Пиквикский клуб

Когда всё в особняке стихло, когда гости отужинали, а шум игр смолк, когда сгустились сумерки и в столовой зажгли поблёскивающую настольную лампу, когда приходящие разошлись по своим домам, а домочадцы направились в свои спальни готовиться ко сну, тогда-то Агата и решает проскользнуть на кухню за свечкой для особенного случая; прошение её удовлетворяет та самая строгая гувернантка, внезапно очутившаяся в коридоре, что шепчет ей напоследок, вкладывая в её ладошку свечу из натурального соевого воска с деревянным фитилем: — Nimm bitte zwei Kerzen, sei ruhig, um Himmels willen*. Одарив женщину кивком благодарности, Агата со свечой в руке идёт в сторону спален. Сжав в кармане платья ключ, назначение которого она хорошо знала, девушка поднимается вверх по мраморным ступенькам, покрытым кровавым ковром, и доходит до тёмной, узкой площадки. Прохладный ветер, гуляющий в этом крыле особняка, призывает тело Харрис отозваться непривычной зябкостью и лёгким мраком, навевающим строки пророческих и тёмных романов Гастона Леру. Она открывает старую скрипучую дверь, предварительно провернув ключ два раза по часовой стрелке, и ныряет в чёрную глубину чердака. По её рецепторам ударяет затхлый запах ненужной гниющей мебели из древесины, которая пылится здесь не первое десятилетие, кажется, в этом месте можно спокойно наткнуться на размножающиеся, неизвестные науке микроорганизмы. Здесь-то уж никто её не застигнет, никто ей не помешает остаться наедине с собой и своими мыслями, — никто, ни даже сама всевидящая и всезнающая тётушка. Агата прикрывает за собой дверь; ставит свечу на расшатанный ветхий табурет, покрывшийся толстым слоем пыли; покрепче закутывается в шерстяной плед, который успела стащить из гостиной, дрожа от пронизывающего каждую косточку её тела холода; берёт в руки то самое заветное письмо; и, сладко замирая, с негромким хрустом ломает печать на краешке бумаги. Она не многого ждёт, по правде говоря, но всё же держит себя в руках, обуздав своё безудержное воображение и призрачную надежду на что-то, и оттого письмо ей кажется слишком нежным, слишком личным. Измученной и истомлённой ожиданием, ей кажется оно ещё нежнее и важнее, чем прежде. Надежды её так скромны и бескорыстны, но страхи — так сильны; её охватывает одновременно и восторг, и тоска, коим мало кому во всю жизнь хоть однажды дано насладиться. До неприличия богатая английская наследница на промозглом чердаке, читая в тусклом неверном свете свечи письмо — доброе, и только, — радуется больше всех принцесс в пышных замках; ибо ей эти слова кажутся божественными, то, что действительно освободит из стальных оков и её, и того, на кого она едва ли не обрушила тяжелейшую и непосильную ношу. Самое главное в письме то, что наполняет её таким восторгом, — каждая строка весёлая, искренняя, живая, говорит не столько о добром намерении признания, сколько о собственной радости свободы. Настоящий же миг остаётся не омрачён, чист, не замутнён; совершенный, ясный, полный, он осчастливил Агату. Словно мимо пролетающий серафим присаживается рядышком, склоняясь к её сердцу, сдерживая трепет утешных, целящих, благословенных крыльев. По внезапно побледневшей щеке юной девушки скатывается одинокая слезинка, а за ней вторая, третья, четвёртая… Глаза болезненно щиплет, а в уголках скапливается предательская влага, с новым напором роняя капли на щеки; в горле застревает ком нахлынувшей тоски, которую невозможно прогнать ни одним способом, кроме как забвением. Она предпринимает попытку унять неразумную боль, пронзившую её девичье сердце, что вовсе не заслужило всех этих терзаний и мук. Агата кладёт руку на грудь, чувствуя, как сильно печёт грудину и как невыносимо тяжело сделать глубокий вздох — будто ей сломали все двенадцать пар рёбер, ударив по ним тяжёлыми сапогами с металлической подошвой. Девушка сильнее надавливает на грудь, словно желая прорвать эту бренную плоть когтями и вырвать саднящее, кровоточащее сердце, которому так и не удалось прочувствовать на себе всю силу любви, о которой так любят писать в книгах. Агата бесшумно опускается на пол прямо перед свечой, крепко сжимая дрожащими руками уголки письма. Она проводит кончиком пальца по бугристой бумаге, обводя буквы и маленькие цветочки между строк, которые она нарисовала ещё будучи ребёнком, увидев их на книге Александра. Она нередко размышляла о том, будет ли он в самом деле огорчён и разочарован в ней, если узнает всю томящую её правду, или, напротив, будет счастлив и премного благодарен ей, что она всё-таки стала его храброй кошечкой и сделала первый шаг к их общему и столь желанному счастью. Но, к сожалению, наши мечты и желания не всегда соответствуют удручающей действительности. Александр женится на Еве и отрицать этот факт было бы глупо, а избежать этого исхода невозможно, — их помолвка была запланирована и решена ещё пару лет назад семьями обоих сторон: все ждут этой свадьбы, включая самих жениха и невесту, ведь невооружённым глазом видно, как они любят друг друга. Вторгаться в их союз, разрушать заключённый договор и воспрепятствовать чистому, светлому чувству — любви, будет не просто бесчестно, но и жестоко по отношению ко всем: начиная Александром, ведь это ошарашивающее, сбивающее с ног признание в любви однозначно выбьет его из колеи, он будет испытывать чувство вины перед Агатой, что позволил ей думать о нём в таком ключе, что украл её первую любовь, которая не может быть не безответной, и заканчивая какой-нибудь дальней тётушкой Евы, которая принципиально дожила до солидного возраста, чтобы увидеть свадьбу дорогой внучки, а потом и помирать не жалко. Агата Харрис — не тень блистательной леди Скай. Ей не свойственно уступать первые места, отступать в сторонку — но делает она это сейчас из-за своей собственной охоты. Свобода — это добровольная дисциплина, а больше всего на свете Агата мечтает быть свободной.

***

Каштановая макушка мелькает за обращёнными на восток шляпками подсолнухов, что нежатся в уже припекающих лучах восходящего солнца. Подсвеченные кудри выглядят будто золотистые нити, которые вплетали в костюмы Древней Месопотамии*. Бантик персидского голубого оттенка из тонких репсовых лент болтается где-то на кончиках волос, пока девочка невысокого роста, гневно топая и вдавливая плодородную почву под собой, летит через всё поле, вытирая тыльной стороной ладони горючие, стекающие по её румяным щекам слёзы. — Агата, да постой же ты! — уже не сдерживая смешки, бежит за ней паренёк, таща за собой корзину с их книгами, зелёными и до жути кислыми яблоками, которые они взяли на перекус. — Нам туда нельзя! — Нельзя тебе доверять! — фыркает девочка, обнимая себя за подрагивающие плечи. — Это мои территории — где хочу, там и хожу. — Тоже мне, нашла повод обижаться, — скрестив руки на груди в привычном жесте, брюнет встаёт посреди поля. — Ведёшь себя как девчонка. Недовольству Агаты нет предела. Она живо вытирает слёзы, резко разворачивается и широкими шагами добирается прямиком до парня, озлобленно глядя прямо в его небесно-голубые глаза, где прыгают чертики, совершая свой эзотерических обряд. Откинув локоны назад, Агата ухмыляется и со всей силы наступает на правую ногу брюнета, заставляя его едва ли не согнуться пополам от боли. — Я веду себя как девчонка, потому что я и есть девчонка, Александр! А вот почему ты ведёшь себя как безнравственный, глупый и лживый мальчишка — остаётся для меня глубокой загадкой! Игнорируя болезненное пыхтение Нильсена, девятилетняя Агата уходит прочь, чувствуя невероятное удовлетворение от проделанной пакости. Пройдя несколько метров, она всё-таки оборачивается чтобы посмотреть как он, — Александр всё на том же месте, держится за ушибленную ногу. Агата сталкивается с непрерывной борьбой против своего же самолюбия и гордости. Ей нравилось наблюдать за тем, как им овладевает гнев — он как бы будоражит его жизненные силы и поднимает дух, он отбрасывает причудливые блики и тени на его сумрачное лицо и голубовато-фиалковые глаза. Что-то привлекательное таится в его гневе — непосредственном, искреннем, совершенно безрассудном, но не лицемерном. Её удивляет, что сейчас его глаза не сверкают и в душе его не горит эта неосознанная злость, эта обида на её очередную выходку. В них лишь лёгкие нотки тоски, плотно смешавшиеся с… Раскаянием? Агата не выказывает свою обиду в очередной раз за то, что тот отпустил этот несчастный велосипед, из-за которого сейчас из колен девочки сочится алая кровь, а всего лишь медленно подходит к нему, стыдливо приковав взгляд к своим ботиночкам и спрятав руки за спиной. — Прости… Я не хотела сделать тебе больно. Мне жаль, Алекс. — Но всё же сделала, — на лице его не остаётся ни грамма горестного вида, а лишь приевшаяся усмешка. — Я же извинился за свою неудачную шутку, хоть она выдалась и впрямь презабавной, но ты продолжила дуться и обижаться на меня, и вот к чему это привело. Теперь у меня будет травма на всю жизнь! — Не будет у тебя никакой травмы! Тебя даже табун айрширских быков не затопчет. Сердце её снова наполняет злоба, ведь Александр в очередной раз подшутил над ней и вывел на эмоции, дабы потешить своё самолюбие и убедиться, что ей на него далеко не плевать, ах, а как хотелось бы. — С тобой иначе нельзя. Ты из тех, кого нужно смирять. Знаю я тебя, знаю! — Знаешь? — Другие, когда видят, как ты проходишь мимо, думают, что промелькнула очередная бесплотная тень, но стоило мне в первый раз тебя увидеть, внимательно рассмотреть твоё лицо — и мне стало всё понятно, что ты сделаешь мне больно. Ты разобьёшь моё, наполненное нежной дружеской любовью, сердце. — Вот как? Неожиданно он стягивает с себя свой бежевый пиджак, оставаясь в одной хлопковой и почти невесомой рубашке. Александр расстилает её на тёмной, сине-зелёной траве; справа — лес, слева — лес, и лишь вдалеке виднеются склоны с посеянным ячменём, который уже доходит до колен и дружные всходы цветастого клевера. Все эти поля, большие и малые, обработаны так тщательно и целесообразно, что радуют сердце даже самого придирчивого знатока. Ограды и заборы настолько плотны и высоки, что являются надёжной защитой и от кельтских белых свиней, и от всего рогатого скота, — но только не от этих юных искателей приключений и соответствующих проблем. Неудивительно, что им всё сходит с рук, ведь все эти земли: деревня с домиками типа бунгало изящной и прочной постройки, сады с цветущими ранними маками и кустовыми розами, зелёный дёрн горных склонов, готовый принять семена в любой момент, клумбы вокруг которых бегают и резвятся проснувшиеся детишки, — всё это принадлежит семейству Харрис, и впоследствии всё наследство будет вынуждена перенять на себя единственная родная дочь писателя Уилларда Харриса — Агата, которая сейчас округлёнными глазами глядит на своего лучшего друга, усевшегося на пиджаке и приглашающе похлопывающего рядом с собой. — Садись, поговорим, — предлагает Александр, улыбаясь словно Чеширский Кот. — Не хочу я с тобой говорить. Я просто хочу домой. — Агата, я сказал… — Оставь меня в покое, ладно? — Не устраивай истерики. Иди сюда. Он протягивает свою раскрытую ладонь, глядя на её пропитанное сомнениями лицо, которое пару минут назад обливалось слезами. Агата хмурится, размышляя над тем: стоит ли снова доверять себя этому глупому мальчишке, которому лишь бы поиздеваться над ней и показать своё превосходство. Но её безграничная любовь к другу оказывается сильнее неуверенности, и потому она вкладывает свою маленькую ручку с болтающимся сплетённым Рэйчел браслетом на запястье в его ладонь. Александр тянет Агату на себя и сажает рядом, обнимая за плечи и кладя её тяжёлую от множества дум головушку себе на грудь, упираясь подбородком в макушку. Они молчат какие-то жалкие пять минут, но эти минуты кажутся вечностью, — они будто единое космическое тело, летящее на умопомрачительной скорости через тысячи галактик, миллионы звёзд и планет, пресекая всё изобилие, ведь знают, что в самом деле им важно. Дружба — то, что важнее и прекраснее всего для них, и любовь эта намного сильнее и прекраснее, чем если бы они были мужем и женой. Александр увлекает Агату за собой, заставляя её откинуться назад и благополучно лечь на спину. Она открывает рот, чтобы возразить ему, ведь земля ещё недостаточно прогрета, так и до пневмонии недалеко, но он тут же уничтожает её жалкую попытку противостояния — подносит палец к губам и шёпотом говорит, глядя на небо: — Тише, Агата, тише… Посмотри на небо, милая, просто посмотри. Она недоверчиво отрывает взгляд и устремляет его в небо: голубая пелена напоминает лазурную гладь океана или неприлично дорогие французские простыни, в которых чувствуешь себя не обычным ребёнком, а королевой всего мира; по этим простыням плывут пуховые облачка самых чудных форм и размеров — например, вот плывёт по небу утка, а вот и песчаный пляж с пальмами и замечательными чайками. — Что ты видишь? — Небо. — Какое оно сейчас? — Оно синее-синее… И на нём пасутся овечки облаков, сделанные из сахарной ваты. Александр усмехается и чуть сжимает её тонкие пальчики в своей руке. Он поворачивается к ней лицом, а она — к нему. Агата улыбается, замечая, что небо будто находит отображение в его глазах — они настолько синие, а эти крошечные блики от света напоминают тех самых сахарных овечек. — Запомни его таким. Все мы увязли в этой грязи и трясине, просто некоторые смотрят на небо — а это значит, что мир не так уж и безнадёжен, Агата. Смотри на него почаще, оно чертовски одиноко. Он снова отводит свой взгляд в сторону, устремляя его в бесконечность. Нет, разумеется, нрав его по-прежнему труден. Александр остаётся нестерпимо раздражителен; к тому же кровь его отравлена самолюбием и сарказмом. Бессовестно пренебрегая великодушием, он напоминает великого императора. Но всё же, несмотря на его характерные недостатки, мистер Нильсен остаётся прекрасным и умнейшим человеком в окружении юной девочки. — Когда мы смотрим на небо, наше любопытство заставляет задавать вопросы. Что там? Существуют ли действительно двери в другие вселенные? Мы одни? Глядя на небо, невозможно не думать обо всём этом. Глядя в телескоп, мы видим вогни Галактики, которые существовали, существуют и будут существовать миллиарды лет. В такие моменты все проблемы кажутся мелкими недоразумениями. Агата смеётся, запрокидывая голову назад. В лучах солнца её россыпь веснушек на щеках прямо-таки светится, ослепляя своей идентичностью и нежностью. — Ты это говоришь мне, чтобы я не обижалась на тебя по пустякам? — И для этого тоже, — он прислоняет указательный палец к её виску и шепчет: — Но, в первую очередь, я говорю это для того, чтобы ты не терзала свою чудную головушку ненужными мыслями. — Это какие же мысли у меня ненужные?! — Никогда не суди человек сгоряча. Я бы не позволил самому себе сделать тебе больно или разбить твоё сердечко, наполненное нежной и дружеской любовью. Я планирую в нём поселиться, но никак не разбить.

***

Глубоко и учащённо дыша, Агата спешно проводит дрожащими руками по своим мягким щекам, вытирая мокрые дорожки слёз. Глаза застилает омерзительная пелена, а слёзы всё продолжают и продолжают литься водопадом из изумрудных омутов. Вчера вечером в её измученную терзаниями и потерями головушку закралась мысль вознаградить верность и любовь Александра, а не растоптать всё так просто, — а её прежние действия и влекли за собой сплошные недоразумения и даже разрыв, конец их бессмертной дружбы. Одно, во всяком случае, она может для него сделать и сделает — предоставит ему полную свободу. И Агата сдерживает своё слово. Если и прежде были легки налагаемые на неё оковы, то теперь она их и вовсе снимает под звук рвущейся на части бумаги в её руках. Она уничтожает письмо с самыми сокровенными и самыми искренними словами, которые несли не только столь глубокий и нежный смысл, скорее целый ворох катаклизмов был скрыт за этими строками. — Иногда так случается, что ты нежеланно становишься главным героем своей эксклюзивной мелодрамы, где конец ещё не определён, и, полагаю, именно эта сама неизвестность приводит всех в жуткий, вопящий ужас, — цитирует она шёпотом отрывки письма, разрывая его на ещё более мелкие куски. — Это прыжок в бездну, и одному Господу известно: ждут тебя внизу лепестки алых роз на перине, на которую ты плавно осядешь словно мотылёк, либо же острые шипы пропитанные ядом кобры, которые разорвут тебя на части и отравят твою проклятую кровь. Первый кусочек письма, где ещё корявым детским почерком были выведены инициалы Агаты и Александра, отправляется в поглощающее пламя свечи. Она тоскливо наблюдает за тем, как его охватывает огонь, как пожелтевшие от возраста листы покрываются копотью, а буквы скрываются за жёлто-красными бликами, которые будто играют в догонялки, кто быстрее уничтожит любовь. — Было бы нечестно по отношению к тебе, Александр, держать тебя же в слепом неведении, будто ты незрячий крот, да и я сама больше не в силах скрывать очевидные вещи, — говорит она наизусть заученные строки второй части письма, опуская его к свечи. — Мой дорогой отец всегда учил меня тому, что любовь — прекраснейшее побуждение из всех известных и живому, и мёртвому миру; это чувство не может быть болезненным, ведь так или иначе оно заполняет наши души теплом — эта пустота, всепоглощающая дыра внутри наших душ будет заполнена либо любовью, либо ненавистью; и я благодарю всех и вся за то, что мне был дан такой дар, — как умение чувствовать, любить, сожалеть и уважать. Это значит, что душа моя небезнадёжна, а светла и непорочна, — именно такова, какой бы я лично хотела её видеть. Правда ли, что злые силы стерегут человека в минуты слабости? Что злые духи следят за нами, отравляя воздух вокруг? На огромном пустом чердаке слышатся странные шорохи. Среди них Агата точно различает тихие, крадущиеся шаги: словно бы со стороны тёмной ниши, осаждённой зловещими плащами покойного отца, к ней подбирается кто-то. Агата оглядывается; свеча её горит тускло, чердак велик, но — о боже, честное слово! — она видит среди мрачного чердака чёрную фигуру. Можно думать, что угодно: считать, что она разволновалась, лишилась рассудка, можно утверждать, что письмо совсем выбило её из колеи, можно объявить, что ей всё причудилось или приснилось, но она тут же хватает свечу и подскакивает на ноги, выставляя руку вперёд. Верно, она смертельно побледнела от ужаса; вся трясётся, её бьёт озноб. За спиной раздаётся скрип деревянных полов и свеча в руке девушки предательски гаснет. Темнота словно в колодце окутывает всё помещение, но внезапно на Агату накатывает порыв смелости: она дома, ей не грозит абсолютно никакая опасность, да и всех известных этому особняку духов разогнала Аннет, ибо её даже сам Дьявол терпеть не станет и вернётся в своё пристанище. Стоит ей осмелеть, так она тотчас вспоминает о письме, оставленном на полу, где стояла свеча. Бесценное письмо! Как она могла забыть про него! — Письмо! Письмо! — она стонет, едва ли не ломая руки и шаря по полу. Нащупав краешек бумаги, она выдыхает и собирается заправить выбившуюся прядь за ухо, но её прерывает приторно-сладкий полушёпот, опаляющий горячим дыханием её затылок. — Главное — молчите, мисс Харрис. Не на шутку испугавшись, она вскрикивает — ей становится дурно. Мужчина тут же закрывает её рот ладонью, прижимая к себе её окаменевшее от страха тело. Она округляет глаза и собирается попробовать высвободиться из его хватки, но её закоченелые пальцы оказываются в мужской ладони: такой знакомой и чертовски тёплой, будто потрескивающая в камине древесина. — Твоя тётушка решила устроить ревизию в такое неприлично позднее время, тебя не оказалось в своей спальне, впрочем, как и на кухне, что, кстати, очень удивительно, ведь ты либо спишь, либо ешь. Чтобы дорогая Аннет не начала собирать поисковый отряд с псами и мушкетами, я сам пошёл тебя искать, — шепчет знакомый голос ей прямо в уши. Поверить ли ушам? Агата не верит. — Я убираю руку, Агата… Только не кричи, хорошо? Она кивает. Резко повернувшись назад и прищурившись сквозь ночной сумрак, — поверить ли глазам? Неужто сам шведский комплекс Бога — Александр Нильсен — предстал перед ней на тёмном чердаке собственной персоной? — Чем ты здесь занималась в столь поздний час? Демонов вызывала? — Может и так, но смею заметить, что вполне успешно, раз ты здесь. Главный чёрт явился ко мне. Быстрый глаз примечает письмо на полу, и столь же быстрая рука выхватывает его прямо из-под носа девушки. Она резким движением перехватывает его руку и вырывает письмо, прижимая его к своей груди. — Что там такое, Агата? — Личное. — У тебя появились секреты от меня? — У всех есть секреты, Александр. Ты же скрыл от меня свою помолвку. Улыбка болезненно сползает с его лица, но он кивает, сохраняя присущее аристократу спокойствие. — Отчего тебе так дорого это письмо? — с улыбкой спрашивает он. Агата не отвечает, но успевает подумать, что оно ей дороже жизни и будет безумно глупо, если сейчас, практически расправившись со своим главным несчастьем, она всё упустит и всё потеряет из-за своей же неосторожности. — Ладно, так уж и быть, — кладёт он руку на её плечо, по-дружески сжимая его. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя ущемлённой и лишённой свободы, поэтому не буду вторгаться на твою личную территорию. Ты права, у всех нас есть секреты — просто у кого-то больше, а у кого-то меньше. Просто… Просто обещай не ввязываться в плохие истории и не наживать себе проблем. Какое доброе лицо внезапно стало у Агаты, — она расплывается в счастливой улыбке, и отчего-то ей, и вправду, хочется верить в эти слова, в эту истину. Её даже не посещает мысль о том, что это может оказаться неправдой, хоть и этот порыв Александра крайне внезапен и странен. Александр принадлежит к числу тех людей, которые радуются, доставляя радость другим. Оживление, веселье вокруг заражает его. Агата подходит к нему чуточку ближе и кладёт свою голову ему на грудь, а он возвращается к привычному занятию — перебиранию её каштановых прядей, это весьма увлекательно, с учётом того, что эта тишина, что воцаряется между ними, слишком убаюкивающая и спокойная, ни разу не пугающая. — До чего же мило ты можешь себя вести, при всей необузданной вспыльчивости своего характера. — Хочешь сказать, что в твоих глазах я стал чуточку лучше за всё время, что мы не виделись? — Только самым глупым, чёрствым и испорченным натурам не даётся увидеть истинного тебя. Внутри каждого заложено зерно величия, и только мы даём людям шанс, когда за их недостатками и проблемами видим их потенциал, их душу, их внутреннюю красоту и их таланты. — Какой я, оказывается, прекрасный человек, — смеётся он. Агата остаётся неподвижной. Она проглатывает свои слёзы, заставляя своё сердце биться медленнее и спокойнее, пока прижимается к Александру с ужасным осознанием того, что вся призрачная надежда испарилась, стоило ей надломить печать письма. Стремясь слушать свою глупую головушку, она считала свою потребность в признании неосуществимой, а когда возможность вдруг представлялась, она бросалась от неё прочь, как от горного обвала. Сейчас же, слушая равномерное сердцебиение мужчины, Агата чувствует, что она встала на верный и праведный путь, и впредь не будет совершать столь бессмысленные и глупые ошибки. — Я сильно тебя напугал? — Если только чуточку, — махнув рукой, незамысловато отвечает Харрис. — Сейчас успокоилась? Хотя… Нет, я вижу, ты дрожишь как осиновый лист. Самой же Агате кажется, будто она совершенно спокойна. Она уже не испытывает ужаса. Она овладела собой. — Погоди, — Александр обхватывает её лицо ладонями и подставляет под пробивающийся через маленькое окошко под потолком лунный свет. — Ты что, плакала? — Совсем немного. Ты же знаешь мою меланхоличную натуру, — отшучивается она. — Такое бывает. Всё в порядке. Правда. Не стоит переживать. — Стало быть, ты в состоянии рассказать мне о том, что возродило облако меланхолии, которое тебя накрыло сегодня? Агата ухмыляется, понимая, что может вывести таким образом их диалог на тревожащую её тему: Ева. Она ни раз задавалась вопросом: что будет с ними, когда он женится? Будут ли они приезжать так часто? Не станет ли он относиться к ней предвзято и не отвернётся ли от неё в пользу своего брака? — Ты смеяться будешь… — Я с детства над тобой смеюсь, неужели ты ещё не привыкла? — Александр скрещивает руки на груди, наклонив голову влево. — Не скажешь — не получишь подарков на Рождество. Применив всё своё актёрское мастерство, Агата театрально вздыхает и кладёт руку на лоб. — Неужели это шантаж? — Да-да, именно он, — кивает Нильсен. — Обещаю, не буду смеяться первые пять секунд. — Ты уже смеёшься! — Агата опускает взгляд вниз, заламывая руки, и всё-таки решает что тянуть больше некуда. — Меня тревожат мысли о твоём скором браке. Я переживаю, что ты уже не будешь так дорожить нашей дружбой, как прежде, ведь у тебя появится семья и обязанности. Лицо Александра значительно мрачнеет: глаза поблёскивают в сумраке, губы превращаются в одну тонкую полосу, а на скулах играют желваки. Не сказать, что ему крайне неприятно вспоминать об этом браке, скорее, наоборот, ему дотошно принимать его последствия, — он значительно повзрослеет. Несколько минут они оба молчат. — Подними-ка глаза, Агата. Смотри мне прямо в глаза. Не смущайся. Не бойся довериться мне, мне можно верить, ты же знаешь. Агата поднимает взгляд. — Ты думаешь, что на свете есть силы, способные заставить меня отречься от той, что стала мне сестрой? Брак — не столь весомый аргумент, чтобы я ставил его в противовес с семьёй куда близкой мне. Ты знаешь меня всего, всё моё прошлое, все мои обязанности и слабости — и ты всерьёз считаешь, что на меня кто-то сможет повлиять и настроить против моей каттен? — Серьёзно ли ты полагаешь, что нуждаешься во мне и хочешь видеть во мне свою подругу? — Разумеется, — кивает он. — И я могу рассчитывать на твоё внимание? Могу говорить с тобой, когда вздумается? — Попробуй сама в этом убедиться, маленькая. Когда он говорит, звук его голоса и его ласковый взгляд доставляют ей такую радость, какой она прежде не испытывала. Агата не завидует ни одной девушке, счастливой в своём возлюбленном, ни одной невесте, счастливой в женихе, ни жене, счастливой в муже. Ей достаточно его добровольной, щедро предлагаемой дружбы. — Наша маленькая бесконечность в безграничной свободе никуда не денется*, Агата. Ничего не изменится. Я обещаю.