова ловит её, отчего она заливается хохотом, перенимая его настрой. Она дёргается в его руках, как попавший в браконьерские сети кролик, желающий вырваться на свободу, но все её попытки не венчаются успехом. Безумство захлёстывает её новой волной. Эта идеалистическая реальность, где ей не приходится вести себя как прилежная скромница из аристократичной семьи с безупречной осанкой и манерами, приходится ей по нраву. С кем-то другим она бы не стала так дурачиться и сходить с ума; никому другому она бы не доверилась так, как ему. Он собирается положить её на кровать, но Агата не расцепляет руки, отчего оба они заваливаются и оказываются на полу. Продолжая смеяться, девушка ложится плашмя на спину, глядя на отбеленный потолок. Александр следует её примеру и, зная, что дома нет никого, лишь они вдвоём, позволяет себе эту беззаботную дурость. Агата, даже не задумываясь, берёт его за руку и говорит шёпотом: — Помнишь, как в детстве мы убегали из дома посреди ночи, ложились где-то на лужайке, где-то, где нас никто бы никогда не нашёл, и смотрели на звёзды? Он кивает, прикрывая веки. — Тогда мы мечтали о лучшей жизни: с новыми идеями, новыми историями и новыми желаниями. Если звёзды могут перерождаться, то почему не можем и мы? Нечестно как-то, тебе это знакомо? — Мне рассказывали, что в Индонезии есть обычай: время от времени менять имена. Когда человеку надоедает его личность, он её меняет, берёт новое имя и начинает новую жизнь. Хорошая идея! — Ты бы хотел начать новую жизнь? — Я уже её начал, Агата. — Когда? — Около года назад. Она поворачивает голову в его сторону, глядя на его безупречный, скульптурный профиль. Агата вспоминает, что именно год назад он перестал так активно писать ей письма, как раньше. Если до тех пор у неё в комоде лежало несколько пачек с ответными письмами, то за прошлый год пришло лишь два, и то, одно из них предназначалось всему семейству, а не лично ей. — И в новую жизнь ничего с собой не берут? — Лишь эхо воспоминаний. Ты уже не помнишь так отчётливо запахи, чувства, мысли в тот момент, знаешь лишь, что этот момент был и всё. В голову Агаты закрадывается пугающая мысль: а что, если и она уже стала лишь эхом воспоминаний; что, если и её поглотит забвение? — И ты не хотел бы вернуться? В ту, прошлую твою жизнь. — Не думаю, что смог бы. Вернуться назад вообще, как мне кажется, невозможно. — В том числе и к человеку? — И к человеку тоже. Агата качает головой, убирая руку. — Слишком сложно для меня. Я бы так не смогла: не смогла бы превратить драгоценные воспоминания в обременяющий багаж, оставленный на вокзале эмигрантом с юга. — Для меня это тоже представляется чем-то невозможным, ты не подумай. Но… Я же здесь, с тобой. Разве нам нужны разговоры о том, что может произойти и чего не произошло? Это же пустая трата времени. Пустошь, да и только. Это всё разговоры, Агата. Настоящее перерождение возможно при иных обстоятельствах. — При каких же? — Уехать бы куда-нибудь. Я думал об этом, на самом деле. Съездить обратно в Стокгольм, забрать документы и уехать куда-нибудь в Оснабрюк или Мюнстер. Ты была в Мюнстере? — Я не была в Германии, ты же знаешь. — Точно! Тебе бы там очень понравилось. Вот туда бы я уехал, но как представлю, что и кого оставлю здесь — жить той жизнью, от которой я бежал, и мне становится не по себе. С самого детства Александр относился к Агате, как к хорошенькой и маленькой овечке и заботился о ней, как о хорошенькой и маленькой овечке, но лишь сейчас стал обнаруживать, что это молодая пума, которой совершенно не по нраву голубенькие ошейники и мягкие щетки и она спокойно может прокусить твою ласковую руку, если почует неладное. — Слишком сложно, да? Немного паутины для одного, чтобы прикрыть другое. Люди в моём положении думают, что если напрямик скажут или сделают что-нибудь, то получат обратный результат. Поэтому всё надо делать осторожно. И со словами быть тоже осторожными. — Ты приехал, чтобы забрать меня? Он резко распахивает глаза и поворачивается к ней, встречаясь с её огорчённым и… Разочарованным взглядом самого отчаявшегося человека на свете. Неужели он снова хочет оставить её, перешагнув не только через границу стран, но и через неё саму? — Я бы ни за что не забрал бы тебя. — Почему? — Здесь то, что ты любишь; то, что ты не сможешь оставить, а если тебе и хватит мужества, то потом на его место придёт лишь сожаление о содеянном, а дороги назад уже не будет. Я бы не хотел такой участи для тебя; ты не знаешь, что будет и как. — Ты тоже ведь не знаешь. Никто не знает. — Я бы так с тобой не поступил, — снова качает он головой. Агата не выдерживает и берёт его лицо в свои руки, направляя на себя его взгляд. Его дыхание щекочет её губы, а по телу бегают мурашки. Всё её нутро съёживается до микроскопических частиц, как дешёвое бельё после стирки. — Почему у меня ты не спросил, хочу ли я этого, а решил всё за меня? Так нечестно. При иных обстоятельствах Агата бы не осмелилась его поцеловать. Александр лежит так близко, но так неподвижно, будто если она его коснётся, то он рассыплется. Она не знает, о чём он думает, но это уже не так важно для неё. Стоит ей потянуться вперёд и едва прикрыть глаза, как идеальную тишину нарушает громкий возглас: — А вот и я! Сэм Уэллер на месте! Можно организовывать собрание, — в дверях стоит Сэмюэль Макото, держа в руках какой-то портфель и даже не подозревая, какие мысли о нём сейчас витают в голове девушки. — Пиквикский клуб снова в сборе!