Семнадцать мгновений лета

* * *

Защита прошла на ура, Димыч не сильно и нервничал — словно знал заранее, что так и будет. Ну еще бы! У Родионова особо не забалуешь. Весь процесс был расписан буквально по дням: такого-то — введение; такого-то — литературный обзор; такого-то — первая глава; такого-то — вторая… И попробуй только не сдать вовремя! «Если вас что-то не устраивает, Дмитрий, в моем руководстве — не смею задерживать. Думаю, вы еще успеете написать под чутким руководством Майи Степановны дивную работу по Твардовскому». Так и говорил, скотина: «ди-и-ивную» и выразительно закатывал глаза. У Димыча от этих издевательских интонаций даже спина исхитрялась вспотеть. И уши от ужаса леденели. Или не от ужаса? Родионов вообще оказался мастером вдохновительных пинков. Каждый раз Димыч буквально ощущал себя в шкуре несчастного Волка из «Ну, погоди», в погоне за вожделенным призом испытывающего очередной злостный удар судьбы. Конечно, на роль Волка больше подходил как раз Родионов, а сам Димыч отлично вписался бы в образ Зайца, но… Заяц всегда уходил в закат, радостно помахивая хвостиком (потряхивая рыжеватой бородой), а Волку оставалось только бессильно пялиться вслед, яростно скрежетать зубами и рычать: «Ну, заяц… ну… ну… погоди!» А потом снова садиться за проклятый курсач — и переделывать, переделывать, переделывать, доводя работу до зеркального блеска и бриллиантового сияния. Работой своей, кстати, он даже немного гордился. Несмотря на «образ Ленина» и прочие идеологически правильные формулировки, получилось впихнуть в курсовую и особенности метафоры у Вознесенского, и сравнение его творчества с творчеством Маяковского; зацепившись за «у поэтов и революционеров – одинаковые черепа», с удовольствием пройтись по вечной теме поэзии в современном авангарде. Родионов хмыкал, то ли одобряя, то ли наоборот (у него с этим часто было непонятно): — Вы так интересностей на кандидатскую насобираете, Дмитрий. А впрочем… «Смелость города берет». Валяйте. Посмотрим, как пойдет. Чего уж при подобном раскладе трепыхаться на защите! Димыч даже защитную речь писать не стал — и так мог с любого места в любом порядке собственный курсач объяснить и процитировать. На этот счет его Родионов тоже как следует натаскал. Зверь! — А вы чем планируете там заняться в качестве моего научного руководителя? — подпустив в голос некоторое количество яда, все-таки, не удержавшись, поинтересовался Димыч, когда наконец его вариант защиты был милостиво признан «довольно удовлетворительным для второго курса». — По-моему, я делаю за вас всю вашу работу. На что получил честный ответ: — А я буду спать. На последней парте. Чертовски устал возиться с вами, Дмитрий. И ведь спал! Ну или во всяком случае демонстративно дремал, закрыв глаза и полуоткрыв рот. Разве что не храпел бессовестно. Хомченко даже пришлось его будить, чтобы предоставить слово научному руководителю работы. — А… что? — по-совиному хлопнул ресницами, выныривая из своего блаженного состояния, Родионов. — А… ну да. Студент трудолюбивый. Работа отличная. Рекомендую поставить за нее пять. По комиссии прокатились смешки. Кто-то пробормотал довольно отчетливо: — В своем репертуаре! Димыч мысленно сжался. Сейчас как прилетит ему за чужие грехи — мало не покажется! Роль местного «революционера» Родионова на кафедре советской литературы была ему все еще не особенно понятна. Так и маялся сомнениями до самого финала защиты и, как выяснилось, совершенно зря. — Прекрасная работа получилась у Дмитрия Горского, — прокомментировала его «отлично» Хомченко. — Думаю, можно смело сказать, что это весьма неплохой задел для дальнейшей работы над поэтической ленинианой наших дней. Даже и с последующим выходом на диплом. — Свят-свят! — одними губами изобразил на своей «галерке» Родионов. Но Димыч его услышал и согласно кивнул. Еще чего! Хорошенького помаленьку. «Ленинианы» ему только не хватало! Лучше уж тогда пожизненный Твардовский. Впрочем, вся их группа в тот раз защитилась вполне достойно: четверки-пятерки, троек не случилось. Даже писавшая по раннему романтическому Горькому Лина, до упора стенавшая и заламывавшая руки по поводу собственной бездарности и неизбежного провала, в итоге прыгала до потолка, размахивая своей зачеткой с оценкой «отлично». А переживаний было! — Ну, куда теперь? Пойдем в «Космос» на Горького мороженое есть? Наши идут. Димыч пожал плечами. От мороженого он бы не отказался. Но тащиться куда-то в метро с целой толпой перевозбужденных после защиты одногруппниц, да еще и сидеть с ними в кафе… Нет уж, большое спасибо! — Извини, но у меня встреча. — С кем это? Димыч многозначительно поиграл бровями. Во всяком случае он надеялся, что его гримасничанье выглядело именно что многозначительно. — Прости, но настоящие мужчины своими сердечными тайнами не делятся. — «Сердечные тайны»! Надо же! — фыркнула Лина. — Какие мы загадочные! Ну и наплевать. Придется есть мороженое без тебя. Отличненько! С Линой в последний год отношения не ладились. По правде сказать, становились все хуже и хуже. Не друзья, и даже не товарищи. Так… что-то, в конце концов ставшее ничем. Нет, поболтать там на переменке, конспект попросить списать, выбраться куда-нибудь погулять, когда от бесконечного общажного гула начинала уже пухнуть голова — это пожалуйста, запросто. А вот что-то более серьезное, близкое — нет. Димыч никак не мог понять: где и когда все пошло наперекосяк? Куда делись те люди, что страстно орали друг на друга в картофельной борозде, потому что кардинально расходились во мнении относительно образа Печорина, а потом пили купленное во время тайной вылазки в деревню парное молоко из трехлитровой банки? «У тебя усы». Димыч тогда в шутку пытался ее целовать, а Линка, смеясь, уворачивалась. Дальше обычного дуракаваляния дело между ними не зашло, но зато какое-то время казалось, что может получиться дружба. Не получилась. То ли Лина обиделась на Димыча за то, что тот не счел ее достойной своих пылких чувств, то ли за то, что пренебрег просьбой относительно Родионова. Любовь там у нее была великая. Ну-ну. Короче говоря, чем дальше, тем больше отношения с Линой тяготили Димыча. Требовалось что-то из себя изображать, вести социально активный образ жизни, а ему не хотелось. Вот и сейчас… — Димочка, ну, может, все-таки пойдешь? Девчонки же обидятся! «А мне не наплевать?» — Дмитрий, можно вас ненадолго? Вот что всегда присутствовало у Родионова, так это чувство острой своевременности момента. — Прости, Линочка! Не сегодня. Ладно? Иду, Евгений Александрович! — Ну и… Сволочь ты, Горский! Прямую спину удаляющейся по коридору Лины можно было снимать в кино, чтобы потом возить на международные кинофестивали и брать там призы — настолько она была выразительна: гордость, ярость, презрение. И все это — в одной спине. Ну, и немного — в затылке. А походка?! Походка — залюбуешься. — Дмитрий, может быть, вы уже обратите на меня наконец свое благосклонное внимание? Я, конечно, не прекрасная леди, но все же… Дурацкая ситуация! Не станешь ведь объяснять своему научруку, что к этой конкретной «прекрасной леди» у тебя нет никаких — вот уж действительно совершенно никаких! — теплых чувств? — Простите, Евгений Александрович! Что вы хотели? Родионов уже явно собрался домой и ждал только Димыча, нетерпеливо постукивая ногой по выщербленному паркету. — Хотел обсудить с вами дальнейшие творческие планы. По горячим, так сказать, следам. — Да, собственно, никаких планов, Евгений Александрович, — развел руками Димыч. Вот ведь балда! Тут серьезные люди, с планами. А он — глупая бабочка-однодневка. Скинул курсач — и ни о чем больше мыслить не в состоянии. Разве что о мороженом. Ощущение было не из приятных. Почему-то в глазах Родионова до ужаса хотелось выглядеть серьезным и взрослым. Не то чтобы Димыч в обычной жизни страдал по этому поводу какими-нибудь комплексами, но вот поди ж ты! За целый год, когда они с Родионовым работали над Димычевой курсовой, он успел проникнуться этим человеком, подпасть под его странное, какое-то колючее, обаяние, размечтаться о чем-то большем, нежели отношения преподаватель-студент. Родионов ощущался громадой, личностью. С ним не просто хотелось общаться — с ним хотелось общаться на равных. С ним, а не с Линой. Вот такие дела! Жаль только, что Родионов рядом с Димычем был велик, как критик Белинский рядом с каким-нибудь лопоухим гимназистом, или как Лев Толстой рядом с… колорадским жуком. И разумеется, ни о каком равенстве между ними не шло даже речи. Вот и сейчас: Димыч мог сколько угодно краснеть, бледнеть и внутренне падать в обморок, злясь на себя за собственную безголовость, а этому — хоть бы хны! — Еще покопаемся в Вознесенском или попробуем новенькое? — Евтушенко? — робко выдал Димыч первое пришедшее на ум имя. Копаться в «стареньком» казалось уже неинтересным, а «новенькое» рядом с Родионовым могло стать натуральным открытием. Умел тот заставить взглянуть на всем известные вещи под совершенно другим углом. Рядом с ним Димыч почти всегда ощущал себя юнгой, плывущим к берегам загадочного континента на корабле Колумба или, скажем, Беринга. Евтушенко, правда, никогда особо ничего в сердце не цеплял, но может, Димыч его просто неправильно читал? Не возникало ни малейшего сомнения: Родионов точно знает, как это — читать правильно. — Ну-у-у… Если вы так видите… — враз посмурнев, протянул Родионов. Даже человек, далекий от филологии, понял бы, насколько ему неинтересен Евтушенко. Димыч же посторонним себя не считал. — А у вас какие будут предложения? — Самойлов? — тускло зеленый, довольно невыразительный глаз Родионова радостно вспыхнул почти по-волчьи, загорелся азартом. — Давид Самойлов, а? У него недавно сборник вышел, «Дни». Вся Москва бурлила. Не читали? — Не читал, — вздохнул Димыч. Но расстраиваться и страдать от собственного духовного убожества в кои-то веки не стал. Мало ли на свете книг? Все не прочитаешь. Да и ко «всей Москве» он себя сроду не относил. — А в библиотеке есть? Родионов почесал переносицу. — Ну это вряд ли. Если бы вдруг появился — сразу бы зачитали. Но вы не переживайте, у меня в наличии. — Поделитесь? — Поделюсь. У вас в понедельник сколько пар? Четыре? А у меня… У меня спецкурс на пятом… Как раз после большого перерыва. Заглянете на кафедру? Димыч радостно закивал. Еще бы! Сам он себе при этом напоминал щенка, которому пообещали… сахарную косточку?.. что-то очень хорошее. Имелся бы у него хвост — крутился бы, словно пропеллер у самолета. — Тогда до понедельника. И поздравляю с удачной защитой! Так держать, Дмитрий! Родионов уже двинулся прочь, когда Димыч вдруг вспомнил, что не сказал главного: — Евгений Александрович! Спасибо! — Не за что, коллега, не за что! Глядя в удаляющуюся родионовскую спину (выглядела та ничуть не хуже Линкиной, по-своему даже гораздо монументальней), Димыч подумал, что с этим человеком пошел бы сейчас куда угодно — хоть бы и в Измайловский парк. Или же в кафе «Космос» — есть мороженое. Вот только его не позвали.

* * *

Потом навалилось: конец учебного года, сессия, подготовка к практике. Некогда было дышать, не то что грустные думы думать. Димыч вертелся точно белка в колесе, иногда не очень понимая, какой сегодня день или же, например, время суток. Май, который в обычном своем состоянии он очень любил, пролетел словно сеанс древнего, еще немого, черно-белого кино, где все суетливо дергаются, носятся туда-сюда, смешно семеня ногами и размахивая руками, и закатывают глаза, изображая невероятную работу ума или же томление бурной страсти под нервные звуки задыхающегося фортепиано. Впрочем, стипендию себе Димыч все-таки выбегал. «Трудом и только трудом», как говаривал кто-то из классиков марксизма-ленинизма. В оставшиеся до отъезда дни требовалось основательно, чтобы снова не расползались, зашить дырки на старенькой, еще отцовской, штормовке, собрать рюкзак и сообразить, кому из общажных приятелей и по какому поводу исхитрился в последний раз ссудить резиновые сапоги. Можно было, конечно, и без сапог. А если дожди? Прошлым летом в июне лило как из ведра. Нет, без сапог — никуда. Представить себя на фольклорной практике, проходившей в подмосковных деревнях, в одних разношенных кедах не получалось совершенно. Да где же они, черти?! Потом вспомнилось: Эдьке Зайкову с третьего курса биофака отдал еще в апреле. Тому для написания курсовой требовалось зачем-то по болотам шастать. Зачем именно, Димыч не вдавался, но сапогами щедро поделился. Оставалось только достать подлого Зайца до того, как тот упилит на какую-нибудь свою практику с чужой многоценной обувкой наперевес. Димычево дело было правым. Зайца он отловил и утерянную собственность вернул на родину. Этаким героем и гордым победителем и явился на итоговое собрание по фольклорной практике. Чтобы в коридоре на бегу почти врезаться в Родионова. Выглядел Родионов замотанным, усталым и грустным. Язвить над неуклюжестью некоторых торопыг не стал, здороваясь, уже привычно протянул для пожатия руку. Несколько секунд будто бы оценивающе смотрел на нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу Димыча (собрание должно было вот-вот начаться), а потом выдал: — Дмитрий, вы способны на подвиг ради светлого будущего? Димыч вытянулся в струнку и даже изобразил пионерский салют: — Всегда готов, Евгений Александрович! Только мы уже в понедельник на практику отбываем. Фольклор собирать. — Это ничего, — задумчиво бормотнул в бороду Родионов. — В понедельник и я со своими охламонами сваливаю в лагерь. Два выходных впереди — успеем. Вид у обычно на все сто процентов уверенного в себе Родионова был странно, совсем нетипично для него, сомневающимся. Поэтому Димыч решил уточнить: — Случилось что? Помочь надо, Евгений Александрович? — Было бы неплохо. Соседи из деревни звонили. На даче забор упал. Понимаете, Дмитрий, дело такое... Уеду на месяц — вернусь к полному разорению. У нас в деревне люди… хозяйственные. А один долго провожусь. Ну, как? Димыч честно задумался — аж на пару секунд. Рюкзак у него собран, штормовка в порядке, сапоги добыты. Погода покамест просто отличная — без всяких выкрутасов. Сидеть два дня в общаге — радость та еще. Какие могут быть сомнения? — С удовольствием приеду, Евгений Александрович! Только скажите: когда, куда и на каком транспорте? Или мы вместе?.. Родионов натурально просветлел лицом. — Дмитрий, вы — мой спаситель! С меня — кормежка. К сожалению, поехать с вами не смогу — убываю уже сегодня. Договорился тут с одним — он мне обещался грузовик горбыля подогнать. Самое оно на заборные заплатки. Но я вас на автобусной остановке встречу. Вот, номер автобуса — на всякий случай. — В руку Димыча из родионовского кармана перекочевала изрядно пожеванная бумажка, словно ее, перед тем как отдать, долго нерешительно комкали влажной от пота рукой. — Отходит в восемь утра. Проснетесь? Димыч пренебрежительно фыркнул. Что он, по-прежнему первокурсник сопливый, однажды исхитрившийся проспать экзамен? Взрослый человек. И будильник у него — натуральный зверь. Особенно, если его предварительно в пустую кастрюльку поставить. Тогда он трезвонит, точно колокола собора Парижской Богоматери — даже мертвый проснется. — Сто семнадцатый. Идет от Киевского. Едете до остановки «Васильевка». Там не объявляют, но вы водителю скажите, он остановится. Ехать от вокзала часа полтора. — Хорошо, я приеду, — на физиономии Димыча сама собой расцвела неприлично сияющая улыбка. Это было приключение! С Родионовым! В самом начале лета! Ура, товарищи! — По-моему, вы сейчас взлетите, — проницательно заметил Родионов и тоже улыбнулся. — Значит, не приеду, а прилечу! — откликнулся Димыч и, даже забыв попрощаться, умчался на собрание, на которое и впрямь уже совершенно безбожно опаздывал. Конечно, собрание по практике — это не экзамен, но… Спиной он отчетливо чувствовал пристальный взгляд Родионова. Такое бывает, если в ясный день поймать лупой солнечный лучик и направить его, скажем… на бумагу. В конце концов, бумага обуглится и задымится. Вот и спина Димыча едва не задымилась, пока он с грохотом не захлопнул за собой дверь четыреста седьмой аудитории. Взгляд исчез, а ощущение тепла между лопатками осталось. К чему бы это?

* * *

Утром Димыч вскочил как пионер в лагере — по сигналу горна. Будильник даже не успел еще продемонстрировать всю силу своей звенящей мощи. Одеться, умыться, зажевать на ходу единственную выжившую в сложных общажных условиях горбушку довольно черствого хлеба, запивая ее водой из-под крана, получилось легко и просто. В метро почти не пришлось ждать. Словом, удача в этот день явно была на Димычевой стороне. А вот в автобусе он все-таки заснул, несмотря на то, что старенький, потрепанный жизнью ЛиАз изо всех сил скрипел, стонал и дребезжал, обещая на следующем же ухабе рассыпаться на запчасти. Спал под эту какофонию Димыч точно младенец и непременно проспал бы — как есть проспал! — если бы не зычный ор водителя, с которым он успел договориться еще при посадке: — Эй, парень! Кому тут на Васильевке выходить?! Выпасть же из автобуса ему, совершенно очумевшему от внепланового сна, повезло прямо в объятия Родионова. — А вот и наша лягушка-путешественница! Как ехалось? — Сонно… — честно признался Димыч, старательно протирая глаза и изо всех сил пытаясь не зевать неприлично во весь рот. — Ничего, — улыбнулся понимающе Родионов. — Сейчас мы тебе чайку горяченького, с травками изобразим — для пущей бодрости. Я уже и самовар раскочегарил. — Настоящий самовар? С шишками? — Конечно, с шишками, — Родионов свернул прочь от центральной улицы и теперь вел его какими-то стежками-дорожками среди уже успевших разрастись лопухов и покосившихся черных от времени заборов. Из-за заборов слышалось мычание коров, блеяние коз и резкие крики домашней птицы. — Мы, деревенские, люди простые. Нам эти ваши электрические новомодные штучки без надобности. «Заставь меня самого обратно к остановке дорогу искать, я ведь и не найду». Внезапно выпрыгнувший им навстречу, словно долго сидел в засаде, дом Родионова Димыч опознал сразу. Никому другому, если вдуматься, эта красота и не могла принадлежать. Когда-то строение явно было справным и даже богатым: резные наличники, ставни, покрашенные в два цвета (белый и синий), мощные, тоже украшенные резьбой, ворота. И натурально прилегший отдохнуть забор. Димыч хмыкнул: — Прибыли? Родионов пожал плечами: — Вот моя деревня, Вот мой дом родной… Проходите, Дмитрий. Калитка едва слышно скрипнула, будто здороваясь. У Родионова даже ржавые петли изъяснялись спокойно и как-то… интеллигентно. Димыч подумал, что ему уже здесь нравится. Будучи жителем абсолютно городским, он деревню представлял скорее по книгам, картинам передвижников и фильмам. А тут… все было живое: хочешь – смотри, хочешь – трогай. Беленая завалинка, покосившееся от времени крыльцо. Созерцанию, конечно, изрядно мешал занимавший практически весь двор заборище, но для того ведь Димыч сюда и прибыл, чтобы вернуть миру утраченную гармонию. Разве не так? — Мне дом от деда с бабушкой достался пару лет назад, — вырвал его из размышлений как бы извиняющийся голос Родионова. – Да вот все руки не доходят в порядок привести. Работа, работа… Внутри пахло деревом и чуть-чуть дымом. Запах был уютным, даже почти что родным, словно бы намекал: ты сюда уже приезжал однажды… давным-давно… в детстве? в какой-то другой жизни?.. но только уже успел основательно все позабыть. — Я подтопил чуток с утра. Ночи еще прохладные. Чай сейчас будем или потом? Димыч пожал плечами. Чаю он не хотел. Или хотел, но… Действительно, потом. Когда слегка улягутся первые впечатления. Дом был странным – иначе не скажешь. Облупившаяся краска на дверях и окнах, вылинявшие белые занавесочки с крупными розанами, старая, пожелтевшая от времени фотография улыбающихся какими-то зажатыми улыбками молодых мужчины и женщины в кустарной раме на стене. И в то же время… Яркая, невероятно современная картина с рыжими подсолнухами, пестрое лоскутное покрывало на софе, массивный письменный стол – как в институте, на их кафедре. (Оттуда его, что ли, Родионов спер?) А главное… Вместо русской печки, которую, следуя киношным и прочим стереотипам, привычно искал глаз, комнату украшал огромный, будто бы в рыцарских замках, камин из красного кирпича. С полочками и натуральным каминным набором – рядом. Нет, потом-то Димыч понял, что печка и даже плита – все как у людей! – здесь тоже имелись: располагались сбоку от камина и выглядели на непросвещенный, городской димычев взгляд вполне функционально. — Его… можно будет разжечь? — Конечно! – мгновенно откликнулся хозяин дома. – Вот закончим с делами, изобразим ужин – и камин. Любите посидеть у открытого огня, Дмитрий? — Раньше разве что у костра в походе приходилось, — улыбнулся Димыч. Что-то радостное, словно праздничный салют, вспыхнуло в нем, когда он представил их совместный вечер у камина. Хоть фильм снимай! Уют деревенского дома, задушевные разговоры, «только слышно: на улице где-то одинокая бродит гармонь» и хозяин, простой крестьянский парень, похожий на красавца Тихонова из «Дело было в Пенькове». Хотя… нет. Ни на простого крестьянского парня, ни тем более на артиста Тихонова Родионов не походил совсем. Но тоже смотрелся вполне ничего себе… кинематографично. Когда в голове вдруг начали возникать дурацкие мысли о внешности некоего научного руководителя, Димыч не знал, да и не хотел знать. Но симптом был тревожным. — Ну тогда переоденься, а то угваздаешься весь! – бодро скомандовал не ведающий о его душевных терзаниях Родионов. — И вперед, на подвиги! Чужая рубашка пахла стиральным порошком и совсем чуть-чуть — Родионовым. От соприкосновения с мягкой, вытертой от времени белой тканью по спине побежали мурашки. С забором они провозились часа четыре. Но поставили на место, укрепили, залатали образовавшиеся на месте сгнивших досок дыры. На обед Родионов изобразил макароны с сосисками и тот самый знаменитый чай из настоящего самовара. С шишками. И с сушками. Как в скороговорке про девочку Сашу. Легкая усталость накатывала медленными волнами, вставать и что-то делать не хотелось. Хотелось расслабленно сидеть на крыльце, любоваться делом рук своих и краем глаза следить за Родионовым, который в застегнутой на одну пуговицу старой клетчатой рубашке мыл тут же, рядом, посуду в белом эмалированном тазу. Мыл и напевал себе под нос: — Мама, я жулика люблю! Мама, я за жулика пойду… За тот год, что Димыч работал под надзором Родионова, стало понятно: когда Евгений Александрович пребывает в мрачном или просто унылом расположении духа, то неизменно принимается насвистывать, малость фальшивя: Ветер тихонько колышет, Гнет барбарисовый куст... Парень уснул и не слышит Песен сердечную грусть… А когда к нему возвращается хорошее настроение, можно было услышать бодрое и даже немного хулиганистое: Мама, я доктора люблю, Мама, я за доктора пойду. Доктор делает аборты, Посылает на курорты. Вот за это я его люблю! Или же из «Детей капитана Гранта»: А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!.. Почему-то это простое знание ощущалось очень важным и даже порой делало Димыча странно счастливым. Отдохнув после обеда, пошли по периметру забора. Участок при доме был довольно большой, и мест, где требовалось приложить руки, обнаружилось прискорбно много. Впрочем, сил у них двоих, как и запасенного Родионовым горбыля, вполне хватило, чтобы довести ремонтные дела до победного конца. Последнюю доску присобачили на место, когда уже начало темнеть. Димыч чувствовал себя… никак. Собственное тело казалось жалким и слабым и норовило раствориться в воздухе. — Э-э-эх! – длинно выдохнул присевший тут же, рядом с ним на крыльцо, Родионов. – Славно поработали! Вы, Дмитрий, большой молодец! Димыч понимал, что молодец. Еще бы! Бил точно по гвоздям, а не мимо – по пальцам, не ныл, дополнительных перекуров не требовал – только если Родионов сам предлагал. Как есть молодец! Настоящий мужик! — Сейчас бы баньку! Жаль, старая развалилась, а новую я еще не успел сообразить. — А давайте, Евгений Александрович, мы сейчас… сообразим! – стараясь звучать бодро, предложил сквозь морок усталости мигом воспрянувший духом Димыч. – У нас еще целая ночь впереди. И завтрашний день. Родионов одобрительно ухмыльнулся в бороду. — Да вы еще и настоящий стахановец, как я погляжу! «Готов к труду и обороне»! Жаль, что я уже староват для подобных подвигов… — Последнее прозвучало как-то чересчур театрально, совершенно неискренне. Ишь, придумал человек себе поприбедняться! — Да ладно вам, какие ваши годы! Родионов хмыкнул, взглянул на дипломатичного Димыча искоса. — Ну, годы – не годы, а водичка в бочке вполне за день прогрелась. Давайте, Дмитрий, я вам на спину полью. Освежитесь все ж чуток. Напрягать научрука почему-то показалось неудобным. — Да я и сам могу… — Самому несподручно, — решительно оборвал его слабые протесты Родионов. – Сейчас полотенце принесу. Сначала – я вам, потом – вы мне. Долг, как известно, платежом красен. Не так ли? Вон там, на грядках. Заодно и полив осуществим. — Полив чего? – зачем-то поинтересовался растерявшийся под этаким веселым напором Димыч. — А черт его знает! Весной что-то цвело. Плескались они долго и от души. Воды в бочке оказалось достаточно, чтобы смыть с себя трудовые пот и грязь, а еще и просто охладить перегретые ударной работой организмы. Под конец купания стало даже, пожалуй, слегка зябковато. — А теперь – в дом! – скомандовал Родионов. – Разжигать камин и трапезничать. Я в «Кулинарии» пирог купил, с картошкой. Картошке в подполе ничего не будет – там почти холодильник. Сейчас по-быстрому разогреем. Жрать хочется – сил никаких нет. Живот Димыча громко заурчал, радостно соглашаясь с такой программой. Разогревали пирог на улице, на маленькой «летней» печурке. — Иначе в доме не продохнуть будет, — сказал Родионов. – Нам там и камина вполне хватит. Димыч, конечно, старался быть полезным, но отчего-то больше мешался и все ронял. Должно быть, сказывалась накопленная за день усталость. Все-таки, несмотря на всю свою браваду, непривычен он был к трудовым подвигам подобного масштаба. Забор ставить – это вам не книжки читать, товарищ филолог! А Родионов, зараза, бодрячком! Крутится, словно черт, глазами весело сверкает, над Димычевой неуклюжестью добродушно подшучивает. — Прошу к столу! Старинный круглый стол, покрытый потертой клеенкой, подвинули поближе к камину. Посредине в алюминиевой миске возвышался горкой накромсанный на куски, совершенно сумасшедшим образом благоухающий пирог. Рядом гордо мерцал боками самовар, который хозяин дома не только топил шишками, но и разжигал, к изумлению Димыча, при помощи натурального кирзового сапога. В двух эмалированных кружках заваривался чай, а еще в трех тепло горели, едва подрагивая огоньками, белые стеариновые свечи. С каждым мгновением ощущение, будто попал в кино, делалось у Димыча все сильней. Но Родионов, похоже, все-таки решился его доконать. — Дмитрий, вы пьете? Мне приятель из зарубежной командировки привез настоящего «мартини». Про «мартини» Димыч до этой поры разве что читал в книжках или смотрел в итальянском кино модного направления «неореализм». В том, где красавица Софи Лорен или неотразимый Марчелло Мастроянни рассказывали зрителю об ужасах и тяготах так называемой «сладкой жизни». В связи с этим вопрос Родионова показался ему невероятно смешным. — Спрашиваете! Само собой, пью! — Тогда – за стол! «Кушать подано – садись жрать, пожалуйста!» Конечно, пить «мартини» пришлось из обыкновенных граненых стаканов, а не из изящного хрусталя, а пирог при разогревании слегка подгорел. Но это была такая ерунда! — Чин-чин! – глубоким, чуть глуховатым голосом сказал Родионов, едва задевая стакан Димыча своим. Это было красиво, по-иностранному, и Димыч восторженно отозвался: — Чин-чин! Родионов окончательно расслабился, перестал походить на сурового препода, травил байки из кафедральной жизни и даже вспомнил парочку не совсем приличных анекдотов. Димыч смеялся так, что на глаза наворачивались слезы. Почему-то все происходящее ощущалось отчаянно веселым и очень правильным. Особенно Родионов. Димыч никогда даже не подозревал, что тот может быть настолько простым и легким. Что называется, «в доску» своим». Своим. Как будто так между ними было всегда, и только так и должно быть. «Ныне, присно и во веки веков». — А что это мы с вами, Дмитрий, все на «вы» и на «вы»? – Родионов и здесь словно читал его мысли – вопрос пришелся «в самую точку». – Не выпить ли нам на брудершафт, раз уж мы все равно пьем эту буржуйскую сладкую гадость вместо старой, доброй «Столичной»? Совместный труд, говорят, здорово сближает. Димычу в тот момент уже и море было по колено. Неизвестно, как долго он бы продержался с означенной «Столичной», а «мартини» привел его в состояние полного блаженства и гармонии с миром буквально с трех заходов. — Почему бы и нет? — Быть на «ты» с самим Родионовым – это по-настоящему клёво! – Только я никогда не пил на брудершафт. Боюсь, у меня не получится, — признался он самокритично. — Я научу, — сделавшись вдруг серьезным, кивнул Родионов, доливая в стаканы очередную порцию «мартини». – Для начала нужно переплести руки. Димыч хихикнул. «Переплести руки» звучало ужасно… литературно. Выполнить указание получилось не с первого раза, но в конце концов они справились. — А теперь – пьем, — Родионов продолжал дирижировать процессом, только голос его отчего-то стал совсем глухим. «Мартини» не пошел впрок? – А теперь… Его губы накрыли рот Димыча в поцелуе, который тот, даже пребывая в не совсем адекватном состоянии, не смог бы назвать дружеским. Уж настолько-то он в поцелуях разбирался! Разве что без языка обошлось. А Родионову — плевать с высокой колокольни! Отстранился, как ни в чем не бывало, и снова — с легкой улыбкой разговоры разговаривать: — Ну вот, теперь я могу звать тебя Димой, а ты меня — Женей. По-моему, это прекрасно – когда люди становятся ближе. Выпьем еще? За близость. Надо уже бутылку добить. От откровенной бредовости происходящего в голове у Димыча стало набухать нечто, напоминающее грозовую тучу. Еще пару мгновений – и грохнет. То-то будет весело! — Я… Мне… — жалко проблеял он и бросился к дверям, не оглядываясь и, разумеется, не прощаясь. — Стой! Куда? – пытался удержать его Родионов. (Женя. Женя.) – Глупый пьяный мальчик! Что ты там себе напридумывал? Димыч его оттолкнул. Напридумывал он или нет, но на то, чтобы просто оставаться здесь, в этом доме, с этим человеком, у него натурально не хватило мужества. Последнее, что он скорее угадал, чем услышал, было: — Автобусы же уже не ходят… Как удалось преодолеть закрытую на ночь калитку, как под яростный лай собак скачками несся по темным вихляющим улицам, молясь только об одном: чтобы Родионов не бросился его догонять (Женя. Женя же!) – это все исчезло из памяти куда-то прочь, сгинуло, растворилось. В конце концов обнаружил он себя на шоссе, возле автобусной остановки. Только, разумеется, автобусы через деревню Васильевка уже не ходили. Подобрал его неизвестно за какой надобностью спешивший об эту пору в столицу водитель древнего, ржавого «запорожца» — веселый дядька «за шестьдесят» с нетипичным для данных мест рассыпчатым окающим говорком. Димыч вежливо слушал нескончаемые водительские истории, старательно улыбался, а иногда даже похохатывал, когда этого от него очевидно ждали. А сам то и дело водил пальцем по обветренным губам, пытаясь то ли стереть с них след недавнего недружеского поцелуя, то ли наоборот — зачем-то еще раз вспомнить.