Семнадцать мгновений лета

* * *

— Димочка-Димочка-Димочка! Милый-дорогой-любимый-единственный! Ты ведь поможешь мне, да? Поговоришь с Родионовым? Поговоришь, да? — когда Лину что-нибудь всерьез увлекало, она начинала тарахтеть, словно пулемет «максим» в фильме про Чапая. Не Линка, а Анка. Та, которая пулеметчица. Кстати, по паспорту она и вовсе была Галина. Правда, так ее только преподаватели решались звать. Потому что в гневе Лина напоминала даже не пулемет, а маленький американский торнадо. (В здешних местах торнадо сроду не водились — обитали где-то там, далеко-далеко, за океаном, между Канзасом и Техасом.) «Лина», конечно, звучало куда экзотичнее, чем «Галка». «Как, скажем, Лина Кавальери. Правда, шикарно?» Димыч не знал, кто такая эта самая шикарная Кавальери, но на всякий случай подхалимски кивал. Ссориться из-за ерунды совершенно не хотелось. Лина так Лина. — Ну так что, поговоришь? — Лин, какого черта?! Можно подумать, я имею на Родионова хоть какое-то влияние! Он и меня-то взял только потому, что его Хомченко попросила. — Димочка, ну ты даешь! Он вообще на курсач никого младше четвертого курса не берет. Хомченко там или нет. Все знают. А тебя взял без разговоров. — С разговором. — С одним коротким разговором! — Лина многозначительно воздела палец к потрескавшемуся потолку аудитории. — С одним! Сколько вы там беседовали? Полчаса, час? — Пятнадцать минут, — пожал плечами Димыч. — И что? — Бес-пре-це-дент-но! — по слогам произнесла Лина, сверкая глазами. — Понимаешь? Бес-пре-це-дент-но! Димыч вздохнул. — Лин, ну тебе-то он зачем? Ты вообще по раннему Горькому писать собиралась. — Димыч широко раскинул в стороны руки, будто крылья, несколько раз взмахнул ими и с пафосом произнес: — «Над седой равниной моря ветер тучи собирает!» Вот и пиши. Хомченко будет счастлива до состояния эйфории. Горький — наше все. А Родионов… Родионова оставь мне. — Дим, ну как ты не понимаешь! — Лина даже соскользнула с парты, на которой до этого сидела верхом, точно на насесте, и в сердцах топнула ногой, рискуя сломать изумительной тонкости модный каблук. — Тебе же Родионов только для курсовой и нужен! — Ну да, — слегка ошалел от такого напора Димыч. — А тебе для чего? — А мне — для личного счастья. Димыч потрясенно уставился на нее. Какое еще счастье? То самое счастье, которое любовь-морковь? И когда, спрашивается, успела? Родионов у них даже и не вел ничего. Линка с ним наверняка и двумя словами не перекинулась, а туда же! «Личное счастье»! Женщины! Пришлось идти ва-банк: — Линочка, но он же старый. Ему уже лет сорок. — Тридцать семь. И он совсем не старый. Наоборот… зрелый. В самом соку. — Да он же давно женат, поди! Лина посмотрела на него, точно умудренная жизнью женщина на юного, наивного мальчика. Дескать, что бы ты понимал! Димыч на этот снисходительный взгляд даже обижаться не стал, вообще никак не среагировал. Наивным мальчиком он, пожалуй, был три года и одну армию тому назад. — Он не женат. Я узнавала. И вообще, мог бы просто честно признаться, что ревнуешь. А я-то думала, что мы с тобой — друзья. Димыч покачал головой. Спорить с женщиной, которая что-то вбила себе в голову? Безнадежно. Объективно говоря, Лина Коваленко (совсем чуть-чуть не Кавальери) была не просто очаровательна, а вполне себе хороша. Что называется, все при ней: груди, ноги, бедра, маникюр-укладка, «лапки-глазки». А еще — наличие интеллекта, отсутствие провинциальности и всегда готовый к улыбке крупный красивый рот. Все было при ней, но отчего-то ни капельки не возбуждало. А раз так, то Димыч справедливо рассудил, что и не надо. Он еще на первом курсе, в колхозе, где они с Линкой задницами кверху собирали картошку в соседних бороздах и злобно ругались по поводу трактовки образа Печорина, осознал, что любви и даже, по большому счету, интереса к ней не испытывает, а потому не стоит и начинать играть в эти всем известные игры. Девушек на свете полно, а вот товарищей и соратников… И до недавнего времени ему даже в голову не приходило, что умница Линка рассматривает их отношения как-то иначе. С девушками у Димыча, кстати, в принципе получалось плохо: как-то скучно, ни шатко ни валко, без огонька. Выполнил обязательную программу — и свободен. Никаких особых шекспировских страстей или воспеваемой бардами гриновской романтики. «Три года ты мне снилась…» Не-а. Он каждый раз ждал, что вот сейчас уже оно наконец придет, настигнет, накроет с головой девятый вал. Захлестнет — и с концами. Не выплыть. Как раз то самое, о чем столько веков вдохновенно врали как никому не известные дилетанты, так и признанные корифеи мировой литературы. И каждый раз — мимо. Короткий, вполне себе физиологически обоснованный всплеск радости, нежности, благодарности, а дальше… «дальше — тишина». В конце концов Димыч даже будто бы смирился со своей участью никому не нужного анахорета-отшельника. Здесь было как в творчестве: не всем же ваять шедевры — кто-то просто обречен всю жизнь просуществовать в качестве критика. — Лин, ну чего ты завелась-то? — пробормотал он, изо всех сил стараясь звучать максимально миролюбиво. — Какая еще ревность? Конечно, друзья. И как друг тебе говорю: Родионов — однозначно не твой вариант. Ежели мужик практически до сорока семьей не обзавелся, считай, и не обзаведется. Не нужно оно ему. Думаешь, его до тебя никто в загс тащить не пытался? Особенно при нашем-то цветнике! Тут же у нас натуральное бабье царство! Аспирантки, лаборантки, студенточки. Даже дамы-профессора незамужние или разведенные попадаются. В самом соку. Тухлое дело — твой Родионов, зуб даю! Лина его заботы не оценила. Сверкнула темными глазищами из-под нахмуренных бровей и, прошипев зловеще: — Ну смотри, Димочка, смотри! — вышла из аудитории, хлопнув дверью так, что аж кусок побелки с потрескавшегося потолка в проход рухнул. Хорошо, что хоть не Димычу на дурную его башку. Несколько мгновений Димыч смотрел на парту, на которой вот буквально только что сидела Лина. За целый год знакомства они впервые исхитрились поссориться всерьез. Не из-за Печорина или, скажем, Цветаевой, стихи которой Димыч откровенно не любил, считая истерически-бабскими. Из-за Родионова, так его растак! Определенно, этой феерической личности в последнее время в жизни Димыча становилось что-то чересчур много. А ведь Димыч всего-навсего хотел написать вменяемую курсовую. По Вознесенскому.

* * *

— Нет, Дима, что хотите делайте, а я не возьмусь. Вы бы еще по Галичу решили работу писать! Может, ваш Вознесенский – и не диссидент-эмигрант, но… — Что-что, а делать многозначительные паузы Майя Степановна Хомченко, доктор, профессор и руководитель кафедры «Советская литература», умела просто гениально. Паузы у нее получались мхатовские. А уж это «но» в ее устах сразу обросло кучей смыслов, подтекстов, аллюзий и прочих филологических красивостей. – Не нужно оно вам, поверьте мне. Хомченко к Димычу «дышала неровно» — в хорошем смысле. Он был усладой ее преподавательского сердца, любимым учеником и надеждой курса. И единственным мальчиком в группе. Так вот «повезло». Когда он еще только пытался робко чирикать на «Введении в литвед», изо всех сил стремясь продемонстрировать неординарность собственного мышления, Майя Степановна, глядя на него с материнской нежностью, уже распланировала на годы вперед его научную стезю: курсовая по Горькому, курсовая по Шолохову. Возможно, немного баловства с литературой народов СССР: Айтматов, Табидзе? Это нынче опять в моде. После окончания института – аспирантура, работа на кафедре, кандидатская по Шолохову… Потом, возможно, докторская, а там… Но Димычу приспичило писать по Вознесенскому. Для Майи Степановны подобный выбор темы был просто острый нож – в сердце. Но переупрямить Димыча, когда он во что-то упирался рогом, не удавалось еще никому. С виду – тонкий и звонкий, обманчиво легкий в общении, с залихватским золотистым чубом и яркой улыбкой, он умел стоять на своем и всеми правдами и неправдами добиваться желаемого. Поубеждав, поуговаривав и даже попытавшись слегка припугнуть несложившейся карьерой, Хомченко сдалась. Тут-то и прозвучала заветная фамилия: Родионов. «Может быть, Родионов за вас возьмется… Пожалуй, ему хватит… эм-м-м… дерзости на такую тему. Он у нас из революционеров. Конечно, Евгений Александрович только с третьего курса студентов берет… Любит, по его словам, людей с более зрелым типом мышления. Хотя у вас… Ладно. Я попробую с ним поговорить». И поговорила. Да так, похоже, убедительно, что таинственный доцент Родионов не просто согласился провести с наглым первокурсником индивидуальное собеседование по теме курсовой, а уже спустя пятнадцать минут довольно насыщенного общения взял означенного первокурсника под свое руководящее крыло. Тему обговорили по «Лонжюмо». Образ Ленина и все такое… Не по «Мозаике» же с «Параболой» и прочим осужденным партией и критикой студенческим хулиганствам курсовую писать. Димыч, даже когда наглел, отлично умел держать берега. Хотя… Ах, как замирало его сердце, когда он, балансируя разведенными в стороны руками и сам себе напоминая самолет, точно по натянутому под куполом цирка канату, торжественно переступал ногами по каменному поребрику Измайловского парка и под удивленными взглядами идущих навстречу прохожих звонко декламировал загадочно улыбающейся Лине: Прощай, архитектура! Пылайте широко, коровники в амурах, райклубы в рококо! ...Все выгорело начисто. Милиции полно. Все — кончено! Все — начато! Айда в кино! Отчего-то в этот момент ему вдруг впервые явно почудилось: не тот человек идет с ним по парку! Вот если бы рядом шагал Родионов, то уж он-то не стал бы загадочно улыбаться ни с того ни с сего, а наверняка прочитал бы тоже… что-нибудь в тему. И не шел бы он, а стремительно летел. Я — Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворон… А? Кстати, внешне доцент Родионов (Евгений Александрович) отчего-то напоминал Димычу жутко модного нынче Хемингуэя. Того периода, когда знаменитый американский писатель уже успел обрасти бородой, но еще не стал великим Папой Хэмом. Очевидно, сам Родионов про это сходство отлично знал, потому что осенью, зимой и весной ходил в слегка растянутых шерстяных свитерах грубой вязки, а летом – исключительно в белых рубашках с закатанными до локтей рукавами и небрежно расстегнутым воротом. Ну и свою рыжеватую бороду тоже стриг под Хемингуэя. Димыч смотрел на это все несколько иронически. Ему на данном этапе жизненного пути казалось невероятно важным искать себя и ни в коем случае не впадать в грех подражания. Впрочем, доценту Родионову было, похоже, категорически плевать, что студент-первокурсник чего-то там в нем не одобряет. Он выдал Димычу на летние каникулы огромадный список критической литературы и велел подходить в сентябре. С тех пор, собственно, весь остаток учебного года Димыч сталкивался с ним только в коридоре – летел Родионов куда-то по своим, несомненно, сверхважным, делам, громко здороваясь и пожимая направо и налево протянутые руки. Димычу почему-то казалось, что с появлением в коридоре Родионова там неизменно становилось слишком тесно. Брызжущей во все стороны энергией тот напоминал ураган, грозу или же какое-то другое, не менее впечатляющее, природное явление. Однако ссориться из-за этого с единственным человеком, с которым было не скучно потрепаться на переменах… Конечно, через пару недель взаимных обид Димыч с Линой помирился. Но провожать глазами стремительно перемещавшуюся в сторону родной кафедры высокую спортивную фигуру доцента Родионова Лина так и не перестала. И вздыхала при том загадочно. Димыч приучил себя относиться к этому снисходительно. Женщины!

* * *

Так случилось, что экзамен по древнерусской литературе Димыч практически проспал. Почти до рассвета пялился в конспекты и листал хрестоматию, судорожно стараясь запомнить, чем отличается «Слово о погибели русской земли» от «Слова о полку Игореве» (кроме того, что последнее, вполне возможно, написал Пушкин), а Кирша Данилов от Даниила Заточника. Древнерусская у Димыча отчаянно не шла. Историю, как предмет, он никогда не любил и, наверное, потому при попытке прочитать какую-нибудь очередную летопись начинал засыпать буквально на второй странице. И – хоть убей! – не мог выучить по именам всех этих многочисленных князей, чьим любимым занятием, похоже, было пытать-мучить-убивать собственных родных братьев-сестер. А уж разнообразные варяги-печенеги! «Жития» наводили на него тоску, «Поучения» вгоняли в состояние, близкое к анабиозу. К тому же, как назло, именно «древнерусская» стояла последним экзаменом у их группы в этом учебном году. Последним! Если учесть, что перед тем Димыч исхитрился сдать аж на четверку латынь, то нервы у него, как говорится, были ни к черту. Однако держался он стойко – будто Мальчиш-Кибальчиш перед буржуинскими войсками. Одного кофе, сваренного на категорически запрещенной в общаге электрической плитке, было выпито ведра два. Димыч думал, что теперь с неделю спать не сможет. Но приблизительно в пять утра он – совсем на минуточку! – прилег на стол, подложив под щеку тетрадь с конспектами, и уснул, провалился в глухой, «мертвый» сон. А проснулся уже почти в двенадцать. И разбудить-то было некому – так «повезло» ему в жизни, что соседи достались из «русистов», а у тех сессия закончилась еще вчера, и они, счастливые, свалили по домам. Ух и бежал Димыч к институту, ух и бежал! Едва не сшиб по пути какую-то грузную тетку с двумя загадочно брякнувшими кошёлками, и та долго и витиевато ругалась ему вслед. Филолог в Димыче требовал немедленно достать блокнот и законспектировать сей городской фольклор, но времени не было совершенно. И так старшего преподавателя Фоменко удалось поймать уже почти на выходе – когда он поворачивал ключ в замке кафедры. И лицо у него при виде взмыленного Димыча сделалось не то чтобы слишком довольное. — Надо же, Горский! Все-таки изволили явиться. А я уже вам в ведомость неявку записал. Возьмите в деканате «хвостовку» и приходите послезавтра на пересдачу. Димычу от подобной перспективы аж поплохело. — Олег Петрович! Ну пожалуйста! У меня завтра билеты на поезд. Мне же домой… Фоменко брезгливо поморщился. Ему – вот совпадение! – тоже хотелось домой: к супруге, деткам, собаке и бидончику с холодным кваском. — Не нойте, Горский! Это недостойно мужчины! Еще слезу, того и глядишь, пустите. Вы же не девица какая-нибудь, в конце-то концов! А билеты… Билеты можно поменять. Зато урок про то, что опаздывать неправильно, запомните на всю жизнь. Димыч яростно сцепил зубы. Вот ведь… сволочь! Билеты поменять. Как будто это так просто в разгар сезона отпусков! — Олег Петрович!.. — Всё. Всё, Горский. До встречи послезавтра. И не опаздывайте, а то придется переносить на осень. «Переносить на осень» автоматически означало остаться без стипендии. А без стипендии Димычу случился бы совсем каюк. Скромные зарплаты родителей не предполагали никаких столичных роскошеств. — Олег Петрович! А давайте я вам прямо сейчас любой билет расскажу? Вам даже не придется на кафедру возвращаться! В их семье известную присказку «Наглость – второе счастье» обычно произносили с неодобрением. Родители всего в жизни добились сами: упорным трудом и терпением. А этого вот модного нынче «нахрапа» они не понимали и не любили. Но что было делать Димычу? Только идти напролом. Большой вопрос, конечно, как он, с его небогатыми знаниями выкрутился бы, скажи Фоменко «да». Но тот только покачал головой. — Ну и молодежь пошла… На ходу подметки рвет! — Да брось ты, Олег! – раздался в это мгновение рядом знакомый голос. – Нормальная у нас молодежь, творческая. И мы с тобой когда-то такими были. Помнишь, как на пересдачу антички опоздали, потому что квасили накануне безбожно? А молодой человек даже не квасил — он всю ночь учил. Учили ведь? Димыч молча кивнул. Слова, только что сыпавшиеся бодро, будто горох из ведра, куда-то враз исчезли. Впервые в жизни ему пришлось не в кино и не на сцене цирка наблюдать воистину волшебное преображение: злобный Цербер, только что безжалостно разорвавший в клочья его надежды, вмиг обернулся добродушнейшим дружелюбным псом. Даже маленькие, горящие скрытой яростью глазки перестали напоминать черные угольки и, кажется… искренне потеплели? — Не при студентах будет сказано, Евгений Александрович! Юноша, вы этого не слышали. — Я этого не слышал, — покорно согласился Димыч, еще боясь верить собственному везению. Неужели Родионов сможет?.. Неужели?.. — А как нас Мамедов из аудитории выгнал, потому что мы под партой в карты резались? — продолжал плести свои сладкие сети Димычев научный руководитель. — Ох и песочили нас потом на комсомольском собрании! – почти мечтательно отозвался следом Фоменко. – Светка Королькова орала так, что едва не сорвала голос. Перед деканатом выслуживалась… — Ну? Вот видишь! Все мы когда-то были обалдуями. Дай парню шанс. Единственный мужик в своей группе – шутка ли! У него и так жизнь нелегка. Глядишь, и выйдет из него что-то путное. Может быть, наш же с тобой будущий коллега? Димыч поймал себя на том, что слушает, буквально разинув рот, и натурально забывает дышать. Вот ведь у мужика дар убеждения! Даже Фоменко не устоял! Свел к переносице кустистые брови, вздохнул сокрушенно и с каким-то остервенением распахнул перед Димычем дверь кафедры. — Заходи, двоечник… А ты… – коротенький пухлый указательный палец уперся в широкую грудь Родионова, скрытую традиционной идеально отглаженной белой рубашкой, — ты мне теперь должен! — Без проблем! – широко ухмыльнулся Родионов. – Там внизу мороженое продают. Будешь? Уже через пять минут Димыч, высунув от усердия язык, пытался сообразить, что именно сказал Ленин по поводу значения древнерусской литературы, а два преподавателя, усевшись друг напротив друга на кафедральные столы, ели мороженое и вспоминали юность. Краешком глаза следя, как крепкие белые зубы Родионова откусывают, а затем с упоением перемалывают эскимо, Димыч вдруг отчетливо понял, что вот теперь-то совершенно точно ни за какие пряники не станет обращаться к своему научруку по поводу Лины. Не-е-ет! «Такая корова нужна самому!» Это же просто какой-то… товарищ Нетте! Человек и пароход. Ледокол! Любые препятствия преодолеет и до Северного полюса дойдет! Или до Южного? И мыслит нестандартно. Работать с таким будет – одно сплошное удовольствие. Димыч всегда, сколько себя помнил, был неравнодушен к ярким личностям, и теперь, коли уж привалило ему такое счастье, делиться ни с кем не собирался. Обойдется Галка. То есть Линка. Ей и Хомченко отлично в руководители курсовой пойдет. Или Епифанова. Тоже, говорят, баба умная. И тоже доцент. А романтические увлечения только мешают учебе. Определенно! Родионов доел свою порцию мороженого, плотоядно облизнулся и изящно откланялся, пожелав Димычу сдать экзамен на «отлично». Олег Петрович с завистью посмотрел ему вслед В общем-то, с билетом Димычу в тот раз повезло. Помимо Ленина и его крайне ценного мнения о древнерусской литературе, вторым вопросом шла «Повесть о Петре и Февронии», которая была чуть ли не последней из всего, что он исхитрился накануне прочитать в хрестоматии. И, соответственно, в учебнике. Так что экзамен он сдал даже особо не напрягаясь. Правда, над цитатой из Ленина, придуманной тут же, на месте, пришлось слегка попотеть. Но Димыч никогда не пасовал перед трудностями – не собирался и теперь! Во всяком случае, Фоменко был впечатлен. — И в какой это статье, интересно было бы узнать, Владимир Ильич высказал настолько мудрую мысль? — В одном из писем, написанных в Цюрихе, — не моргнув глазом отозвался Димыч. – Ленин в эмиграции много работал в тамошней библиотеке. В частности, перечитывал летописи и «Повесть временных лет». Письма опубликованы в семнадцатом томе полного собрания сочинений. — И вы читали этот семнадцатый том? — Само собой! Ха! Совершенно очевидно, что ни один преподаватель на свете не в состоянии упомнить полное собрание сочинений революционного вождя от корки до корки. Ну а с Петром и Февронией Муромскими и вовсе все покатилось как по маслу: Димыч разливался соловьем, Фоменко слушал, одобрительно кивая. Но в конце концов все-таки поставил четверку. Гад! Исключительно из вредности характера! Зря Родионов с ним мороженое ел. Впрочем, попрощался Димыч с преподавателем вежливо, еще раз на всякий случай извинился за собственное опоздание, поблагодарил за предоставленную возможность сдать экзамен, разве что ножкой подхалимски не шаркнул – побоялся переиграть. Мало ли! Ему здесь еще четыре года учиться. Даже дурной мир, по определению, лучше доброй ссоры. Не Ленин ли это сказал в письмах из Цюриха? — Ступайте, Горский, ступайте! – устало вздохнул в ответ на его соловьиные трели Фоменко. – Теперь я вижу, что именно в вас нашел Родионов. Следовало, конечно, промолчать, шаркнуть наконец ножкой и как можно скорее ретироваться с кафедры, но любопытство оказалось сильней. — И что он во мне нашел? — Два сапога – пара. У обоих, понимаешь, ярко выраженный завиральный талант и тяга к авантюрам. — Да когда ж это я!.. – попытался неискренне возмутиться Димыч, но услышав довольно резкое: — Брысь! А то возьму и оценку исправлю! – не стал больше испытывать судьбу и торопливо исчез за дверью. На душе после чудесным образом сданного экзамена было легко и солнечно. А вот на улице, что характерно, шел дождь. Не то чтобы прямо ливень, но сильный. И, судя по обложившим небо от горизонта до горизонта тучам, затяжной. Перед тем как мчаться на экзамен, Димыч что-то такое успел услышать по радио про возможность осадков. Но кто же в наши дни верит прогнозам погоды! Если учесть, что вот-вот на крыльце должен был появиться замученный Димычевым словоблудием Фоменко… Даже гадать не надо, на кого будет возложена ответственность за то, что бедному преподавателю придется добираться домой под этакими-то разверзшимися хлябями. — Что, Горский, — раздался рядом уже успевший стать знакомым и где-то родным голос, — ножки боитесь замочить? — Я зонтик не взял, — честно признался Димыч возникшему непонятно откуда доценту Родионову. Евгению Александровичу. Он, что, после того, как Димычеву задницу из беды вытащил и мороженку с удовольствием стрескал, тоже еще решил в блаженной тишине, на пустой кафедре поработать? Дело-то – к вечеру. И народу в здании уже – считай, никого. Вот и не верь при этом в совпадения! Ножки там или не ножки, а уж гордо и бесстрашно нырять в дождь совершенно без всякой защиты откровенно не хотелось. И сидеть еще час-другой в вестибюле не хотелось тоже. И встречаться с Фоменко… Угу. — Могу предложить разделить со мной зонт. Если вы, конечно, двигаетесь в сторону общежития. Потому что мне – чуть дальше. Димыч просто обалдел от счастья. Вот он сегодня везунчик! — В общагу! Да! Спасибо вам еще раз, Евгений Александрович! — Ну, тогда побежали! Зонт оказался просто огромным, будто купол планетария, где однажды довелось побывать Димычу. С изогнутой крючком ручкой и плотной, слегка полинялой от времени черной тканью, отзывавшейся звонким гулом на каждый аккорд дождевых капель. В эпоху моды на складные зонты импортного производства он выглядел анахронизмом, чем-то вроде давным-давно вымерших динозавров, но отлично укрывал собой двух бегущих рядом не слишком раскормленных мужчин. Правда, у каждого из них закономерным образом мокло одно плечо – то, что снаружи, но зато все остальное сохранялось в относительной сухости. А еще они быстро наловчились перепрыгивать «на счет три» попадавшиеся на пути устрашающих размеров лужи и ручьи. Родионов — и прыжки через лужи. Димыч никогда не предполагал, что будет настолько здорово бежать с кем-то рядом, укрывшись от дождя под одним зонтом. Настолько легко и весело. Точно в каком-нибудь хорошем фильме, вроде «Я шагаю по Москве». И даже не просто с кем-то – да хоть с той же Линкой! – а с солидным человеком, преподавателем, собственным научным руководителем. Черт! Над этим стоило подумать. «Потом, — дал себе торжественное обещание Димыч, даже не подозревая, что почти дословно цитирует одну известную героиню мировой литературы, — я подумаю об этом потом».