Mein Herz Brennt

Скажи ему. Первое, что пришло в едва проснувшуюся голову. Дино оторвался от подушки неспешно, щуря глаза от летнего озорливого солнца, стучавшего в витражное окно слепящими бликами. Комнату залило золотистое марево, наполняя помещение чистейшей тишиной. Спокойствием. Когтевранец повернулся набок. На противоположной стороне кровати мирно спал Люцифер, в чернявых и спутанных волосах которого притаились отблески летнего утра. Дино с щемящей лаской погладил взлохмоченную голову. От его легкого прикосновения смоляные ресницы задрожали, и Люцифер неспешно разлепил глаза. Скажи ему. Последнее утро, проведенное вместе. Тихое, привычное. Такое грустное, но, в то же время, счастливое. Люцифер ненавидел прощания. Но что-то удерживало его на кровати рядом с человеком, чей образ отпечатался под обратной стороной век. Слизеринец улыбнулся уголком рта, подставляя голову под теплое и нежное прикосновение как кот, клянчащий ласку. Его ладонь скользнула по бледному оголенному плечу чуть выше, пробегаясь невесомо по шее и останавливаясь на скуле когтевранца. Дино смотрел на него такими глазами, от которых хотелось сгрести парня в охапку, прижать к себе до треска ребер и не отпускать никогда больше ни на секунду. Лазурь полнилась еле сдерживаемой надеждой. Глупой, неоправданной, но такой по-человечески наивной и предсказуемой. На то, что у них еще много времени впереди, на то, что они смогут продолжить быть счастливыми, на то, что им не придется прощаться сегодня, хоть слизеринец и на дух не переносил это действие. Но проститься необходимо. После всего того, что между ними было, оставить все висеть в воздухе неоконченным предложением — значило бы уничтожить то последнее искреннее в их душах. — Мы, кажется, проспали, — осторожно протянул Дино, опасливо глянув в окно. Солнце уже высоко поднялось над землей, а это значило, что время перевалило за десять утра. Слизеринец фыркнул короткое: «Мне плевать» и навис над когтевранцем, целуя его с нежностью. Дино выдавил улыбку сквозь прикосновение губ, но на душе все равно жалобно скреблись кошки. Почувствовав некую скованность в теле под ним, Люцифер оторвался на секунду, все еще нависая над Дино, и спросил: — Что-то не так? Скажи ему. — Нет-нет, — в горле предательски пересохло, выдавая неуверенность хрипотцой. — Просто… Запоминаю. Дино провел ладонью по щетинистой щеке. Какое же прекрасное утро. Какое же прекрасное чувство. Так почему же он не мог сказать то, что вертелось ужом в голове? Когтевранец чуть тряхнул головой, стараясь отогнать это желание, но… Ах, в пекло эти мысли! — Люцифер, я… Замер. Карие глаза чуть распахнулись шире, выжидающе и внимательно смотря на него. Скажи ему! — Что? — Люцифер, судя по его взгляду, кажется, понял его без слов, но ему было необходимо убедиться в собственных догадках. — … Я не хочу отсюда уходить. Трус. Дино с силой прикусил собственную щеку изнутри, понимая, что он не может решиться сделать то, о чем так громко пело сердце. И ему стало до того грустно, что он едва ли не фыркнул на самого себя от злости. На лице слизеринца дрогнула грустная полуулыбка, а в глазах притаилось тепло. Прежде, чем Люцифер вновь накрыл сухие губы поцелуем, он тихо шепнул: — Я тоже.

***

Покинуть Выручай-Комнату, все же, пришлось. Перед тем как неприметная дверь медленно закрылась, растворяя образ комнаты номер четыре из «Трех Метел», Дино сиротливо бросил взгляд на нее, прощаясь без слов. Прощай, пристанище тихого счастья. Я был рад быть здесь. Люцифер опасливо оглянулся, убеждаясь, что ни одна заблудшая душа не была на седьмом этаже, и быстро шепнул ему: — Увидимся на обеде. Дино кивнул, вперивая умоляющий взгляд в спину слизеринца. Тот ушел, не оборачиваясь, отчего под грудиной гадостно и остро скрутилась тоска. Дино прислонился затылком к холодной стене, тихо сползая вниз. Надо всего лишь прийти в себя. Надо всего лишь успокоиться и перестать распускать нюни. Соберись! Несмотря на строгий внутренний голос, глаза зажгло и защипало, предвещая слезы. Дино обессилено стукнулся затылком о холодные камни, пытаясь дышать глубоко и размеренно. Собрав в себе все по ошметкам в нечто целое, напоминающее волю, он поднялся и побрел на первый этаж. Последний учебный день, когда экзамены были позади, всегда полнился облегчением. Студенты младших курсов путались под ногами в длинных коридорах и главном холле. Преподаватели украшали замок к вечернему торжеству, где в присутствии гордых за своих чад родителей Дамблдор вручит каждому из выпускников документ, подтверждающий окончание Хогвартса, а после, в Большом Зале, состоится традиционный Бал Старшекурсников. За всей суматохой в подготовке к экзаменам, они так и не успели найти себе партнерш для вальса, открывающего неофициальное празднование. Лишь неделю назад Ости сама предложила Люциферу быть официальной парой, на что он, скрипя зубами, согласился. Ему казалось эта затея самой настоящей глупостью. К чему весь этот маскарад? Какому идиоту пришла в голову мысль о том, что собирать кучу людей кардинально противоположных мировоззрений в тот момент, когда вся страна находилось в военном положении — это хорошая идея? Кто решил пустить на нейтральную территорию чистокровных, полукровок и маглов лишь под предлогом того, что они — родители выпускников? Абсурд, абсурд чистой воды. Апогей лицемерия, ведь эти люди сегодня будут сдержанно обнажать зубы, называя это улыбками, в светских беседах друг с другом, когда как уже завтра, судя по вестям из дома, эти же люди будут поднимать палочки друг против друга. Война и праздники — вещи не совместимые, а оттого и предстоящий выпускной казался какой-то огромной декорацией для бездарной постановки, красивым фасадом с резными лепнинами, тонким орнаментом на стенах и витражными окнами, когда как сам дом внутри был пристанищем для мертвецов — полусгнившей коробкой, залитой кровью. Чушь. Сюр. Пир во время чумы! Мерзость… Хотя от Хогвартса и маразматика Альбуса слизеринец другого и не ожидал. От самой мысли, что вечером он увидит мать с отцом, что будут непременно распираться от показушной гордости за него, по позвоночнику пополз противный холодок. Если они увидят от него хоть один косой взгляд в сторону Дино… Ох. Дино. Люцифер, сидящий за обеденным столом факультета Слизерин в Большом Зале, украшенным пока что наполовину, невольно бросил взгляд на стол Когтеврана. Но того там не было. Мысли о нем будто под дых ударили, выбивая всю злость от предстоящего торжества в такую тягучую, но тонкую печаль, от которой слизеринцу захотелось завалиться набок, обхватив колени руками, прижимая их к груди. Дино, Дино, Дино. Он не хотел прощаться. Он ненавидел прощаться. И сил взглянуть в лазурь, искрящуюся грустью, не было. Ведь он искренне, всем прогнившим до черноты сердцем, любил этого человека. Пусть и никогда не признавал этого вслух, но доказывая касаниями. Долгими объятиями глубокими ночами, прижав дремавшего когтевранца крепче к груди. Перебирая сонным утром светлые пряди, разметавшиеся по подушке. Целуя с нежностью и украдкой на переменах между занятиями. Любил. И чувство это было не намерено покидать его голову по щелчку, несмотря на то, что они знали, что все закончится именно так. Черт. Черт! Черт-черт-черт! Надо сказать ему. Скажи ему!

***

Дино старался не поднимать тяжелой головы, вышагивая заученными дорогами до Большого Зала. Потому что, если бы он показал кому-то серое и влажное от слез лицо в красноватых пятнах на скулах и щеках, то провалился бы со стыда под землю в самые глубины ада. Успокоиться никак не получалось. В голове просто не укладывалось, что сегодня — последний день, когда они смогут побыть вместе как тайная пара, а уже завтра станут… Солдатами в войне, в которой не хотелось участвовать. Он уже был в главном холле, что заполонило невероятное множество студентов, спешивших на обед, как вдруг откуда-то сверху что-то пронзительно и противно завизжало. Дино инстинктивно поднял глаза к высокому потолку, замечая сухенькие и худые синие ноги Пивза, что оглушительно громко выкрикивал ругательства. В руках он сжимал мешок, полный навозных бомб, швыряясь в каждого нерасторопного студента. — Уберите эту гадость! — визжал домовой, бросив бомбу в дорого расшитый гобелен, украшающий стену в честь предстоящего праздника. Младшекурсники жались в кучки, заворожено наблюдая за целой баталией, развернувшейся в главном холле. Профессор Флитвик, ответственный за украшение этого помещения, пропищал тонким, но громким голоском с большим возмущением: — Ты что себе позволяешь?! На возглас профессора Пивз, который был явно недоволен тем, что замок украшают без его ведома, показал Флитвику язык и выпустил воздух с характерным неприличным звуком, а после чего швырнул под ноги профессора сразу три навозные бомбы. Декан Когтеврана легко взмахнул палочкой, отбрасывая снаряды в сторону. Те взорвались с оглушающим грохотом и быстро распространили по помещению зловонный аромат, от которого и без того влажные глаза Дино заслезились пуще прежнего. Он закашлялся, выхватил палочку и, прикрывая нос и рот изгибом локтя, выкрикнул: — Левикорпус! Заклятие попало точно в цель, переворачивая Пивза вверх тормашками, отчего мешочек с бомбами выскользнул из рук, но Флитвик успел вовремя его перехватить с помощью заклинания, заставив множество бомб зависнуть у самой земли и мягко опуститься прямо в руки профессору. — Совсем из ума выжил?! Я буду жаловаться на тебя господину Директору! — Он нервным жестом пригладил седые взъерошенные волосы и перевел взгляд на Дино. — Благодарю Вас… Дино? Вы в порядке? Сухое лицо профессора вытянулось, выпучивая серые глазенки. Дино замер, понимая, что профессор вовсю уставился на него, на пару с Пивзом и целой оравой студентов. Он чуть испуганно отшатнулся, уронив взгляд себе под ноги, но пронзительный и ехидный выкрик Пивза заставил его захотеть умереть со стыда прямо сейчас: — А кто это у нас тут нюни распустил? — Пивз, хоть и висел вниз головой, но все еще чувствовал себя королем положения, явно упиваясь смущением Дино. — Плакса! Сопли до колен! Когтевранец метнул в сторону домового уничтожающий взгляд и шикнул: — Силенцио! Язык Пивза, высунутый из огромного рта с острыми подгнившими зубами, резво заглотился с давящимся звуком. Домовой выпучил глаза, пытаясь издать хоть какой-то звук, пыжась изо всех сил, но все без толку. Дино нервно поправил волосы, зачесав их пальцами назад, и бросил профессору, чуть пожав плечами: — Вонь ужасная, вот глаза и заслезились, — он очень надеялся, что ни опухший нос, ни мелко дрожащие губы не поселят сомнений в декане факультета. Тот хмыкнул едва слышно и кивнул: — По коридору налево есть уборная. Приведите себя в порядок, юноша. Испытывая непомерную благодарность от того, что Флитвик не стал пытать его расспросами, он последовал его наставлению, едва ли не сбегая из холла под громкий стук подошв собственных ботинок. Позор, какой позор! Дино почувствовал, как стыд и горечь подступили к горлу тошнотворным комком. Уж кому-кому, а декану с целой толпой малышей и несносному Пивзу он точно не собирался показывать свою слабость. Он знал, что в эту уборную не заглянет ни одна живая душа. Женский туалет на первом этаже славился тем, что в нем жило уж слишком крикливое и капризное приведение. Но сейчас ему было на это плевать, он просто хотел умыться. Дино толкнул деревянную дверь, вваливая дрожащее тело в пустое помещение, ожидая услышать привычный вой, что всегда приглушенно доносился из заброшенной уборной, когда когтевранец проходил мимо по коридору. Но его встретила замершая тишина. Дино было все равно, как Плакса Миртл отреагирует на то, что он внезапно решил потревожить ее покой. Он и сам едва не получил такую же кличку как у нее, благо сегодня был последний день учебы, и никто ее не запомнит. Глубоко и загнанно дыша, словно когтевранец марафон пробежал, а, на самом деле, просто пытаясь успокоить подкатывающую истерику, он замер на пороге. На него уставилось две пары удивленных призрачных глаз. Миртл пялилась с удивлением из-под съехавших на кончик носа очков, ее дыхание замерло на вдохе, забыв от удивления всхлипнуть еще раз. Она сидела на деревянной перегородке между кабинками, свесив ноги, а рядом с ней пристроилась сама Елена –призрак факультета Когтевран. Её тонкие бледные руки замерли на некогда черных волосах Миртл, держа меж пальцев прядки, складывающихся в косу. Миртл хлопнула слипшимися от слез ресницами, глупо уставившись на внезапного гостя, который смотрел на них так беспомощно и жалостно, словно побитый щенок. — Ты что здесь де…?! — Начала она, но Елена ее остановила, положив руку ей на плечо. — Тише, дитя, не серчай на юношу. — Я просто умоюсь и уйду отсюда. Не хотел Вас прерывать, — Дино выставил руки перед собой в примирительном жесте, вытерев со скулы тыльной стороной ладони мокрую дорожку. Голос его отрочески дрожал, отчего ему еще гадостнее становилось на душе, испытывая отвращение к собственной слабости. — Эта женская территория! — Леди Уоррен, — строго обратилась к ней Елена. Та моментально стушевалась, услышав столь почтительное обращение от приведения, которое, как понял Дино, было для нее авторитетом. — Разве не видишь, что ему так же плохо, как и тебе? Она легко соскочила с деревянной перегородки, невесомо зависая над полом, и подплыла к Дино, протянув призрачные руки в успокаивающемся жесте. — Что стряслось, дитя Когтеврана? Теплый взгляд привидения и тихий голос, едва слышно резонирующий потусторонним эхом, будто сорвали стоп-кран в голове когтевранца. Он посмотрел на девушку, что без осуждения и с искренним любопытством смотрела прямо на него, и не выдержал. Облокотился на запертую дверь и вновь тихо сполз, выдав новую порцию бесшумных слез и проглатывая чувство унижения как ржавый крючок. Елена охнула, приседая над ним. Миртл, наблюдавшая с высоты перегородки, недовольно фыркнула, но больше прогнать Дино не пыталась. Тот закрыл лицо ладонями и тихо затрясся, чувствуя морозное и омертвелое прикосновение к плечу. Больше нет сил на то, чтобы скрывать тоску. Больше нет сил на то, чтобы притворяться сильным. Дино не сильный, раз позволил раздавить себя обстоятельствами. Дино слабак, раз не смог выкинуть грусть из головы и тоску из сердца. Дино предатель, раз искренне любит того, кого обязан был ненавидеть. — Нам нужно расстаться, — выдавил Дино сдавленным голосом, чувствуя тупую боль в горле, будто слова комом застряли. И его не заботило, что привединия понятия не имеют, о ком он говорит, да и это было к лучшему. Слова вырывались из груди вместе со слезами, неожиданно и так искренне, ведь он ни с кем не мог поделиться этим, а сейчас… Будто язык развязался, и камень с души упал. — Мы не можем быть вместе, и я так зол из-за того, что ничего не могу сделать. Леди Когтевран понимающе поджала губы, невесомо поглаживая семикурсника по рукаву форменной рубашки. — Не грусти, если Солнце в закате, вспомни с улыбкой рассвет. Любовь возрождает… — Вам ли не знать, Леди Елена, — прервал ее Дино, отрывая ладони от глаз и заглядывая в прозрачную радужку девушки. — Что любовь убивает? Мускул дрогнул на призрачном лице. Даже Миртл в удивлении прикрыла распахнувшийся рот ладошкой. Леди в аристократичном жесте склонила подбородок, беря нахлынувшие эмоции от едко задетого слабого места под контроль, и ответила ровно: — Думаю, Вы сможете это пережить. — Я вот не уверен, — стушевавшись от резкости прошлой фразы, Дино опустил глаза на собственные сцепленные в замок пальцы. — Мне плохо от одной мысли, что сегодня я расстанусь с… со своей любовью. Елена выпрямилась во весь рост, расправив плечи, и с некой материнской заботой во взгляде ответила почти нараспев: — Ах, юное пылающее сердце, год пройдет, а потом другой. Слез моря станут рекой. Слез река станет ручьем. А потом — ничего… Дино непонимающе мотнул головой, прогоняя завороженность мыслей от гипнотизирующего голоса привидения. — Что это значит? — Поболит и пройдет, — хмыкнула Миртл, все еще горделиво восседая на перегородке как на каком-то троне. — От тебя я явно не ожидал услышать подобного, Плакса Миртл. Мог ли Дино когда-либо предположить, что главная плакса Хогвартса сможет остановить его истерику рассудительным тоном? Фразой о том, что переживания временны? Плакса Миртл? Сюр, какой-то. Хогвартс даже в последний день умудрялся удивлять его.

***

— Готов? — Ости растянула алые губы в заговорщической улыбке, когда с официальной частью было покончено. Через минуту всем выпускникам, на радость их родителям и гордость преподавателей, предстояло почтить одну из самых старых традиций Хогвартса. Вальс Выпускников. По залу пролетел взволнованный ропот, едва Директор единожды хлопнул в ладони. Люцифер кивнул, с готовностью взяв девушку под руку. Взгляд невольно пробежался по залу в поисках когтевранца. Подле него, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу, стояла Вики, отчего слизеринец поймал себя на гадостном чувстве всколыхнувшейся ревности и дежавю. Но он гнал эти мысли прочь, не желая вновь показывать свое отношение к этой девушке, к которой, по словам Дино, тот ничего не испытывал. Да и неважно это уже. Тихими раскатами зазвучала музыка. Тысячи свечей под сводами зачарованного потолка потухли в одночасье, погружая Большой Зал в таинственный полумрак. Полы парадных мантий, платьев и осторожная поступь сотни туфель зашуршали в темноте. Выпускники встали на позиции. Где-то в стороне заплакала скрипка. Музыка смолкла на полтакта, погружая множество людей в предвкушенную тишину. Красиво всхлипнули струны еще раз. Одиноко и пронзительно, задевая душу. Плач скрипки был красив, но трагичен. И пусть музыка не говорила человеческим языком, ее можно было понять сердцем, что воодушевленно проникалось этим плачем по беззаботно прожитому детству. К скрипке подстроилось фортепиано, раздрабливая мелкими нотками-каплями неторопливую мелодию. Вновь тишина. Секунда, две… И свечи в Большом Зале вновь вспыхнули ярким пламенем, с пылом озаряя помещение. Выпускники, разбившиеся на пары, замерли. Кавалеры сделали короткий шаг в сторону, удостаивая дам почтительным кивком головы, а те в свою очередь ответили им легким реверансом. Переплетя правые предплечья они закружились, неотрывно смотря друг на друга, а после остановились, подхватывая руки друг друга в ловком движении. Ости пристроила руку вдоль плеча Люцифера, уложив запястье и ладонь на его надплечье. И все пары двинулись по кругу вальсовым шагом. Люцифер держал Ости под лопаткой с учтивостью. В ее движениях притаилась аристократичная грация и легкость шагов, отчего казалось, будто она не танцует, а живет этой мелодией. Двигалась она и вправду превосходно. И на каждом резвом повороте полы мантии ее и еще всех присутствующих девушек взмывались в воздух, создавая иллюзию. Четыре факультета. Четыре стихии. Воистину, красивое волшебство. От подолов мантий гриффиндорок искрились бешеные языки пламени, выглядящие как настоящие, но то была лишь магия. У слизеринок веером брызг поднималась искрящаяся вода и также быстро испарялась прямо в воздухе. С мантий пуффендуек опадало множество разноцветных лепестков самых разных цветов, а подолы когтевранок до того красиво взлетали в воздухе, оголяя стройные икры девушек, что казалось будто сама ткань была соткана из тонких нитей воздуха. И музыка вела множество пар, что кружились в пестром великолепии стихий, перестраиваться в строгие геометрические рисунки, невольно заставив умилительно и завороженно ахать растрогавшихся родителей. Глаза матерей блестели от слез, отчего те все рвались прикрыть дрожащие губы ладонями. Громогласный бас струнных, взрывали в чувствительных душах что-то, заставляя замереть и заворожено наблюдать, как огромная масса пестрых мантий двигались в такт. Раз, два, три. Раз, два, три. Шаг, шаг, поворот. И каждый четвертый такт отличался движением, когда юноша подхватывал девушку под ребра и кружил ее, пока та опиралась на его плечи руками. Когда Люцифер, как и все юноши, отошел в сторону, дав девушкам сойтись в круг для их партии, он увидел на противоположной стороне от него Дино. Его спина, прямая как струна, четкая линия напряженных, но расправленных плеч и взгляд… Даже через несколько десятков метров лазурь пробиралась в слизеринскую душу, царапая кости жалобной надеждой, наивным теплом, показанным лично для него. Он смотрел ему прямо в глаза. Улыбался едва заметно, но у Люцифера и от этого мурашки вдоль спины пробежали. Дино был так красив. На парадной мантии, там, где на его коже была крохотная татуировка феникса, была вышита маленькая полярная сова. Эти птицы всегда чем-то напоминали ему Дино. Такие же умные, немногословные, с белоснежными крыльями за спиной. И будто сердце запело в дуэте с плачущей скрипкой. Ему безумно хотелось схватить его прямо сейчас и закружить в вальсе вдвоем, наплевав на присутствующих. Он хотел видеть перед собой не оскал Ости, а его улыбку. Хотел подхватывать его на руки и кружить до тех пор, пока перед глазами все не поплывет. А тот бы смеялся звонко и искренне, заглушая для Люцифера такты вальса. Так хотелось… Скажи ему. Но желание это было наивно и глупо. Хоть и взаимно. Музыкальная фраза вновь сменилась, и уже юноши чеканным и четким шагом сошлись в центре, поприветствовав друг друга кивком головы. И во взгляде когтеврнаца, что стоял от него так близко, только руку протяни — дотронешься, притаился хитрый огонек внезапно вспыхнувшей идеи. — Черное Озеро, в одиннадцать, — он пробормотал это так быстро, что Люцифер едва ли успел это расслышать и переварить. Слизеринец прикрыл глаза, давая понять, что принял к сведению его слова.

***

Оркестр сотен сверчков, светлячков и прочей мелкой живности озарял и оглушал ночную гладь Черного Озера. Сердце ухало в груди. Глупое. Испуганное. Тускло горел светло-серый огонек на конце древка палочки, освещая корявые корни деревьев у кромки Запретного леса. Совсем неподалеку виднелась тонкая полоска песчаного берега, на котором когда-то, в самом начале пути, они проводили многие часы, наблюдая за неторопливой жизнью обитателей Хогвартса. Своды замка, величественно возвышающиеся над Черным Озером и Запретным Лесом, все стояли такие же, как прежде. И казалось, ни война, ни Армагеддон, ни любые другие бедствия не смогли бы потревожить эти стены, нарушив покой всех обитателей Хогвартса. Сколько нитей судьбы было спутано, порвано, связано и свито вновь в стенах замка; сколько личных, трагичных и счастливых историй видели черные камни? Хогвартсу все нипочем. Воистину, остров для передышки. Место для беззаботного детства, обособленного от опасного реального мира, в который было страшно вступить. Завтра будет Война. С рассветом они покинут его, вставая в ряды вышколенных солдатиков, чья жизненная цель заключалась в служении Высшей Идее. Их генералы не знали, что в рядах идеальной армии притаилось по сломленной тени, что не хотели поднимать палочки друг против друга. Не хотели окроплять руки кровью друг друга, желая остаться в стороне, на островке нейтралитета под названием Хогвартс. Желали быть вместе и в горе и в радости, но никак не по разные стороны баррикад. Скажи ему. Язык жгло от невысказанных слов, что застревали комом в гортани, зверея и жаждав вырваться наружу, но разум задавал резонный вопрос в ответ. А зачем? Зачем говорить то, что еще сильнее отяготит и без того фатальное положение? Привяжет друг к другу сильнее, зацепившись за шеи удавкой и задушив тоской? Зачем?! Однако упрямое сердце разгоняло жар под грудиной, требуя у мозга хотя бы раз сказать то, что так давно хотелось. Хоть раз за все это время, скажи ему. Я люблю тебя. Мое сердце пылает. Одинокая фигура обернулась на шум от шагов. В тусклом свете полной луны, огня Люмоса и вальсирующих в воздухе светлячков, Люцифер увидел, как лицо Дино озаряется такой облегченной, душераздирающей радостью, что он остановился как вкопанный, не в силах сделать шаг навстречу. — Люц, — Дино сорвался к нему и побежал. Побежал, бросившись в крепкие, цепляющиеся объятия, предвещающие разрывающееся сердце. — Господи, Люц! Слизеринец едва не выронил палочку, обхватывая Дино под лопатками крепко-крепко. Тот уткнулся носом в его шею, что неожиданно почувствовала влажную прохладу, капающую с дрожащих век когтевранца. И от этого он сам чуть не разрыдался, чувствуя, как весь воздух в легких задеревенел и камнем рухнул куда-то вниз. Так они и стояли, прижимаясь друг к другу как к последнему, что держало их в этом сумасшедшем мире, где приходится бороться не за любовь, а против нее. Ирония, достойная злого рока судьбы. В тишине Черного Озера, отражавшего тысячи звезд от гладкой водной поверхности, негромкие слова когтевранца прозвучали почти умоляюще: — Давай сбежим. Он оторвал влажные глаза от ворота парадной мантии и посмотрел с такой надеждой и безумием, что Люциферу искренне захотелось закричать: «Да! Да, давай!», но он молчал, понимая, что это невозможно. Меж тем, Дино обхватил прохладными ладонями его скулы, соприкасаясь с ним лбами, и зашептал быстро, сбивчиво, будто молитву в последние мгновения перед неминуемой гибелью: — Пожалуйста, Люц. Давай сбежим. Куда угодно. У нас же вещи уже собраны, завтра поезд с утра, а мы через камин. У меня припрятано две горсти Летучего Пороха, только скажи «Да». Сердце сжималось от вида Дино, что цеплялся за него как утопающий за соломинку. Люцифер с лаской коснулся чуть колючей щеки левой рукой. Усмехнулся опьянено и замучено, звуча так же безумно, как и когтевранец. — А давай! На Карибы. Нас обвенчает пиратский капитан, и будем бороздить голубые просторы Средиземного Моря. Дино отзеркалил его усмешку: — Звучит как потрясающий план. Надежный как швейцарский хронометр. Люцифер оскалился сильнее, впив пальцы в холодную бледную кожу, и пару раз потерся кончиком носа о нос Дино в порыве сжирающей душу нежности и отчаяния. Как сладки мечты, подобные агонии. Как прекрасны и радужны хрустальные замки, что рисовала психика, несправляющаяся со стрессом, вот-вот грозясь отказать. Скажи ему! Люцифер на выдохе рассмеялся. Тихо и замучено выдавил: — Нельзя, ангелок. Нас выследят по меткам, и моргнуть не успеем. А потом казнят за дезертирство и разделение постели с врагом. Свои же казнят. Надо было бежать первого сентября. — Ты понимаешь, что назад дороги уже не будет? — Слова Дино прозвучали настороженно, будто он на секунду усомнился в здравости рассудка слизеринца. Или сомневался в собственном — было неясно. — Так же хорошо, как и то, что это последний вечер, прежде чем мы сожжем мосты. Понимаю, но не осознаю. Руки когтевранца дрогнули от его слов. Он вновь стиснул плечи Люцифера, утыкаясь носом в плечо, и замотал головой в неверии. Нет, они не готовы расстаться. Скажи ему. — Не оставляй меня, — голос отрочески задрожал, захлебываясь в душащей нужде в человеке. От этого тона руки дрожали. Люцифер почувствовал, как его собственные глаза непривычно защипало и зажгло, а эмоции еле держались под чертовым контролем. — Я и не оставлю тебя, ангел мой, — он ободряюще улыбнулся, чуть тряхнув Дино за плечи, чтобы тот оторвал голову и посмотрел прямо на него. Когтевранец чуть отстранился, смотря в карие глаза, затаив дыхание. Люцифер мягко коснулся двумя пальцами виска Дино. — Никогда и не подумаю тебя оставить, ведь я буду всегда сидеть вот тут. Дино рвано и коротко всхлипнул сквозь стиснутые зубы, обхватил рукой кисть Люцифера и медленно, очень медленно, заскользил его пальцами по коже вниз, забираясь на ткань парадной мантии. — Нет, дурак. Ты сидишь вот тут. Пальцы Люцифера замерли прямо там, где громче всего стучало горящее сердце.