"Межрасовая Академия" нечисти

      Шимада ходил из стороны в сторону перед столом, за которым, сжавшись в комок и втянув голову в плечи, сидел Энношита.       — Как вам такое вообще могло в голову прийти? Ты осознаешь, что вы сделали? Что ты сделал? Понимаешь, чем это может обернуться?       — Понимаю.       — Ни черта ты не понимаешь! Это деканы настроены оптимистично, а я-то эту кухню изнутри знаю и знаю, что ни один целитель не станет работать в паре с некромантом.       — Даже вы?       Шимада запнулся, резко развернулся к подопечному: Энношита смотрел исподлобья с вызовом, непримиримо, бледный и злой, словно Шимада собственными руками вырывал у него последний шанс на нечто большее, чем прозябание в четырех стенах кабинета в преподавании основ никому не нужной теории. Да так оно и было на самом деле, если задуматься. Шимада со вздохом сел в кресло напротив стола и уперся локтями в колени.       — Пойми, Энношита, Ученый Совет никогда на такое не пойдет. Либо же навечно приставит к тебе надзирателя, который любое несанкционированное действие с пациентами будет воспринимать как попытку подчинить. Ты же сам прекрасно знаешь, на что способна некромантия, а если ею воздействовать на живое существо — мы получим полностью подчиненную желаниям кукловода марионетку.       — Я могу сразу же вытягивать из излеченных свою магию. И я совсем не против надзирателя, если это поможет мне… поможет лечить.       Шимада уронил голову на руки. Загоревшийся чем-то Энношита был для него в новинку. Давно, очень давно он не видел в глазах подопечного этот упрямый огонек. С той самой трагедии, унесшей жизни его лучших друзей. Дважды унесшей.       — Энношита, — Шимада отнял руки от лица и серьезно посмотрел на Энношиту, — ты уверен, что готов ко всем условиям, что выдвинет тебе Ученый Совет?       Энношита выпрямился в кресле, в кресле Шимады, к слову, и так же серьезно кивнул:       — Готов. Что бы они там ни придумали. Поймите, — он сжал руки в кулаки, впился ногтями в ладони и нахмурился, — я себя человеком почувствовал, когда понял, что смог помочь Аоне. Когда понял, что мне под силу лечить, помогать. Когда я понял, что мой дар может не только причинять зло и боль. Мне или окружающим, неважно. Поймите, я словно ожил. — Он сглотнул, моргнул неожиданно повлажневшими глазами и тихо добавил: — У меня будто смысл жизни появился.       Огорошенный этим признанием Шимада проглотил все возражения, готовые сорваться с языка. Да и не злился он на подопечного, если уж на то пошло. Только беспокоился. Знал, что ждет Энношиту за дверями зала, в котором заседает Ученый Совет. Каждый целитель проходил через это, а с Энношиты они спросят в сотни раз строже. И Шимада даже думать боялся о том, каким тестам они его подвергнут, чтоб убедиться в лояльности и благонадежности. Если вообще допустят до тестов.       — Шимада-сан? Вы все еще злитесь?       — Да не злюсь я! — встрепенулся Шимада и откинулся в кресле. — Ладно, понадеемся на Вашиджо-сана, хочется верить, он знает, что делать.       Энношита немного расслабился, улыбнулся краешком губ, словно не уверенный в том, есть ли у него еще право радоваться. Шимаде бы забеспокоиться о состоянии своего подопечного, но голову забивали только вопросы, как, когда и каким образом Энношита узнал об этой технике.       — Мне нужно знать, кто рассказал тебе об этой технике.       Глаза Энношиты погрустнели. Он отвел взгляд, сцепил пальцы перед собой, пожевал задумчиво губу и заговорил. Но начал издалека:       — Я не какой-то там одаренный гений или что-то вроде того, как вы, наверное, считаете, — сказал он и как-то рассеяно пожал плечами. — То, что в Академии проходят на профильных курсах последние четыре года, я уже знал, потому и смог сдать экстерном экзамены. В десять лет, когда родители поняли, какая во мне течет магия, они без разговоров отдали меня дяде. Точнее отослали. В таких маленьких городках, как наш, некромантов особо не жалуют. Дядя отшельничал и взял меня с собой в довесок, ну и потихоньку учил тому, что знал сам. Некромантия давалась мне легко, особенно легко удавалось поднимать зомби. Плетениям заклинаний я учился довольно быстро и иногда помогал дяде упокоевать мертвецов, которых периодически поднимали некроманты из стана недовольных. Мы скитались от погоста к погосту, да ничего, кроме кладбищ, я эти пять лет и не видел, можно сказать.       Шимада сочувственно покачал головой. Работа некромантов никогда не отличалась чистотой и стерильностью. Это в их Академии есть специально оборудованные лаборатории. Те же из некромантов, кто предпочитал школьному полевое образование, не вылезали с кладбищ годами. А уж каково было десятилетнему ребенку с головой нырнуть в подобную жизнь…       Энношита замолчал, уставившись на свои руки. Короткий рассказ опустошил его. Давно он не вспоминал о прошлой жизни с дядей-наставником и раньше никому о ней не рассказывал. Даже самым близким друзьям. Родители после возвращения приняли его прохладно, и потому он не хотел, чтобы Нарита, Кинношита и Дайчи знали всю ту грязь некромантской жизни, в которой он вывалялся с ног до головы. Поймав сочувственный взгляд Шимады, Энношита качнул головой, давая понять, что в порядке, и продолжил:       — Про технику мне рассказал дядя, но он не учил, я до всего дошел сам, уже тут, в Академии, когда у нас были совместные занятия с Ямагучи. Я на четвертом, своем последнем году, ходил к вам на лекции по целительству, если вы помните. Тогда и вспомнил про слова дяди. Он говорил, что трое лекарей повторяют узор жизни, чтобы охватить целиком организм больного и помочь ему с излечением. И до меня дошло, что узор жизни — это, по сути, те же системы организма: нервная, кровеносная, дыхательная и так далее. А точнее, узор жизни — это магический узор, который повторяет, оплетает и действует как вспомогательная или замещающая сила в том случае, если одна из систем отказала. То, чего все боятся, — подчинение — это часть узора, направленная на эти системы. Разница в том, что ваша магия, целительская, в принципе не способна на подчинение, а наша только так и действует. Но бояться, что Подчиняющим удастся применить некромантию в подчинении, — глупо. Нам, чтоб оплести Аоне, понадобилось два некроманта и лекарь. И это для парализованного полуживого человека. На здоровое магическое существо уйдет куда больше энергии, чем есть в одном некроманте, в двух и даже в трех.       — Главное, что методика есть и она рабочая. А решить вопрос с энергией дело несложное. Вот чего все боятся, Энношита. Вот что представляет опасность. Их методы радикальны и опасны. Если для того, чтобы задействовать этот метод, им понадобится воз крови, они его достанут. Без оглядки на количество жертв.       — Но я же не собираюсь…       — Только представь, полностью подчиненное твоей воле существо: все его движения, мысли, чувства. Обычный рабский ошейник не дает и сотой части той покорности, что вызовет в жертве подчинение через узор жизни. Может, стоит оставить эту затею? Пока этой техникой владеешь только ты.       — Додумался я — додумаются и другие. Дурное дело нехитрое.       — Как раз таки очень хитрое. К идее замкнуть узор на жизненной силе пациента для автономности лекари еще не пришли.        — А им и не надо. Вы же понимаете, я сделал это, чтобы воспользоваться внутренними ресурсами Аоне и потому, что не мог непрерывно вкачивать энергию в свой узор. Целителям в этом плане проще, их магия по мере исчезания исцеляет пациента, моя же слишком чужеродная и может только заставлять работать, пока не исчерпается или не исчерпает задействованный резерв. Некромантия неспособна лечить.       — Некромантия неспособна лечить, — тихо повторил за ним Шимада.       Они замолчали, обдумывая последнюю фразу. Энношита с тоской разглядывал свои руки: поперек ладоней - порезы от ритуального ножа, — как никогда люто ненавидя тот факт, что родился некромантом. Насколько было бы проще, будь в нем целительная магия. Но не он писал законы мироздания, и не ему их нарушать. Какой бы истовой надеждой ни горело его сердце, но слова Шимады о том, что Ученый Совет не примет так просто некроманта с желанием лечить, обрушивало на него горькую правду — все это блажь, неисполнимые мечты, вспыхнувшие на фоне эйфории от удачной операции. Прецедентов подобного воздействия не было, Шимада бы знал, он старался быть в курсе всех новаторских методов в области целительства.       — А где сейчас твой дядя? — отвлек его от упаднических мыслей Шимада.       — Он погиб почти восемь лет назад. — Энношита нахмурился, замкнулся. Воспоминания о не слишком веселых, но по-своему увлекательных временах блужданий по кладбищам перебила застарелая боль от потери близкого человека. — Это он посоветовал мне податься в Академию, если с ним что-то случится. Будто предвидел, что осталось ему совсем недолго.       — Что произошло?       — Неудачный эксперимент. Может, слышали, как на южном берегу Жемчужного моря подорвался старый горгулий некрополь? Дядю завалило камнями в одной из гробниц. Выбраться он уже не смог.       — Да, декан Вашиджо рассказывал об этом случае. У него там племянник и его жена погребены. Были. Кажется, именно в той части некрополя, где они покоились, и произошел взрыв.       — Мне его не хватает. — Энношита с грустью улыбнулся.       Шимада понимающе склонил голову. Тяжело терять близкого человека.       — Как его звали? — мягко спросил он.       — Фуки Хибарида.       — Не может быть! — Шимада не смог удержаться от возгласа.       — Вы его знали? — вскинулся Энношита.       — Нет, не то чтобы знал, просто… э-э-э… — замялся он, взгляд заметался по кабинету. — Слышал, что был такой некромант. Не знал, что он приходится, то есть приходился тебе дядей.       Энношита непонимающе разглядывал юлящего преподавателя. Все это выглядело очень и очень подозрительно. Но Шимада не дал времени на дополнительные вопросы.       — Ты иди к Аоне, нужно вытянуть из него некромантскую магию, иначе ребята не смогут завершить лечение. Такиное и Учизава проконтролируют процесс, так что можешь не беспокоиться.       — А вы? — с подозрением спросил Энношита.       — Я к декану, а после присоединюсь к вам. Нужно еще осмотреть мантикору.       — Будьте с ним поосторожнее, он к себе почти никого не подпускает. А Сугавары, как на зло, сейчас в Академии нет.       Шимада невнимательно кивнул, уже почти выскочив за дверь:       — Ничего, разберемся.       Ханамаки нервно переминался с ноги на ногу, не отрывая взгляда от озера, вода в котором уже давно успокоилась: ни единого пузырька воздуха на почти идеально гладкой поверхности.       — Как думаешь, получится? — спросил он возвышающегося рядом каменным изваянием Матсукаву.       — Ну, это не у меня надо спрашивать. Это ведь ты через подобное прошел.       — О чем ты, я был маленьким. — Ханамаки передернул плечами. — Даже первую чешую не сменил.       — И как долго обычно длится вся эта… — Матсукава запнулся — процедура?       — Родители говорили, что смогли вернуть меня минут через двадцать после смерти человеческой ипостаси. Сроки обычно разнятся, и не очень понятно, от чего конкретно это зависит. От возраста, кровной связи или эмоциональной близости, сам морской черт не разберется.       Матсукава задумчиво кивнул. Позади послышался шорох, он успел обернуться раньше, чем погруженный в свои мысли друг. Подкравшийся Атсуму вскинул руки в мирном жесте:       — Я не хотел пугать.       Ханамаки так и застыл, не обернувшись, с неестественно прямой спиной, напряженный, взведенный как пружина. Атсуму посверлил взглядом его затылок, цыкнул сквозь зубы и произнес, стараясь, чтобы голос звучал привычно легкомысленно:       — Вы что, на самом деле Ойкаву утопили?       Ответа от Ханамаки, которому на самом деле адресовал вопрос, он не дождался. Вместо него заговорил Матсукава:       — Да нет, что ты. Просто им с Ивайзуми поговорить надо. А делать это лучше без лишних ушей и эксгибиционизма. Если ты понимаешь, о чем я.       — Оу. — Атсуму потер кончик носа и как будто даже смутился.       — Да, — кивнул Матсукава.       Они постояли, прислушиваясь к тихому плеску маленьких волн о берег, молчание затягивалось, Атсуму мялся и злился на себя за это, не зная, как половчее начать разговор, на который его чуть ли не шантажом вынудил брат.       — Ханамаки, — наконец обратился он прямо.       Тот вопросительно промычал, не отводя взгляда от спокойной поверхности озера.       — Поговорим?       — Не о чем. — Ханамаки сунул руки в карманы свободной туники и ссутулился.       Матсукава деликатно смотрел в сторону, не вмешиваясь.       — Хватит оскорбленную невинность из себя строить! Это меня вообще-то отшили! — вспылил Атсуму.       Ханамаки наконец-то оторвал взгляд от озера и удивленно на него уставился:       — Мне кажется, мы все прояснили. Что тебе еще от меня нужно?       — Один разговор, идет? И я от тебя отстану, если ты, конечно, потом этого захочешь.       — О, ну надо же. Хочешь сделать мне предложение, от которого невозможно отказаться?       Послышался смешок. Атсуму и Ханамаки повернулись на звук, но Матсукава уже спрятал ухмылку и состроил невозмутимую физиономию.       — Какой сюрприз, завтрак сам себя подал.       Голос звучал достаточно знакомо, чтоб у Ханамаки похолодело в животе. Он стремительно обернулся на озеро, пока переглядывались Матсукава и Атсуму, и отступил на шаг, в первый момент не поверив своим глазам. В озере по пояс в воде стояла копия Атсуму, только обнаженная и в полной инкубьей трансформации: смуглая кожа, рожки, красные глаза, заостренные кончики ушей. И клыкастая ухмылка. Атсуму за спиной издал удивленный возглас и выскочил перед Ханамаки, загораживая его развернувшимися крыльями.       — Что это за дьявольщина?       — Надо же, какой боевой, — ответил Атсуму из озера и тоже развернул крылья, улыбка, точная копия улыбки настоящего инкуба, стала шире.       — А ты ничего не перепутала? — невозмутимо спросил Матсукава, подступая ближе к границе с водой. Он поднял перед собой руку и пустил по коже полоску чешуек, перламутрово заблестевших в лучах обеденного солнца.       — Русалы? — недовольно заворчал лже-Атсуму и фыркнул. — Ошибочка вышла. — Образ инкуба стек с существа, как вода, открыв взору ребят такую же обнаженную, но уже девушку с темными длинными волосами и кокетливой родинкой в уголке губ. Изменилась не только внешность, но и выражение лица, и манера общения. Она поправила пряди волос, изящным жестом смахнула с подбородка капли воды и холодно произнесла: — Прошу прощения, ошиблась с целью.       Ханамаки глубоко вдохнул, пытаясь перебороть захлестнувшую в первый момент панику. С лимнадами ему еще сталкиваться не приходилось. Отличающиеся кровожадностью озерные наяды легко читали в сердце и для того, чтобы обеспечить себя пропитанием, без труда принимали образ любимого человека жертвы. Если бы Атсуму не стоял в тот момент за спиной, если бы Ханамаки в ту ночь не отказался окончательно от своих чувств, он бы без раздумий кинулся в озеро. Знал, что инкубам не идет на пользу долгое пребывание в воде. И как мальчишка попался бы в смертельную ловушку.       Отказаться-то он отказался, но, как только что продемонстрировала лимнада, чувства от него еще не отказались, и Атсуму как занимал место в его сердце, так до сих пор там и квартирует, запрятавшись в самый дальний уголок.       — Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? — высоким напряженным голосом спросил Атсуму, продолжая прикрывать Ханамаки крылом.       — Это лимнада…       — Я и сама в состоянии представиться, — перебила Матсукаву девушка. Она рассматривала их с пугающим гастрономическим интересом, не видя в них личностей, только будущий обед. Но давным-давно заключенный нейтралитет русалов с лимнадами удерживал ее от активных действий. — Киоко Шимидзу. С некоторых пор хозяйка этого озера.       Ребята нехотя представились. Чувствовать себя куском мяса под взглядом лимнады было неприятно. Словно попали на пир диких драконов, не брезгующих побаловаться человечинкой. Атсуму с усилием вернул себе человеческий облик, все еще ощущая исходящую от девушки угрозу. Та с легким интересом осмотрела его с ног до головы, губы тронула почти незаметная улыбка.       — Может, ты составишь мне компанию? — спросила она и прищурилась, вглядываясь в глубину его зрачков. Образ ее пошел рябью, волосы на одно мгновение стали короткими и светлыми и тут же вернулись к изначальному виду.       Теперь уже Матсукава и Ханамаки выдвинулись перед инкубом, закрывая его спинами.       — Он под нашей защитой, — твердо отрезал Ханамаки.       Лимнада досадливо поморщилась, поймала взгляд Атсуму, произнесла ледяным тоном:       — К следующей нашей встрече тебе стоит определиться со своим избранником.       И не прощаясь нырнула в воду.       Матсукава с подозрением посмотрел ей вслед:       — Надеюсь, к Ивайзуми с Ойкавой она не сунется.       — А я, наоборот, надеюсь, что сунется. Ивайзуми ей точно что-нибудь жизненно важное оторвет, если она помешает ритуалу, — хохотнул Ханамаки, пытаясь абстрагироваться от повисшего после демонстрации лимнады напряжения.       Девица с такой легкостью выставила напоказ его привязанность, его словно раздели догола и бросили в центре главной площади Столицы. Неловко, стыдно и хочется убить всех свидетелей невольного позора. Он ведь уже решил для себя, что все кончено, запретил себе пытаться, стиснул зубы и собрался спокойно доучиться оставшийся семестр. А эта… эта! Лимнада все испортила, показав ему — и не только ему, — что так просто расстаться с влюбленностью точно не светит. Да еще и сам Атсуму подливал масла в огонь, то бросившись прикрывать его от неведомой опасности, то вызывая на очередной, скажем честно, никому не нужный разговор по душам.       Атсуму позади прочистил горло, привлекая внимание:       — Кхм, так и что это за существо только что было?       — Сказано тебе, лимнада, — огрызнулся Ханамаки. — Инкуб мира наяд. Только вы затрахиваете людей до смерти, а она — ест.       — Маки, — предостерегающе произнес Матсукава.       Но Атсуму не разозлился на такую откровенную провокацию, только задумчиво промычал и легко тронул Ханамаки за плечо:       — Так что, пойдем?       Ханамаки сорвался.       — Да что тебе надо от меня? Этой демонстрации мало было? Решил добить и унизить как-нибудь особенно изощренно? Мы же уже все решили, просто отстань от меня!       — Я поговорил с братом, — снова проявил чудеса терпения Атсуму. — И он мне кое-что прояснил. Теперь я хочу, чтобы ты тоже об этом узнал. Просто пойдем, а? Что ты теряешь?       — Самоуважение, — буркнул едва слышно Ханамаки, закатил глаза на замершего с протянутой рукой инкуба и кивнул Матсукаве: — Покараулишь нашу парочку? Я быстро.       — Без проблем. Не поубивайте только друг друга. Савамура нас по головам пересчитал и, если кого-то вечером хватать не будет, погонит перекапывать лес.       — Вот уж чего не обещаю, — снова заворчал Ханамаки.       — С таким отношением я не обещаю тоже, — показал в улыбке клыки Атсуму и первым зашагал в лес.       — Самоуверенный засранец.       — От засранца слышу!       Матсукава покачал головой и отвернулся к озеру, мусоля в пальцах отколовшуюся после демонстрации чешуйку.       — Надеюсь, лес переживет ваши любовные разборки.       Ханамаки сверлил взглядом затылок инкуба и с трудом давил в себе желание кинуть в него пригоршню желудей. Но отбиваться от ритуального кинжала Атсуму его достаточно длинным костяным мечом в лесу, среди частокола деревьев — идея не самая светлая.       Последняя перебранка на берегу озера напомнила о старых временах, когда Маки еще не познал истинную, как он думал, природу своих чувств и задирал Атсуму просто потому а почему бы и нет. Большие золотистые глаза так смешно темнели от гнева, сквозь прядки черных волос выглядывали рожки, и Атсуму топал ногой от негодования. Да, ребенком он был намного милее себя нынешнего. Сейчас из обиженно дующего губы чертенка он превратился в красивого и опасного демона, даром что полукровка. Даром что чары инкубов у него какие-то неправильные. Зная его нынешнего, Маки и не надеялся, что когда-то разлюбит это несносное существо. Хотя надо бы, и как можно скорее. Пока сам Атсуму не понял, насколько он красив и как легко и без всяких чар сможет влюблять в себя кого угодно.       — Мы долго еще будем идти? — недовольно спросил Маки. В штанину впилась какая-то цепкая колючка.       Атсуму оглянулся на него, после чего осмотрелся, прислушался, прижав палец к губам, — Маки чуть у виска не покрутил — и, довольный, кивнул:       — Пришли.       — Ну и к чему эти игры в тайную полицию?       — По лесу бродит телепат с ручным големом. Хочешь, чтоб наш разговор на завтра вся Академия обсуждать стала?       — Иди ты!       — Вот и я о том же, — улыбнулся Атсуму, явно довольный тем, как он все ловко устроил.       Ханамаки невольно фыркнул. Огляделся в поисках куда бы пристроиться, нашел поваленный старостью дуб и сел на замшелый ствол. Атсуму последовал его примеру, только дерево он оседлал так, чтобы быть лицом к Ханамаки.       — Ну и? — поторопил Маки, когда тишина затянулась.       — Ну и, судя по тому, что на озере демонстрировала эта плотоядная наяда, я до сих пор тебе нравлюсь. — Прозвучало так, будто разговор не прерывался на несколько дней, а продолжился с того же места, на котором они расстались.       — А тебе нравится в этом ковыряться, да?       — Нет, просто приятно получить подтверждение на деле, а не на словах. — В голосе инкуба скользнуло самодовольство.       — Какие мы недоверчивые, — закатил глаза Ханамаки.       Атсуму посерьезнел. Посмотрел хмуро, стиснул бедрами шершавый бок ствола, скрестил руки на груди и произнес с досадой:       — Послушай, я же пытаюсь по-нормальному! Пытаюсь. Зачем ты так?       Стало даже стыдно. Ханамаки отвел взгляд, пожал плечами. Лицо лизнуло жаром. Действительно, чего он цепляется к каждому слову?       — Сам не знаю, — ответил он, помолчав. И раздраженно добавил: — Просто меня бесит вся эта ситуация!       Атсуму покивал.       — Ну а я хочу предложить тебе способ… как из этой ситуации получить что-то хорошее. Хотя бы последний семестр.       — Что, тебе уже не нравится моя идея делать вид, что мы друг друга не знаем? — Ханамаки удивленно на него посмотрел.       Идея, конечно, была так себе, на троечку. Но помогла бы им сохранить остатки нервов и не огрести наказаний до конца учебы. И все бы остались довольны. Ну как довольны… Ханамаки почувствовал, как заворочалась в груди застарелая тоска. Теперь-то он понимал, по чему именно была эта тоска. Точнее по кому. Но отсутствие конфликтов в будущем лишило бы его вероятности каждодневно напарываться на колючки неприязни Атсуму.       — Она мне изначально не нравилась, — огорошил его инкуб. — Только я не сразу понял почему.       — А теперь, значит, понял? — с сарказмом протянул Ханамаки.       Но Атсуму на подначку не повелся.       — Вроде того, — кивнул он, все такой же серьезный и сосредоточенный. — Теперь хочу убедиться практическим путем. И поэтому мне нужна твоя помощь.       Это может быть любопытно. Ханамаки новым взглядом окинул замершего перед ним парня: нахмуренные брови, чуть прикушенная в задумчивости губа, пальцы, без ведома хозяина колупающие крошащуюся кору дуба. Такой Атсуму был ему незнаком.       — Ну и какой же ты придумал способ?       — Моя мать никогда не любила отца, — произнес Атсуму совсем не то, чего ждал Ханамаки. — Это отец как идиот влюбился в смертную женщину и бегал за ней до самого нашего рождения. Он предлагал ей брак, наверно, раз сорок. И только когда родились мы, мама согласилась. Знаешь, что она сказала? Глупо упускать того, кому ты нравишься. Особенно если сам он тебе не противен. Шанса на взаимную любовь может и не представиться, а дружбу и уважение даже во взаимности не всегда найдешь. Мать сдалась, когда родились мы, и с тех пор отец на седьмом небе от счастья, боготворит и носит ее на руках. Все довольны.       — А мама счастлива? — тихо спросил Ханамаки.       — Мать… мама, — Атсуму проговорил это задумчиво, будто пробовал слово на вкус, — нашла счастье в нас. А с отцом у нее крепкие доверительные отношения.       — Звучит дико на самом деле.       — Так ты против?       — Постой, — Ханамаки поднял руку, не давая договорить. — Для тебя это нормально? То есть если я к тебе прикоснусь, — он тронул кончиками пальцев шею Атсуму, — обниму, — подсел ближе, почти вплотную, нос к носу, — поцелую… — Губы соприкоснулись с губами, не встречая сопротивления, всего на мгновение, и Ханамаки отстранился. — Для тебя это действительно нормально?       Атсуму зажмурился, тронул пальцами место поцелуя и вдруг без всякого предупреждения сменил ипостась. Резко и неожиданно. Крылья с шумом развернулись, глаза кроваво блеснули, ногти впились в кору, перемалывая ее в труху.       — Если только ты не будешь делать этого на людях, — раздраженно выпалил он. Смуглая кожа без проблем замаскировала румянец на скулах, поэтому догадаться, что заставило его вернуть демонический облик, было несложно.       — Почему? — Ханамаки старательно делал вид, что не понимает. Губы дрожали от еле сдерживаемой улыбки. — Отношения это предполагают.       — Это... — Атсуму запнулся, вскинул в удивлении брови и возмущенно выдохнул, словно не веря собственным ощущениям: — Это смущает, знаешь ли!       У Ханамаки от сердца отлегло. Он расслабился, слегка откинулся назад, уперевшись руками в деревянную поверхность под задницей, и от души расхохотался.       — Ну и чего ты ржешь? — все еще возмущался Атсуму, с усилием заталкивая обратно вылезшие от смущения клыки, рога и крылья.       — А ты не так уж и безнадежен, — продолжая заливаться, проговорил Ханамаки. Смахнул с ресниц навернувшиеся от смеха слезы и с улыбкой повернулся к насупленному Атсуму. — Я в деле. Это должно быть интересно.       Если Атсуму начал смущаться только от того, что его целует тот, кто уже целовал, шансы на то, что они не повторят судьбу его родителей, очень даже велики. И Ханамаки, если понадобится, в лепешку расшибется, чтобы это доказать.       Ивайзуми прижимался лбом ко лбу неподвижного Ойкавы, представляя, насколько он, наверное, холодный. В ледяной воде все было одинаковой температуры, и только в груди самого Ивайзуми еще теплилась надежда, что все получится. Несмотря на то, что время стремительно утекало сквозь пальцы, а Ойкава так и не подал ни единого признака новой жизни.       Вокруг по дну, насколько хватало взгляда, колыхались водоросли, крупный песок закручивался в небольшие вихри от подводных течений, вода давила на плечи больше обычного, словно впитав в себя всю тяжесть безнадежного ожидания. Ивайзуми помотал головой, отгоняя любопытных мальков и назойливые упаднические мысли. Все получится. Они обговорили это сотню раз. Никаких осечек быть не должно, он все сделал правильно. Да и сложно как-то неправильно утопить человека на дне озера.       Лишь бы чертов русал в этом человеке не умер тоже.       Ивайзуми провел ладонью по бледной щеке, всмотрелся в распахнутые неподвижные глаза, красные от удушья и полопавшихся капилляров. Внутри все туже скручивался узел волнения, хотелось гаркнуть на ухо «Да очнись ты уже!», но в горле стоял ком, и получалось только хрипеть жалкое:       — Пожалуйста…       Течение омывало и баюкало, погружая в болезненное ледяное оцепенение. Ивайзуми передернул плечами, стек с Ойкавы, уселся на дно и перетащил на себя неподвижное тело, устраивая его в своих объятиях. Что делать дальше, как пробуждать и надо ли вообще что-то делать, он не представлял. Времени проходило все больше, Ойкава все сильнее напоминал цельную глыбу льда: холодный, твердый, с синюшным оттенком кожи. Тяжелый и неподвижный. Ивайзуми уткнул его лицом в шею, обхватил плечи, сжал, раскачиваясь, молясь всем морским богам и дьяволу, чтобы вернули ему его несносное счастье.       Рука медленно оглаживала сгорбленную спину, выступающие лопатки, пальцы невесомо пробегались по позвонкам. Обнаженная гладкая кожа манила, притягивала. Ивайзуми отвел плавающие у лица прядки волос и коснулся губами плеча в легком поцелуе. Поцелуй вышел таким естественным, закономерным, как и тогда, в общежитии, когда Ивайзуми понятия не имел, что творится с другом, и мог лишь так выразить собственное беспокойство.       — Не помешаю?       Ивайзуми дернулся от неожиданности, вскинул голову и крепче прижал к себе Ойкаву. Недалеко от них замерла обнаженная девушка, чарующий голос которой никак не сочетался со строгим, почти учительским лицом. Взгляд прямой, оценивающий, волосы облачком тины окружили голову, плавно шевелясь от каждого крошечного движения.       — Лимнада?       — Человек? — кивнула она на Ойкаву.       — Наполовину.       — Никогда не видела инициацию. Так не помешаю?       Ивайзуми нахмурился. Помешать любительница полакомиться человечинкой могла даже очень, но не гнать же хозяйку озера прямым текстом из собственных владений. Он покачал головой и зарылся пальцами в волосы Ойкавы, иррационально пытаясь спрятать его лицо от лимнады. Как будто ей нужно его видеть, чтоб сменить облик. Достаточно прочесть в сердце Ивайзуми. Но он очень надеялся, что девушка будет соблюдать давнюю договоренность не нападать на русалов. Иначе придется драться. А с полуживой обузой и своим самым слабым местом в лице Ойкавы Ивайзуми совсем не был уверен в том, кто выйдет победителем из этой схватки.       Лимнада с плотоядным интересом осматривала голую спину Ойкавы, то и дело прикусывая губу. Ивайзуми оставалось только надеяться, что девица захлебнется собственной слюной и избавит его от необходимости отбивать друга. В пространстве вокруг ощутимо зазмеилась угроза. Напряжение росло с каждой минутой молчания. Ивайзуми не спускал глаз с лимнады, неосознанно все крепче и крепче прижимая к себе Ойкаву. Руки сводило судорогой, хвост нервно елозил по дну, поднимая облачка песка.       — Не нужно так нервничать, — холодно улыбнулась лимнада. — Я морепродуктами не питаюсь. Вредно для кожи, знаешь ли.       Звучало не то чтобы очень убедительно, взгляд озерной чаровницы никак не вязался с ее же словами. Смотрела она так, будто прикидывала, какую именно часть Ойкавы стоит надкусить в первую очередь. Ситуация из просто угрожающей перетекала в пугающе абсурдную. Ойкава продолжал притворяться ветошью, а Ивайзуми лихорадочно освежал в памяти свои немногочисленные боевые навыки. В воде лучше всего драться при помощи природной магии, другое дело, что для этого придется выпустить из рук Ойкаву, а это было равносильно потере друга — лимнады в скорости атак иной раз не уступали маридам. Задвинуть Ойкаву за спину тоже не лучший вариант — она тут могла оказаться не одна, и что тогда?       Лимнада, все так же холодно улыбаясь, подплыла ближе и вдруг преобразилась до неузнаваемости. Точнее, узнать, чей облик она приняла, труда не составило. Но легче от этого не становилось. Похоже, не Ойкаву она наметила своей жертвой. Далеко не Ойкаву.       Потому что вместо голой девицы напротив Ивайзуми оказалась точная копия лучшего друга. Только плотоядная улыбка никак не вязалась с привычным выражением лица Ойкавы.       — Я могу его заменить. — Голос, голос Ойкавы, зачаровывал, взгляд приковывал. Холодные пальцы легко, почти нежно прошлись по щеке Ивайзуми. — Я могу. Зачем тебе этот труп?       Ивайзуми вздрогнул от последней реплики, но не нашел в себе сил отстраниться. Завороженный красотой ненастоящего Ойкавы, как никогда не был заворожен красотой настоящего. Почему-то Ойкава в исполнении лимнады выглядел в разы притягательнее, чем тот, которого он держал в руках. Наверно, потому, что не городил чуши, не красовался, не нарывался на неприятности и не пререкался по поводу и без. А только смотрел, чуть склонив голову набок, с тонкой улыбкой, прищуренными глазами. С этим прикосновением, пальцами, ласкающими кожу уже шеи. Ивайзуми сглотнул, зажмурился, пытаясь прийти в себя. Безрезультатно. Лимнада уже обеими руками обхватила его лицо, приблизилась вплотную, холодная, совершенная.       Она почти коснулась губ Ивайзуми, в оскале успели хищно мелькнуть зубы, когда девицу, в миг потерявшую облик Ойкавы, снесло волной. Ивайзуми сглотнул, понимая, что только что чуть не натворил, и опустил взгляд.       — Стоило на пять минут глаза закрыть, а ты уже пассию себе нашел, — сипло произнес Ойкава, выбираясь из его объятий.       — Ойкава? — недоверчиво позвал Ивайзуми и тут же прикусил язык, сталкиваясь с раздраженным взглядом.       Ойкава рассерженно фыркнул пузырьками воздуха и отвернулся, возмущаясь вслух:       — Тебя совершенно невозможно оставить одного. Тут же оказывается, что тебя хотят сожрать, подставить, впутать в мутное дело или, что еще хуже, женить!       Ивайзуми вспыхнул, вспомнив не самые лестные для самолюбия моменты из жизни, когда Ойкава буквально в последний момент спасал и его, и положение. Возразить было нечего. Стыд мешался с радостью от пробуждения Ойкавы, Ивайзуми настолько сосредоточился на друге, что забыл о нависшей было над ним угрозе.       Но Ойкава не забыл.       — Эй, пигалица. Этот рыбьехвостый — мой. Ясно? Если нет, я с удовольствием вобью этот факт в твою хорошенькую головку.       Ивайзуми дернулся от сочащегося в словах Ойкавы яда. Никогда еще он не замечал за ним подобного отношения к прекрасному полу. С девушками Ойкава всегда вел себя мило и обходительно, и услышать такое агрессивное выступление из уст любимчика всех женщин от пяти до ста пятидесяти пяти было равносильно испарению Жемчужного моря.       — Какие кровожадные русалы пошли, — отмахнулась от маячащих перед лицом волос лимнада. — Я просто немного помогла дальнему собрату. Можно даже не благодарить, ты же очнулся.       — Я бы и без твоей помощи очнулся! — возмутился Ойкава. — Мне есть ради кого с того света возвращаться.       Лимнада недоверчиво хмыкнула, махнула на них рукой и скрылась в песчаной взвеси взбаламученной воды.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Ивайзуми, немного пришедший в себя после дележки его самого.       Ойкава повернулся к нему, все еще возмущенно кривя губы.       — Как свежевыкопанный покойник, — проворчал он, подплывая ближе. — Которому к тому же еще и рога наставили.       — Никто тебе рогов не ставил, — фыркнул Ивайзуми, понемногу уверяясь в том, что Ойкава действительно жив. Жив и вполне привычно возмущается из-за какой-то ерунды. — Как ощущения?       Ойкава сделал пробный заплыв вокруг Ивайзуми, хвост мощно и уверенно рассекал воду, движения потеряли прежнюю неловкость и зажатость, а на лице постепенно растягивалась робкая улыбка.       — Не так уж и плохо? — скорее спросил он, недоверчиво прислушиваясь к внутренним ощущениям. — В воде всегда было так здорово?       Ивайзуми ухмыльнулся на это наивное наблюдение и сорвался с места, присоединяясь к Ойкаве. Даже ледяной холод озера отошел на второй план, позволив выйти вперед радости оттого, что они сумели, смогли провести ритуал успешно.       — Тогда выбираемся? — предложил он.       — Погоди.       Ойкава резко затормозил, поворачиваясь к Ивайзуми. На лице сосредоточенное и опять же хмурое выражение. Ивайзуми шевельнул хвостом, подплывая ближе, замирая напротив Ойкавы. Сам не зная, чего ожидать от такого друга. Шутки шутками, но вспышка ревности не выглядела наигранной, Ойкава разозлился всерьез. И так же серьезно смотрел сейчас в глаза Ивайзуми.       — Что? — смутился Ивайзуми от этого прямого и неожиданно тяжелого взгляда.       — Ты мой, — ровным тоном сообщил Ойкава. — Я не пытался просто отогнать эту девицу. Я констатировал факт, Ива-чан. Ты — мой, и это не обсуждается. Ясно? — На последнем слове голос Ойкавы все же дрогнул, и вопрос прозвучал больше с мольбой, чем с уверенностью.       Ивайзуми затопило нежностью. Несвойственной ему, но такой закономерной сейчас. Уверенно выпаливший что-то Ойкава, в последний миг засомневавшийся, а нужно ли это самому Ивайзуми, был так привычен. Хотелось обнять, зарыться пальцами в волосы, коснуться губами лба, успокаивая и обещая. Обещая все и сразу, по первому его требованию. Ивайзуми не стал себе отказывать, не стал заставлять Ойкаву сомневаться в нем и в себе. Просто молча раскрыл объятия и улыбнулся. Мягко и непривычно.       Руки легли на спину Ойкавы, лицо оказалось так близко, что даже в полумраке дна озера можно было разглядеть все до мельчайших подробностей — и робкую улыбку, и сощуренные от счастья глаза, и дрожащие ресницы. Почему Ивайзуми посчитал лимнаду притягательнее оригинала? Вот перед чем он никогда не сможет устоять: перед этой неприкрытой радостью, перед красивой до боли улыбкой, перед самоотверженной доверчивостью. Ивайзуми понял, что нужно сделать, чтоб оправдать это доверие. Возможно, это стоило сделать давно, но к дьяволу морскому сожаления. Лучше поздно, чем никогда, ведь так?       Ойкава пораженно замычал, дернулся, но тут же расслабился, приоткрывая губы навстречу поцелую. Горячий по сравнению с окружающей их водой язык скользнул внутрь, под веками замерцали звезды, голова закружилась, словно они в невесомости, повисли на краткий — бесконечно долгий — миг счастья. Да так оно и было. Поцелуй не прерывался, они сжимали друг друга в объятиях почти до боли, и с исступлением целовались в попытке нагнать упущенное время.       — Спасибо, Ива-чан, — шепнул Ойкава, на секунду отрываясь от губ. — Спасибо-спасибо-спасибо.       — Спасибо, что очнулся, — ответил откровенностью на откровенность Ивайзуми. — Я бы не пережил.       — Все в порядке. Теперь все в порядке.       Завтрак как-то незаметно плавно перетек в обед. Голодные студенты, последнюю неделю живущие в горячке подступающей сессии, не могли себе позволить подолгу болтаться в столовой, когда за каждым зачетом приходилось бегать чуть ли не с самого утра и до того момента, когда терпение преподавателя окончательно иссякнет.       Дайчи не удивится, если им и к вечеру не удастся оттащить от скатерти с остатками еды некоторых особо прожорливых, как того же Бокуто. Иизуна, один из лучших студентов старшей группы, и тот, насытившись, продолжал голодно смотреть на еду. Но это — люди, чей запас прочности не так уж велик.       А нелюди же… Дайчи бросил взгляд на свободную от импровизированного стола часть поляны. Фейри свалили к общим вещам мешок с лекарственными растениями и устроили маленький междусобойчик, развлекаясь тем, что на скорость плели заговоренные браслеты из лимонной травы. Кай почти полностью свернул в клубок змеиную часть тела, разлегся в траве, сливаясь по цвету с ландшафтом, и впитывал впрок тепло солнечных лучей. Куроо последовал примеру нага и тоже расселся на пригорке, улыбаясь солнцу так блаженно, словно любимому родственнику. Осаму подсел к бурно обсуждавшим что-то Акааши и Бокуто. С их стороны то и дело доносились возгласы о невозможности заимствования чужой магии и о том, что был бы метод, можно было бы и позаимствовать. Этим, похоже, и отдых не помог отвлечься от учебы.       — О чем задумался? — Суга тронул руку, и Дайчи против воли поморщился. — Что такое?       Дайчи недоуменно уставился на свою конечность: вся ладонь от основания до кончиков пальцев равномерно покраснела, а на нежной коже центра даже вздулся водянистый пузырь ожога. Черт, вот тебе и последствия общения со вспыльчивыми элементалями. Хината тоже мог против воли на чистых эмоциях что-то поджечь, а возле Куними, когда он не в духе, лучше и вовсе не находиться — ветер запросто мог изрезать не только одежду, но и плоть человека, раздраконившего сильфа. Вот и ожог на руке, который Дайчи успешно игнорировал, напомнил о себе и о необходимых мерах предосторожности во время взаимодействий с ифритом.       Сугавара расстроенно вздохнул, понимая все без слов, и сотворил прямо на пострадавшей ладони кусочек льда. Дайчи дернулся от неожиданности и холода, лед соскользнул на землю и потерялся в траве.       — Эх ты, растяпа, — улыбнулся Сугавара. — Держи еще. Так лучше?       — Да. Спасибо. — Дайчи сжал лед в кулаке, между пальцев тут же побежала вода, капая на колени. Проницательного взгляда друга Дайчи старательно избегал.       — Ифриты ранят.       — Все ранят, — пожал он плечами. — Ифриты тут от людей недалеко ушли.       — Очень больно?       Дайчи удивленно вскинул взгляд:       — Я же знал, с кем имею дело. Так что не страшно. А ты никогда не обжигался?       — Да нет, было дело, но слишком давно, чтобы что-то помнить.       Что-то в голосе Суги заставило насторожиться. Возможно, прозвучавшая отголоском застарелая боль или промелькнувшая в глазах так несвойственная ему ненависть.       — Как?       — Это не самая занимательная история, — уклонился от ответа Сугавара. — Расскажу как-нибудь потом. Если будешь хорошо себя вести.       — О, говорить такое старосте Академии, — возник из-за спины Дайчи Куроо. — О чем шепчетесь?       — О том, что кое-кому следовало бы помягче проявлять свой темперамент, — проворчал Сугавара и создал еще одну льдинку.       — Кто раскочегарил — тот и виноват, — фыркнул Куроо, но осекся, сообразив, о чем толкует ему марид. Он перевел взгляд на Дайчи, заметил, как тот сжал в кулаке кусочек льда, и посерьезнел. — Это я сделал?       — Забей, Куроо, все в порядке.       — Не в порядке, — возразил Сугавара.       — Суга.       — Дайчи, это не тот случай, когда все можно спустить на тормозах.       — А, по-моему, именно тот. Никто же серьезно не пострадал. Все в порядке, такое бывало и раньше.       И только сказав это, Дайчи понял, что проговорился. Глаза Сугавары сузились. Куроо недоуменно переводил взгляд с одного на другого. Дайчи хотелось сквозь землю провалиться от повисшего в воздухе напряженного молчания.       — Когда? — Смотрел Сугавара при этом только на Куроо, хотя вопрос был адресован Старосте.       — Черт, Суга, это неважно.       Куроо продолжал молчать, замерев за спиной Дайчи, тому даже пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть выражение лица. Не слишком воодушевляющее. Да, с этой стороны помощи не дождешься, поэтому Дайчи снова позвал Сугу. Тот перевел на него взгляд: глаза еще не утратили человечность, но ореховая радужка успела заметно побледнеть, а жаркий летний день на поляне ощутимо выстудился, вызвав у отдыхавшего неподалеку Кая печальный вздох.       — Все уже в прошлом.       Сугавара, все еще чудовищно серьезный, покачал головой, намекая, что вот этот розовый ожог не такое уж и далекое прошлое. Но заговорил он, обращаясь к Куроо, а не к Дайчи:       — Ты так привык к тому, что Дайчи всегда рядом, безропотный, понимающий, принимающий все. Что и думать забыл контролировать себя в его присутствии. Расслабился. Ты ведь знаешь, что элементалям нельзя расслабляться. Не в присутствии хрупких людей.       — Я не хрупкий, — возразил Дайчи и искренне возмутился: — Хватит говорить обо мне в третьем лице! Я все еще здесь.       Рука действительно болела, но раздувать конфликт из-за какой-то пустяковой раны… Кому это надо? Не ему так точно. Зачем Суга упорствует, он не понимал тоже.       — Меня, знаешь ли, в отличие от тебя, некому было учить контролю, — ощетинился Куроо, игнорируя возмущение Дайчи.       — А голова тебе на что? — вспылил Сугавара. — Чтобы носить дикую прическу и отпускать дурацкие шутки? Сколько тебе лет? Ты ведь давно не лепесток пламени, который до первого десятка не может контролировать природные порывы. Ты, черт возьми, взрослый, хоть и не скажу, что уравновешенный, но сознательный ифр…       Дайчи обхватил ладонями, обожженной и здоровой, руку распалившегося Суги. Тот растерянно смолк на полуслове и опустил глаза на их переплетенные руки. Пальцы в хватке дрогнули.       — Прекратите оба, — спокойно попросил Дайчи, — пока я не растащил вас по разным берегам озера и не оставил тут ночевать.       Куроо расфыркался за спиной, демонстрируя свое отношение к угрозам Старосты. Да, Дайчи не мог похвастаться их силой или способностями, но и у него в закромах была пара приемов, способных заткнуть за пояс особо самоуверенных элементалей. И это далеко не бравада простого человека. Сугавара вздохнул, отступая. Пальцы в хватке все так же подрагивали. Дайчи провел большим пальцем здоровой руки по тыльной стороне ладони элементаля в легком успокаивающем жесте и на пробу улыбнулся потеплевшему взгляду.       — Ладно, — уже вслух отступил Сугавара, отнял руку и бросил на Куроо пронзительный взгляд. — Впредь постарайся лучше себя контролировать, если все еще собираешься… — Он запнулся. — Если все еще хочешь получить желаемое.       — Без тебя знаю, — огрызнулся Куроо.       — Боги, ну что с вами делать? — проворчал Дайчи, намеренно пропуская мимо ушей странное высказывание Суги. Лучше не заострять на этом внимание, чтобы конфликт не пошел по второму, а то и третьему кругу. Подумать и разобраться в этом можно будет позже.       Рядом с ними бесшумно возник Нишиноя.       — Держи, — протянул он руку. На раскрытой ладони лежал травяной браслет простого плетения, но с теплым отголоском природной магии фейри. — Ямагучи говорил, лимонная трава снимает воспаление и заживляет. Ну и мы с Яку поколдовали немного.       — Спасибо.       Дайчи потянулся за браслетом, но Куроо его опередил. Молча взял протянутую магическую безделушку с руки Нишинои и, что-то неразборчиво ворча под нос, присел перед Дайчи. По предплечью прокатилось тепло: полностью обращенные в огонь руки бережно завязывали на запястье в узел болтающиеся концы браслета. В горле пересохло, и Дайчи не смог бы со стопроцентной уверенностью сказать отчего. Нет, он не боялся, за столько лет учебы бок о бок с элементалями он достаточно их узнал, чтобы быть уверенным — никто сознательно ему вреда не причинит. Но склоненная перед ним голова Куроо, языки пламени на пальцах, от которых ни одна травинка на браслете не затлела, заставляли все внутри дрожать. Тепло от чужих огненных рук грело как-то совсем ненормально, не болезненным, а волнительным жаром. Сердце подскочило в груди и забилось с удвоенной силой.       — Видишь, — тихо произнес Куроо, не поднимая головы, — я умею не обжигать.       — Я знаю, — сипло ответил Дайчи.       Рядом раздалось обиженное хмыканье. Дайчи посмотрел на Сугу, отметив поджатые губы и насупленные брови, но встретиться взглядом не успел — тот быстро отвернулся к озеру и преувеличенно бодро замахал показавшимся на поверхности русалам.       Разговор замяли. Дайчи был рад, потому что понятия не имел, как разрешил бы столь щекотливый конфликт. Сугавара неприязненно косился на Куроо, тот в отместку нагло щерил в улыбке зубы и не отлипал от Дайчи до самого вечера, то ли окружив назойливой заботой, то ли так изощренно издеваясь. Но с возвращением русалов и сбежавших в лес Тендо с големом это последнее, что беспокоило старосту. Нужно было как-то развлечь вмиг поскучневший народ, снова организовать кормежку опоздавших на обед, тряхнуть припрятанными запасами Шимады-сана и строго следить за тем, чтобы каждый из выпускников выпил не больше стакана. Хуже подвыпившего мага был только маг перебравший. Правда, и стакана на руки хватило, чтобы возвращение сопровождалось мини-фейерверками воодушевленного Бокуто, роем сверкающих крошечных светлячков от захмелевшего Нишинои, которого строго одергивал Яку, и легким, по-настоящему морским бризом от повеселевшего Сугавары.       Дайчи с удовольствием вслушивался в смех и обрывки разговоров. Ежевичное вино и его успело настроить на вполне благодушный лад, поэтому значения услышанному он почти не придавал.       — А он точно не мертвяк? — негромко спрашивал позади Матсукава.       — Вроде, потеплел, — с нехорошей задумчивостью ответил Ивайзуми.       — Хэй!       — Мне теперь чешую из всех щелей после каждого поцелуя выковыривать, что ли? — возмущался сбоку Атсуму.       — Смотря куда тебя целуют, — поддел его Тендо.       — А оставшиеся браслеты кому впарим? — деловито перебирал на ладони пучок магических безделушек Нишиноя.       — Отдадим Ямагучи, — пожал плечами Яку. — А если не возьмет, то тому, кто на практику в Столицу поедет. Может, удастся пристроить в какую-нибудь целительскую лавку.       — Все же, думаю, стоит проконсультироваться у Куними, — пытался надоумить Осаму озабоченно хмурящегося Акааши.       — Он нас проконсультирует. А потом догонит и добавит, — не согласился тот.       — Вы так мило держались за ручки.       — Ревнуешь? А сам-то, сам-то… Что за нежности на ровном месте?       А вот этот переброс претензиями при всем желании сложно было проигнорировать. Дайчи сбился с шага, поймал удивленный взгляд Иизуны, но только головой качнул. Они как будто намеренно говорили громким шепотом, чтобы препирательства дошли до адресата. Хотели бы скрыть — плелись бы в конце группы. Вот только посыл элементалей Дайчи был не слишком ясен. Если они хотели подобным образом показать свой интерес к нему… ну так Дайчи не самый предвзятый представитель собственной расы — поговори они начистоту, он бы так же прямо и ответил. А если приревновали не его, а друг друга, вот тут-то и начиналось самое интересное, потому что мысль о том, что у друзей могло быть что-то, поделенное только на них двоих, вызывала в груди не самые приятные ощущения. Словно он остался за бортом. Третий лишний в игре без правил на двоих. Неожиданное чувство ненужности так больно резануло по сердцу, что Дайчи на мгновение прижал руку к груди.       Позади послышались быстрые шаги, и Яку, пристроившись рядом, обеспокоенно заглянул в лицо. Ну да, у Тильвит Тега эмпатия работала в фоновом режиме, и забывать об этом, давая волю чувствам, не следовало.       — Ты в порядке? — негромко спросил Яку, стараясь не привлекать вопросом внимание окружающих. Ему, как никому другому, было известно, как люди не любят, когда их сердечные переживания выставляют напоказ.       Дайчи улыбнулся на чужое волнение и тактичность, теплом отозвавшиеся в душе. Яку порозовел, отвел взгляд, чувствуя чужое отношение к его искреннему беспокойству. Не все были бы рады попасть под прицел его проницательных глаз и нечеловеческих способностей.       — Нет причин для беспокойства, — ответил Дайчи, не пытаясь скрыть чувства, да и не скроешь их от Яку. — Просто задумался кое о чем. Не слишком приятном.       — Я могу помочь.       О своих способностях дальше эмпатии Яку никогда особо не распространялся, и Дайчи больших трудов стоило не вцепиться тут же с расспросами. Вот только свой интерес он скрыть не сумел, и с огорчением заметил, как Яку досадливо поморщился.       — Просто внести ясность в чувства, — нехотя пояснил он.       — Спасибо, — искренне поблагодарил его Дайчи. — Если все станет совсем паршиво, я обязательно к тебе обращусь.       — Только не затягивай, — строго наказал Яку. — Я не всемогущий. И запущенные случаи — не моя стезя.       Сказав это, он снова отстал и тут же попал в цепкие руки собрата-фейри. А Дайчи продолжил путь, задумчиво перебирая собственные чувства. Помощь Яку действительно бы не помешала, потому что сам он уже плохо понимал, что творится в душе. Но с этим можно повременить до конца сессии, а то и практики. Вот начнется последний семестр, тогда и можно будет порефлексировать, если останется время между занятиями, конечно.       До общежития они дошли без потерь, под веселый гогот разошедшегося Бокуто, который, пока выпускники пересекали территорию, все порывался свернуть к учебному корпусу и размалевать пару аудиторий в меру фантазии. Братья-инкубы с энтузиазмом его поддержали. Так что Дайчи, вооружившись помощью Акааши и неожиданно Ханамаки, пришлось конвоировать бузотеров до их места расквартирования. Все остальные, устало позевывая, разошлись по своим комнатам, не доставляя особых хлопот.       Куроо и Суга проводили Дайчи до этажа магов, преувеличенно бодро пожелали доброй ночи и, беззлобно переругиваясь, ушли на свой этаж. Он долго и задумчиво смотрел им вслед, а после покачал головой, выкинул все неоформившиеся мысли и отправился на боковую. День выдался насыщенным, а завтрашние зачеты никто не отменял.       Он прошел мимо мнущихся у комнаты Мий Атсуму и Ханамаки, шикнул на них, чтоб поторапливались и ложились спать, и сам последовал своему же совету. Подумать обо всем можно будет завтра, на свежую голову и без элементалей хотя бы на зачетах.       Ханамаки проводил взглядом загруженного старосту и посмотрел на замершего у закрытой двери Атсуму.       — Встретимся завтра на зачете, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он.       — Слушай, ты точно уверен? — Атсуму подпер стену возле двери, и в глазах его светилось плохо скрытое недоверие.       — Ну, пока не попробуем, не узнаем, ведь правда? — пожал плечами Ханамаки. — А ты уже засомневался в своей затее?       — Размечтался!       — И не надеюсь.       Атсуму обиженно фыркнул, но все же отлип от стены, сделал шаг и накрыл кривящиеся губы в поцелуе. Такой способ разрешения конфликтов ему понравился больше, чем старый добрый магический мордобой. Ханамаки ответил на поцелуй с секундной заминкой. Что простительно, ведь и для него это первые отношения. Наверно. Скорее всего. Атсуму вдруг сообразил, что понятия не имеет о жизни Ханамаки за пределами Академии.       — Что? — открыл глаза Ханамаки, поняв, что его перестали целовать.       — Нам нужно свидание, — огорошил его Атсуму.       — С чего ты вдруг?       — Ты куда подавал заявку на практику?       — На Жемчужное море, там недалеко от берега строят подводный город для людей. Мы всей четверкой туда подали, надеюсь, всех возьмут.       — Рядом со Столицей?       Ханамаки прикинул расстояние будущего подводного города до Столицы. По всему выходило, что:       — Ну, практически.       — Отлично, — удовлетворенно кивнул Атсуму и нащупал за спиной ручку двери.       — Что отлично-то?       — Там и устроим свидание.       — В море? — не понял Ханамаки.       — Да нет же, бестолочь. В Столице!       — Меня пугает твое воодушевление.       Атсуму приглушил улыбку, с досадой цыкнул:       — Меня тоже.       И скрылся за дверью своей комнаты. Ханамаки пожал плечами, стараясь скрыть всколыхнувшееся внутри волнение. Свидание с Атсуму? Он ни в страшном сне, ни в самых смелых мечтах такое не представлял. Звучало это до того сюрреалистично, что до сих пор не верилось. Но, с другой стороны, отношения с инкубом — звучало не менее сюрреалистично. А вот поди же ты. Даже целуются, и вполне мирно, не пытаясь кинуть друг в друга исподтишка каким-нибудь особо мерзким проклятьем. Чудеса, да и только.       Ханамаки хмыкнул на свои умозаключения, позволил себе крошечную недоверчивую улыбку и отправился прочь к общежитию русалов. С этими мыслями совершенно точно надо было переспать.       Ямагучи очнулся глубоко за полночь, судя по абсолютно черным окнам, от курлыкающего похрапывания под боком. Он осторожно завозился, перевернулся набок и с изумлением уставился на свернувшегося в компактный клубок виверна. На соседней койке кто-то тихо посапывал. В темноте палаты лица было не разглядеть, и Ямагучи, привстав, потянулся к нему своей силой. Магия отозвалась неохотно, словно за время отключки он разучился ею пользоваться. Это настораживало, но несильно. Ямагучи примерно представлял, насколько сильно израсходовался, так что ничего удивительного в ощущении чужеродности своей силы быть не должно. Его больше беспокоило, сколько он пролежал без сознания, какой сегодня день, приехал ли Шимада и кто все это время заботился о пострадавших. И все ли пережили его отсутствие.       Последнее пугало его больше всего.       По ощущениям, на соседней койке спал горгулья. Достаточно молодой, и из двух вариантов автоматически оставался один. Ямагучи зажмурился и со стоном откинулся обратно на подушку. Что же такого произошло в Академии, пока он валялся в беспамятстве, что в лекарской оказался Фукунага с основательно примятыми ребрами и отголосками некромантской магии в организме?       — Очнулся?       За занавеску заглянул озабоченный Шимада. Значит, один вопрос с повестки дня можно было снимать. Приехал. Ямагучи снова приподнялся, только на этот раз подбил под спину подушку и откинулся на прутья койки.       — Сколько я спал?       — Ну, спал ты, предположим, часов двенадцать, а все остальное время был в отключке.       Ямагучи поморщился и непонимающе уставился на наставника. Его слова никак не доходили до полусонного, размягченного магическим истощением разума.       — Ты двое суток провалялся в магической коме.       Шимада тихо подтащил стул к кровати Ямагучи, сел, скрестил руки на груди и тяжело уставился на ученика.       — Истощение же было нестрашным. Я за день-два должен был восстановиться, — запротестовал Ямагучи, защищаясь.       — Не с необученным энергетическим вампиром под боком.       Осознание накатило приливной водой, если бы Ямагучи не лежал, его бы сшибло с ног.       — Нет…       — Да. И как лекарь ты должен был понять это до того, как он почти осушил тебя.       — Не может быть…       Голос прозвучал слабо, Ямагучи потер лицо все еще холодными ладонями, избегая взгляда наставника. Взгляда, полного еле сдерживаемой ярости и беспокойства. Если бы не ночь и не спящий буквально в паре метров Фукунага, он не избежал бы капитальной выволочки. Шимада шумно выдохнул, и Ямагучи понял, что нотации откладываются на утро. Что сказать в свою защиту, он не знал. Злился Шимада вполне справедливо, не только из-за того, что Ямагучи проглядел в Тсукишиме — ну а кто еще это мог быть? — энергетического вампира, но и за неоправданный, как он считал, риск. Ямагучи в неоправданности бы с ним не согласился, но для начала следовало хотя бы выяснить, живы ли все.       — Как отряд?       — Твоими молитвами, — устало огрызнулся Шимада, понимая, что, в сущности, ничего своему ученику предъявить не может. Как он будет отчитывать лекаря за то, что тот делал свою работу? Будучи простым учеником, он сделал все, что в его силах, и даже сверх этого. Но снова прочитать лекцию о том, что лекарь должен соизмерять свои возможности и не прыгать выше головы, следовало еще несколько раз. На каждом занятии. И желательно, до конца обучения. — Точнее, твоими усилиями. Все живы. А вот ты чуть не умер.       Ямагучи отвел взгляд. «Жизнь взаймы», билось в голове. Жизнь взаймы. Он прикусил губу, чтобы не озвучивать свои мысли. Шимада бы за такое точно по головке не погладил.       — А что с Тсукки?       — Окрепнешь, тогда и поговорите. А сейчас тебе лучше еще немного отдохнуть. Резерв легче восстанавливается во сне.       — Знаю, — слабо улыбнулся Ямагучи. Мысль о том, что ему не запрещают общаться с другом, здорово воодушевила.       Шимада поднялся со стула, отодвинул его в сторону от прохода и кивнул на виверна:       — Скажи спасибо Кагеяме, он тебя трое суток грел. Спокойной ночи.       — Скажу, — кивнул Ямагучи. — Спокойной ночи.