Семнадцать мгновений лета

Слэш
R
В процессе
119
автор
abra-kadabra бета
Размер:
планируется Макси, написано 60 страниц, 5 частей
Описание:
Сколько тебе лет? Семнадцать? Двадцать? Сорок? Шестьдесят? Шестьдесят пять? Не успеешь оглянуться, а все, что было с тобой - это семнадцать мгновений лета. Пускай ты и сам уже с трудом вспоминаешь даты.
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
119 Нравится 66 Отзывы 48 В сборник Скачать

5. Август 1974

Настройки текста

* * *

Лето пролетело будто в тумане. Словно Димыч где-то потерял себя и теперь никак не мог найти. А тот, кто занял его место… По правде сказать, этот тип даже самому Димычу совсем не нравился. Фольклорную практику едва не завалил. Вместо того, чтобы у бабушек-старушек частушки-загадки и прочие поговорки выпытывать и в блокнотик, высунув от усердия язык, находки заносить, большую часть времени вел он себя совершенно непотребно, напрочь не соответствуя эталонному образцу советского студента, комсомольца и будущего строителя коммунизма. Днем еще туда-сюда, а вот ночами, когда наваливались всякие дурацкие мысли, почти не спал, жрал с местными парнями ядреный самогон, приставал, далеко не всегда безуспешно, к смешливым, бойким на язык деревенским молодкам. А поутру, невыспавшийся, похмельный, злой и куражный, весело матерился, ничуть не стесняясь ни собственных отчаянно краснеющих от его экзерсисов одногруппниц, ни степенной, средних лет дамы — руководителя практики. — Да что вы, Ия Михайловна! Это же наше, исконно русское, слово! Тоже фольклор! Я вот его вчера в тетрадочку записал. Там еще много есть. Хотите послушать? Димыча грозились прогнать с практики, увещевали, пугали «неудом» — ничего не помогало. Почему не выпнули не только с практики, но и из института, так и осталось тайной за семью печатями. Вообще-то, со студентами у них особенно не миндальничали — отчисляли и за менее серьезные проступки. Московский вуз — это вам не хухры-мухры, а то самое «свято место», которое, по определению, «пусто не бывает». Докладная в деканат — и адью, товарищ Горский! Счастливого плавания! Езжайте назад, в свой Зажопинск! Ах, не Зажопинск? Ну тогда тем более езжайте! Видимо, когда некто верно подметил, что «дуракам везет», он был прав. Или просто мудрая Ия Михайловна, кандидат наук, доцент и большой знаток среднерусского фольклора, каким-то образом догадалась, что не просто так куролесит этот мальчик — краса и гордость кафедры советской литературы. Не от зазнайства или дурного характера. Пыталась разговорить, достучаться (бесполезно), а проставляя в графе «фольклорная практика» «зачтено», грустно вздохнула: — Надо же, Горский, мне о вас столько хорошего рассказывали… — Кто рассказывал? — хрипанул пересохшим вдруг горлом Димыч. — Да вот, Майя Степановна сильно нахваливала. А вы… Намекнули бы сразу, что не хотите никуда ехать, я бы вас на кафедре оставила — карточки расписывать. Без отрыва от благ цивилизации. В кои-то веки мутный димычев туман взрезало острой болью внезапного раскаяния. — Я… хотел ехать, Ия Михайловна. Я… меня девушка как раз накануне отъезда бросила. Я… справился плохо… Лгать выходило легко и гладко, хотя Димыч никогда не считал себя особо выдающимся бойцом невидимого фронта. Не Иоганн Вайс, нет. Но, похоже, сыграло определенную роль то, что это была не совсем ложь. А мужик там или девушка… Димыча бросили или он сам оттолкнул… Ничего не значащие мелочи. Главное: справился плохо. Факт! Даже, если вдуматься, и не справился вовсе… — Простите меня, Ия Михайловна! Я… понял. — Будем надеяться, Горский. Будем надеяться.

* * *

Домой из Москвы вернулся побитым псом: то ли хвост отрезали, чтобы не мог им весело размахивать, то ли уши купировали, чтоб не развевались больше на ветру. То ли обрили совсем налысо, оставив без всякой защиты. Вот такие дела… Первое, что спросила мама, увидев на пороге долгожданного сына: — Димочка, ты заболел? «Сложно объяснять, мама», — подумал он и зачем-то кивнул. Врать маме про какую-то, бросившую его, мифическую девушку он не хотел. Наверное, даже сам Иоганн Вайс не стал бы врать о таком своей маме. Мамам вообще врать — последнее дело. Мамина прохладная рука на лбу облегчения не принесла. А в детстве приносила. Хотелось боднуть устало родную ладонь, посетовать на нелепую судьбу, может, даже попросить совета. Только попросишь тут… При этаком раскладе! «Мамочка, меня недавно один мужчина поцеловал. Взрослый. А я от него сбежал. Потому что, похоже, он мне…» Сие вполне пристойно звучало бы в исполнении какой-нибудь Наташи Ростовой. А услышав подобное от ненаглядного Димочки, мама, пожалуй, сначала бы в обморок упала — прямо на кухне, а потом кинулась искать по знакомым телефон приличного психиатра. Такие дела, дорогие товарищи. — Это тебя в поезде продуло! Вагоны старые, сквозняки — ужас. На верхней полке, поди, ехал? Димыч снова кивнул. Люди лучше всего верят наиболее простым объяснениям. Которые они к тому же сами себе и придумывают. Даже врать не надо. Смущаясь и злясь на собственную слабость, Димыч обхватил руками мамины плечи и, словно ища защиты, ткнулся носом в волосы, пахнущие чем-то съедобно-слюновыделительным и совсем чуть-чуть — духами «Красная Москва». Чтобы проделать это, ему пришлось нагнуться. Раньше мама была большая, а Димыч — маленький. А теперь наоборот. И вряд ли ему удастся найти у нее защиту от всех бед. — Ничего-ничего! Отлежишься, отоспишься. Чайку с малиной на ночь выпьешь. И все пройдет. А можно горчицы в шерстяные носки насыпать. Тебе в детстве очень от простуды помогало! «Лучше уж тогда не в носки, а… в трусы ее, горчицу! — подумал, морщась, Димыч. — И чаек с малиной — туда же, жар сбить. Вдруг поможет?» Потому что деревенские подружки — простые да ласковые — не помогли. — Димочка, супчик куриный будешь? Я к твоему приезду как раз сварила. Еще не остыл. — Конечно, буду. Только умоюсь. Но сколько ни мойся, сколько ни плещи в лицо пахнущей железом и хлоркой холодной водой из-под крана — не смыть тебе одного-единственного – того самого — поцелуя со своих обкусанных губ.

* * *

Поев, Димыч завалился спать. Не потому что сильно хотел (в поезде выдрыхался на сутки вперед, да и до ночи было еще далеко), а потому что это позволяло уткнуться носом в старый, еще детский, коврик с оленями, закрыть глаза и снова занырнуть в свои мысли. А мысли бегали по кругу, точно украшенные разноцветными плюмажами кони на цирковой арене. Димыч уже себе не только губы вконец искусал, но и зубы стер почти наполовину, а толку? Пасьянс упорно не сходился, в кроссворде никак не обнаруживалось последнее, ключевое, слово. «Быть или не быть? Вот в чем вопрос!..» Димыч всегда считал себя просто до ужаса нормальным. Нет, иногда случались провалы, иногда – озарения, но в целом… Крепкий середнячок. Что в работе, что в личной жизни. А странности… Да с кем этих странностей не бывает? Ну… Дружил он в школе с одним парнем – Мишкой Вороновым. Дружба была… Как в книжках про пионеров, во! «Братья – навек» и ладони порезать, чтобы кровь смешать. В кино – вместе, в поход – вместе. В кружок авиамодельный – тоже вместе. Горский даже к завучу ходил, когда в девятом их с Мишкой зачем-то по разным классам развели. И завуч его послушала – уже тогда умел Димыч быть убедительным. Доучивались вместе. Только мама почему-то вздыхала. — Ох, и в кого же ты, Димочка, такой тиран? — Я – тиран? Да ты чего, мам? — Тиран и жуткий ревнивец. Сбежит от тебя Мишка, вот увидишь. Чуть решимости наберется – и сбежит. — Да зачем ему от меня бежать?! — Да ты же ему вздохнуть не даешь! Он в секцию бокса записаться попытался – ты целую истерику учинил. Тебя-то не взяли. — Так я… тоже боксом заниматься хотел. И Мишка меня понял. Зато мы на каток зимой вместе ходим, в волейбол за школу играем. — А когда у него девочка появилась? Светленькая такая, с косичками? Не помню имени… — Алена ее звали. Яркова. — Точно, Аленка. У нее мама в нашей районной поликлинике окулистом работает… — Мам, не отвлекайся. Яркова-то тут при чем? — А кто кричал: «Ты предал нашу дружбу! Нам девчонки не нужны! Или она – или я!»? Между прочим вот здесь, на кухне, и кричал. Шепотом. Я тогда в ванной белье стирала – все слышала. — Мам, но Яркова же дура была. С ней и говорить-то было не о чем. А Мишка… — Миша ее любил. А ты просто ревновал. — Ма-а-ам! Что ты говоришь такое?! Дружба – это одно, а девчонки – совсем другое. — Ну да, — вздохнула мама. – «Первым делом – самолеты». Но знаешь, Димочка, дружба тоже может быть ревнивой. И страстной. И когда один дружит вот так, как ты, а другой… просто дружит… Поверь моему опыту, однажды Миша по-настоящему захочет сам управлять своей жизнью – не оглядываясь на тебя. И тогда, милый мой Отелло, ты останешься один. Потому что… я мало встречала в своей жизни людей, способных выдержать такой накал отношений. Хоть в любви, хоть в дружбе. Димыч тогда, помнится, лишь плечами пожал – и ничего не понял. А Мишка Воронов и правда сбежал. И не к девушке, а в новую дружбу – простую, легкую и понятную. Сразу после девятого класса – в развеселую компанию, с которой случайно познакомился летом на стадионе. К людям, ничего от него не требовавшим и принимавшим таким, какой есть. С периодически сменяющимися девчонками разных мастей, с косичками и без, и с секцией бокса. Сначала Димыч ругался, потом упрашивал, обещал что-то несбыточное, даже позорно плакал по ночам в подушку. Дружба медленно, но верно умирала с каждым: «Извини, но мне сегодня некогда. Мы с ребятами… Хочешь, пойдем с нами?» Димыч не хотел. Он хотел, чтобы все было как раньше. Чтобы только он – и Мишка. Только они вдвоем. И – ладно! – пусть будет бокс. Если Мишке без этого никак. Но только бокс – без девчонок. Кому нужны девчонки, если есть на свете настоящая, мужская дружба? Ничего не вышло. Видимо, не изобрели еще наши советские ученые клея, чтобы склеивать разбитые отношения. Вот ракеты, летающие в космос, изобрели, а этого почему-то нет. Мишка ушел, а новых друзей у Димыча, как и предсказывала мама, не появилось. Да он и сам не рвался снова что-то строить. Не цепляли его почему-то проходившие мимо люди, оставляли глубоко равнодушным. Из духа противоречия замутил с девчонкой из соседней школы. То ли Зина, то ли Зоя, то ли Зося – сейчас и не вспомнить. Черненькая, коротко стриженная. Вроде. Она тоже училась в десятом и мечтала стать актрисой. Вроде. Или певицей. Или балериной. Димыч провожал ее из дома до школы и обратно, водил на каток, целовался с ней на морозе, под снегопадом. Не удивительно, наверное, что первые в жизни поцелуи у него вышли не только неловкими, но и весьма холодными. Во всяком случае, льда, образовавшегося внутри после расставания с Мишкой, они совершенно точно не растопили. В конце концов Димыч решил, что овчинка выделки не стоит. Даже несмотря на то, что у них уже почти дошло до «того самого». Зина (или Зоя, или Зося) во время прощания в темном подъезде смотрела зазывно, прижималась тесно, дышала часто. Может, конечно, и не понимала, что именно делает с Димычевым организмом, а может, вполне себе понимала. Кто их, девчонок, разберет? Димыч и не пытался. А расставшись, вздохнул с облегчением. Ломать жизнь другому человеку, потому что у тебя самого внутри черт знает что… Все-таки сволочью он никогда не был. Даже в худшие свои времена. Остаток последнего школьного года Горский потратил на учебу. Занимался не просто уперто, а как-то… остервенело. Особенно доставалось физике с математикой, которые ему откровенно не давались. В результате окончил школу с золотой медалью. На выпускном бывший друг Мишка танцевал с Аленой Ярковой. И лыбился во все тридцать два зуба, болван. После школы Горский подался в Москву. Сразу на филфак МГУ. А чего мелочиться-то? Целовать – так королеву, воровать – так миллион. Судьба присказку про королеву истолковала по-своему. На вступительных Димыч познакомился с Алевтиной, которая тоже приехала в столицу нашей родины аж из самого Мурманска покорять филологические вершины. Вот с ней у Димыча и случился наконец первый в его жизни серьезный роман – такой, что аж искры летели. Он даже в какой-то момент решил: это и есть любовь. Ну… когда самолеты – не первым делом, а все-таки вторым. Или третьим. Но не вышло с любовью. Экзамены они на почве взаимной страсти на продавленной общажной койке дружно завалили, и Аля отбыла обратно к себе, в Мурманск. Поездом. Обещала, конечно, писать, строила какие-то планы, пару слезинок с щеки белоснежным платком стерла – очень драматично, как в кино. А потом к ней в купе (Димыч сам подругу на поезд провожал и потому все прекрасно видел) подсел веселый молодой матросик в настоящей бескозырке, с ленточками, и слезинки из красивых глаз куда-то исчезли, а на розовых губах заиграла улыбка. Димыч тогда только вздохнул. Известно: путь от Москвы до Мурманска до-о-олгий. Всякое может случиться. Прислушался к себе: болит? не болит? Ничего, как ни странно, не болело, разве что свербило слегка. А матросик и вправду был симпатичный. Писем, понятное дело, он так и не дождался, да и сам писать не стал. А осенью пошел служить в армию. Мечтал, как и большинство мальчишек, на границу или в морфлот (не давала ему покоя бескозырка с ленточками), а попал в ракетные. И вполне себе выжил. Да и почему бы, собственно, было не выжить? Никаких особых ужасов и трагедий армия Димычу не уготовила. С физкультурой у него всегда складывалось вполне прилично, нормы ГТО сдавал не хуже прочих, а иногда даже лучше. С дисциплиной – тоже порядок. Тем более что располагалась их часть аккурат посреди дремучей тайги, до ближайшего городка – десять километров пешком. Можно, конечно, слинять в самоволку, если уж очень хочется приключений, но после того, как однажды возле столовки заприметили медведя, пришедшего с голодухи порыться в пищевых отходах, авантюризма в крови даже у самых отчаянных поубавилось. А ежели совсем невмоготу — так вон и река под боком — северная, бурная — нырни пару раз и охолонись. Хуже всего, конечно, приходилось в отсутствие девушек. Ребята молодые, кровь кипит, даже усиленные тренировки на плацу и работы по разгребанию снега не помогают. Увольнительные — до обидного редки. Да и найти там, куда их толпой вывозили на автобусе, в городке с названием Ленинск, доступную женскую любовь было, прямо скажем, весьма проблематично. Чай, не загнивающий Запад, а страна, семимильными шагами идущая к победе коммунизма. Приблизительно раз в месяц на почве практически отсутствующей в части личной жизни вспыхивали драки: кто-то на кого-то не так поглядел, кто-то что-то не то сказал. Дрались отчаянно, яростно, чуть ли не до смерти – пар спускали. Димыч в подобных петушиных боях не участвовал, старательно сдерживая свой не самый простой норов и болтливый язык. Загреметь сначала в лазарет с проломленным черепом, а потом – на гауптвахту ему совершенно не хотелось. Лучше уж лишний раз посидеть в библиотеке. Библиотека в части была хоть и маленькой, но на удивление ладной, а читающей публики среди служащих – раз-два и обчелся. Библиотекарша Александра Ивановна, жена капитана Шмалькова, к Димычу относилась хорошо, даже, можно сказать, по-матерински заботливо. То бутерброд, вкусный, домашний, с сыром подсунет, то чаем с таежными травами напоит. И книжки читать давала не только с открытых для всех желающих полок, но и из какого-то своего, глубоко тайного запаса, который берегла как зеницу ока. Там, собственно, Димыч познакомился и с Аксеновым, и с ранним Вознесенским. А еще были Гладилин, Виктор Некрасов и, конечно же, солженицынский «Один день Ивана Денисовича» в потрепанной «Роман-газете». В тот вечер он открыл для себя ефремовский «Час Быка». Димыч, вообще-то, был большим поклонником Ефремова. Читал и «Путешествие Баурджеда», и «На краю Ойкумены». И, само собой, «Туманность Андромеды». (Хотя фильм его откровенно разочаровал.) Но такого он не ожидал… Это было… как взрыв артиллерийского снаряда — аккурат между ушей. Предоставилась бы возможность — утащил в казарму и читал там сутками напролет. Но кто же ему позволит! Добрейшая Александра Ивановна была непреклонна: — Простите, Дима, но это только для читального зала. Сами понимаете… Он понимал. И потому сидел в «читальном зале», как гордо именовались поставленные друг за другом два небольших письменных стола, почти до упора. — Дима, я ухожу. Да и вам пора. Скоро уже отбой. Засиделись мы с вами. Димыч глянул на часы. И впрямь засиделись! И Александра Ивановна с ним. У нее-то рабочий день и вовсе давно кончился. Еще бы успеть помыться, зубы почистить. Димыч любил воду, а запах пота наоборот — не любил. То, что «настоящий мужчина должен быть дик, вонюч и волосат», всегда казалось ему крайне сомнительным утверждением. Банный день раз в неделю, конечно, хорошо, но мало. Зябко ежась под сыплющейся с неба гадостью (не то дождь, не то снег) и изо всех сил втягивая голову в плечи, помчался к казарме. И не скажешь, что май! Будто и не их нынче целыми днями гоняли по плацу, готовясь отмечать очередную годовщину Победы. В казарме на него никто не обратил внимания. Там стоял привычный вечерний гул. Кто-то, не умолкая, травил давно не смешные, «бородатые» анекдоты; кто-то хвастался никогда не имевшими места в реальности подвигами на любовном фронте; кто-то жаловался на судьбу; кто-то с громким стуком резался на тумбочке в домино (карты и прочие азартные игры находились под жесточайшим запретом); а кто-то просто спал, изрядно намаявшись за день. Димыч ухватил полотенце и мыло и торопливо потрусил умываться. Времени до отбоя оставалось всего ничего. Уже почти на выходе ему в спину прилетело звонким голосом обитавшего на соседней койке Юлика Макарова: — Не ходи, там сегодня проводка того… гекнулась. Ни хрена не видно. — В темноте да не в обиде, — отшутился Димыч. — Авось, мимо себя не промахнусь. В умывалке и впрямь стоял мрак — хоть глаз выколи. Только свет фонарей, пробивавшийся из окон, слегка сглаживал ситуацию. Проблема заключалась в том, что в помывочном отделении окна были зачем-то заклеены газетами. «Ничего, пробьемся! — задиристо хмыкнул про себя Димыч. — Вон, кто-то же тоже плещется». Внутри и правда шумела вода. Словно в нескольких раковинах почему-то выкрутили краны — на самую большую мощность. Не поблизости от входа, где-то в дальнем конце. Подумалось: «Зачем тащиться в самую темень?» А потом… Потом он услышал то, что явно пытались замаскировать шумом бегущей воды. Получилось, как выяснилось, не очень. Говорили двое. При том странно: вроде бы старались, чтобы тихо, а выходило наоборот — громко. Акустика пустого помещения? — Ты… ты… — Ну, чего упираешься-то? Давай, времени мало. Сделаем это по-быстрому. А то отбой скоро. — Не успеем. — Успеем! Ты — мне, я — тебе. Тебе же нравится, ну? — Нра-а-авится… — Во-о-от молодец! Поработай ротиком! Димыч стоял ни жив ни мертв. В голове не укладывалось: два парня. Парни же, да? Голоса были явно не женские. Оба. Да и откуда взяться женщинам в их армейской умывалке? И эти парни… Что? То самое? «Поработай ротиком»? Господи боже мой! Хотелось заорать. Ворваться в проклятую темноту, откуда доносились пошлые чмокающие звуки и сдержанные, но жаркие стоны. Пнуть, ударить в морду этих… этих… Но еще больше хотелось… оказаться на их месте. На месте любого из них. «Я болен. Это не лечится. Я…». — О-о-о! — Теперь ты. — Иди сюда. Он сбежал. «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла…» В казарме укладывались спать. — Помылся? — полюбопытствовал со своей койки жадный до вечернего общения Юлик. Известно же, что под разговоры засыпается много быстрей. — Не, — махнул рукой Димыч. — Темно там. Завтра. — А я предупреждал! Димыч согласно угукнул. Нынче ему было совсем не до светских бесед. Мгновенно раздевшись до трусов, он занырнул с головой под одеяло, затаился. Кем бы ни были те двое, они скоро придут. Голоса показались смутно знакомыми. Он не хотел их видеть. Не хотел знать: кто? Он хотел… Всю ночь ему снились горячие, стыдные сны. Обнаженные мужские тела: спины, ноги, ягодицы. Касания, до боли в паху откровенные ласки. Стоны. «О-о-о!» Кажется, именно такое в художественной литературе и называлось «оргией». Черт! Он и сам был там, в этом круговороте рук и тел. В жестких объятиях безликого незнакомца. Лицо, глаза, индивидуальность? Зачем? Ненужные детали, совершенно лишние. — Р-р-рота! Па-а-адъем! С кровати Димыч сорвался злой, не выспавшийся и с каменным стояком. Что-то врали, видать, солдатские легенды про добавляемый в пищу бром. Впрочем, кого по утрам в казарме можно было удивить стояками? «Утро красит нежным цветом…» Физиология, чтоб ее! Что естественно, то не безобразно. А сны… За них человек не ответчик. Было — и прошло. Бесформенные же черные сатиновые трусы в подобных ситуациях — и вовсе лучший друг человека. Поначалу, конечно, хотелось умереть от стыда. В свое время Димыч почти поступил на филологический факультет МГУ, не добрав каких-то жалких трех десятых балла. Он знал много разных слов. И среди прочих — слово «пидор». Одно из самых страшных, самых оскорбительных ругательств его дворового детства. Если бы кто-нибудь только мог прознать про то, что ему нынче снилось, про то, почему он сбежал вчера… Если бы… Если б… А потом… Потом жизнь вернулась в свою колею. Наматывая круги по плацу под очередным тут же тающим майским снежком, Димыч впервые порадовался, что в армии нет места одиночеству и времени (а также сил) на полноценную депрессию. В банные дни, конечно, приходилось тяжко. Столько голых мужиков кругом. Да память, сволочь, картинки подкидывала. Димыч приучился не смотреть по сторонам и мыться не просто быстро, а по-настоящему стремительно. И как раньше-то жил? Эх! Хорошо, что до окончания службы оставалось всего ничего — несколько летних месяцев. Главное — не думать о белой обезьяне. Иногда ему даже удавалось всерьез делать вид, что ни хрена не было. Померещилось. Иногда. До этого лета. До этого поцелуя. Потому что теперь в его снах у ласкавшего его мужчины появилось лицо.

* * *

— Димочка, ты бы сходил куда-нибудь погулять. С друзьями встретился. — Не хочу. До возвращения в Москву осталось чуть больше недели, и Димыч совершенно потерял покой и сон. В какой-то момент даже мелькнула мысль сбежать. Забрать к чертям документы, перевестись в родной город. С его оценками и в университет возьмут, и в пед. А что? Образование — не хуже прочих. А столица… Радостей-то в той столице!.. Ну… Пушкинский с импрессионистами, Ленинка, Арбат… «Ах, Арбат, мой Арбат…» В конце концов, Москва никуда не денется. Можно приезжать туда на каникулы, в отпуск. С женой и детьми. Каждый раз, когда Димыч предпринимал очередную отчаянную попытку представить собственное будущее вот в таком правильном, одобряемом законом и обществом антураже, у него ничего не получалось. Безликая женщина рядом, раздражающе громкие, совершенно не нужные ему дети. Пустышка. Точно смотришь в захолустном кинотеатре с заплеванным семечками полом плохо снятое кино и думаешь только одно: «Лучше бы книжку почитал». В середине августа по межгороду прозвонилась Лина (номерами домашних телефонов они обменялись еще на первом курсе, когда честно пытались «дружить»). Мама сказала, многозначительно приподнимая брови: — Тебя. Девушка. Димыч вздохнул. Нынче ему было совсем не до девушек. «Первым делом, первым делом — самолеты…» К несчастью, девушкам было дело до него. — Горский, ты возвращаться собираешься или как? — Или как. На том конце провода озадаченно помолчали. — Я не вовремя? — Вовремя. — Димка! Ты там спишь, что ли? — Сплю. — Ну и спи. Чего я на тебя деньги трачу? — кажется, на него в очередной раз обиделись. Да что за судьба-то такая! — Не будь я старостой… Про колхоз-то хоть помнишь? Колхоз? Какой еще колхоз? — Помню. — Двадцать девятого выезжаем. Не первого, Горский. Двадцать девятого. Сбор у входа в институт в восемь тридцать. Едем автобусами, как всегда. Что с собой брать сам сообразишь — не маленький. — Спасибо, Лин. Телефонная трубка тяжело легла на рычаг. Не маленький. Вот уж совершенно точно. Детство — позади. Никто за тебя, Горский, ничего не решит. На кухне в трехлитровой банке плавало странное инопланетное создание, которое мама почему-то называла «гриб». Димыч поморщился и налил себе в большую керамическую кружку жидкости из-под этого «гриба». Помирать — так с музыкой. Жидкость, кстати, была ничего и отдаленно напоминала квас. Димыч с большим удовольствием выпил бы кваса, но за ним требовалось идти на улицу, а двигаться куда-то по-прежнему не хотелось. Да и жить хотелось не особенно. — Димочка, это кто звонил? — Лина, староста наша. — Красивая? Димычу стало жаль маму. Она его приезда каждый раз ждет как манны небесной. Мечтает пообщаться с сыном, поговорить по душам. А сын только ест да спит. Вернее, делает вид, что спит. Думает свои черные думы почти круглосуточно. И толку от него совсем никакого. — Ничего себе. Только мы с ней просто друзья, мама. Просто друзья. — Ох, Димочка… «Просто друзья»! — как-то грустно передразнила его мама, присаживаясь боком на старую неустойчивую табуретку. — Когда же ты уже повзрослеешь? Некоторые в твоем возрасте вовсю женятся и детишек рожают. Вон, дружок твой школьный, Мишка Воронов… За вторым пошли. Первая-то у них — девочка, а сейчас парня хотят. Вдруг показалось, что раньше притворявшийся кисло-сладким квас из инопланетного чудовища сильно горчит. «Если все пойдет так, как я думаю, у тебя никогда не будет внуков, мамочка. Если я все-таки решусь…» — Сын, ты меня не слушаешь? — Слушаю, мамуля, слушаю. Просто… Мне сейчас на вокзал надо. Билеты на поезд купить. Двадцать девятого — уже в колхоз. Нас ждет очередной бой за урожай. Пока приеду, пока с общагой разберусь… Линка по этому поводу и звонила. Я пойду? — Иди, торопыга! Мамины волосы, как всегда, пахли чем-то сладким. Печеньем с корицей? Вон, целая хрустальная вазочка — на столе. А еще духами «Красная Москва».

* * *

— По автобусам, товарищи студенты! По автобусам! Димыч на мгновение прикрыл глаза. Ну конечно! А он-то надеялся, что у него будет в запасе еще хотя бы месяц — для принятия окончательного решения. Как говорила бабуля: «Человек предполагает, а бог — располагает». Вот он и расположил. — Горский, а вам что, особое приглашение нужно? — Нет, Евгений Александрович, я уже… «Сейчас, только сердце как-нибудь поймаю…» Потому что оно, предательская сволочь, так и норовило выпрыгнуть наружу через нос или через рот и драматично брякнуться к ногам, обутым в видавшие виды кирзачи. Родионов — в кирзачах?! И смех и грех! Из окна высунулась, возбужденно сверкая глазами, Лина — в завязанной по-модному, сзади, рыжей шелковой косынке в белый горох. Просто девушка с обложки журнала «Советский экран»! — Димочка, ну где ты там? Я тебе место держу! Ой, здравствуйте, Евгений Александрович! — День добрый! Идите, Горский, идите! Дама ждет. На слове «дама» Лина смущенно зарделась в лучших традициях отечественной киноклассики и нырнула обратно в автобус, а Димыч наконец нашел в себе силы сдвинуться с места, вскинув на плечо внезапно страшным образом потяжелевший рюкзак. «Безнадежно». Ничего не изменилось за лето. Все та же Линка. Все тот же Родионов. Разве что бороду перед поездкой укоротил и через то помолодел явственно лет на …дцать. Не Хемингуэй, а, пожалуй, щеголеватый капитан парусного судна из романов Конрада. А еще — все тот же Димыч, которому совершенно очевидно плевать на Лину и не плевать на Родионова. Женю. Интересно, он еще помнит, как они пили на брудершафт, или уже и думать забыл? «Вот и узнаем». И заодно — зачем он постриг бороду? Чтобы понравиться кому-то… особенному или просто так? На душу внезапно снизошло успокоение. Ничего не изменить. Ничего не исправить. Только вперед. Хорошо, должно быть, живется тем, кто верит в судьбу! Димыч в судьбу не верил, но… Места Линка заняла козырные — в самой середине автобуса. Не укачает. А еще — на достаточном расстоянии от начальства, традиционно располагавшегося сразу за водителем, и от оболтусов с гитарой, шумной толпой оккупировавших самое последнее сидение. У этих наверняка в термосах вместо чая был заныкан алкоголь, а в планах — нажраться и всю дорогу орать песни. Против песен и алкоголя Димыч по большей части ничего не имел, но только не сегодня. От переживаний в последнее время он почти не спал, а еще ему требовалось подумать по поводу изменившихся обстоятельств его жизни. Раз уж решился. Предчувствия не обманули Димыча. Не успел их юркий автобус вырулить за пределы Москвы, как с заднего сидения залихватски грянуло: За что ж вы Ваньку-то Морозова? Ведь он ни в чем не виноват. Она сама его морочила, а он ни в чем не виноват. Он в старый цирк ходил на площади и там циркачку полюбил. Ему чего-нибудь попроще бы, а он циркачку полюбил. Димыч только вздохнул. Похоже «ему б чего-нибудь попроще бы» оказалось проблемой вечной. Ему бы, например, с Линкой шуры-муры крутить, а его угораздило втрескаться в Родионова. Мало того, что мужик, так еще и Родионов… И вот, кстати, про «втрескаться»… Он… что?.. Не просто бедовые мысли, бредовые сны? Не просто больные желания тела? Ох, и вляпался же ты Горский… По самые уши. Он смотрел, как шевелятся губы Родионова, когда тот оборачивался назад, подпевая и, вероятно, при этом привычно фальшивил, как двигался вверх-вниз кадык на загорелой шее над растянутым воротом очередного старого свитера. Поющие легко и непринужденно перешли от ходившей по проволоке циркачки к комиссарам в пыльных шлемах. Потом — к девушке с острова Пасхи, у которой «родился коричневый мальчик». Потом «А ты опять сегодня не пришла. А я так ждал, надеялся и верил…». От концентрированности надрыва любовных страданий у Димыча заломило виски. Потом: Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно. Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино. Под разудалое «Эй, моряк, ты слишком долго плавал. Я тебя успела позабыть» Димыч размышлял: «Вот как скажет он мне: «Ты слишком долго плавал, Горский! У меня теперь есть другая…» Или другой?» Все-таки странно было думать о Родионове в подобном ключе. А не думать — и вовсе невозможно. Мысли метались, будто чайки в том самом фильме про море и человека-амфибию, который Димыч так любил. Он сейчас ощущал себя Ихтиандром, самым роковым образом подзадержавшимся на берегу. Жабры пересохли, и нечем было дышать. Существовало, похоже, всего два варианта: либо нырнуть с головой, либо попросту сдохнуть. Хотя, возможно, это он по филологической привычке все излишне драматизировал. «Вот и посмотрим». Песни еще звучали, никак не желали заканчиваться, когда автобус въехал на территорию совхоза «Путь Ильича».

* * *

Легко сказать — нелегко сделать. Как выяснилось, в условиях непрекращающейся борьбы за урожай не так уж много возможностей выпадало студенту, чтобы поговорить с собственным преподавателем в приватной обстановке. Не в столовке же, посреди энергично жующей и шумно переговаривающейся толпы! И не в спальне, вмещавшей в себя, помимо самого Димыча, еще двадцать пять человек мужеского полу. И не в преподавательской комнате, которую Родионов делил с четырьмя своими коллегами. (Но у преподов, конечно, хотя бы койки были не двухъярусные.) Пребывая в состоянии вечного поиска возможности для встречи, Димыч и не заметил, как его выбрали бригадиром, каковой, похоже, отвечал не только за выполнение и перевыполнение плана по сбору картошки, но и за много чего еще, включая мир во всем мире. В таких условиях не то что страдать о никак не желающих сбываться надеждах — даже зубы удавалось почистить далеко не всегда. А Родионов ситуации ничуть не улучшал: возникал, незваный, то здесь, то там в самый неподходящий момент, хлопал ободряюще по плечу, бросал очередное «Держись, орел!» и исчезал в закат, словно один из неуловимых мстителей в финале известного фильма. «Громыхает гражданская война от темна до темна…» Только коня и буденовки не хватало. Прямо не штатный кафедральный диссидент и объект пылкой запретной страсти, а комиссар в пыльном шлеме. Димыч даже не знал: негодовать или восхищаться. И чаще все-таки восхищался. Когда еще оставались силы. Очаровательные и очень эрудированные девушки-филологини по части сбора картошки оказались сильно так себе. Это, кстати, Димыч помнил еще по прошлым поездкам. Но тогда он не был начальством, ответственным за всё и всех, а сейчас, к несчастью, был. Разговоры-то шли за милую душу, а вот когда дело доходило до конкретной наполняемости мешков, тут же начиналось: «Ой, Димочка, у меня еще со вчерашнего дня поясница болит!», «А ты видел мои руки? Теперь пару лет придется в порядок приводить, прежде чем маникюр делать!», «Хотела бы я работать в поле — поступала бы в сельхоз!», «Димыч, а что ты думаешь о поэзии Ахмадулиной?», «Ты у нас единственный мужчина в бригаде, тебе и карты в руки!» От карт бы Димыч не отказался. А вот от всего остального — с огромным удовольствием. Да кто же его спрашивал? Комсомольское поручение — и всё тут. А еще они пытались кокетничать. «Димочка, ты умеешь делать массаж?», «Димочка, я, кажется, подвернула ногу, посмотри…» И ту самую ногу в пропахшем потом за день работы в поле носке колупающемуся в борозде Димычу под нос — раз! Чуть не убил, ей богу! От неожиданности на задницу прямо в грязь шлепнулся и глазами хлопал. Линка целый день потом ржала. И целый вечер. — Жаль, Димочка, что у меня с собой не было фотоаппарата! Ты бы у нас стал звездой студенческой прессы! Пять минут настоящей славы! А на Юлечке с ее ногой тебе бы пришлось жениться. — Свидетелем на свадьбу возьмете, Дмитрий? — вкрадчивое такое мурлыканье — прямо в ухо. В этот раз Родионов подкрался незаметно. Ну что за день! — Обязательно, Евгений Александрович! Просто всенепременно! Как только — так сразу! И Линка — тут же: — А когда мы на вашей свадьбе, Евгений Александрович, погуляем? — Да мне уже поздно, Линочка! Старый я. Ни одна уважающая себя молодая особа за меня не пойдет. Уеду на Валаам, в какой-нибудь бывший скит, буду достойно стареть и думать о вечном. — Да что вы, Евгений Александрович! И вовсе вы не старый! Димыч поморщился. Слушать, как Линка кокетничает с Родионовым (даже если сам объект этого кокетства отнюдь не воспринимает их воркотню всерьез), не было никаких сил. Требовалось срочное вмешательство. — Извини, Лин, но я Евгения Александровича у тебя украду. — Вот так, нагло, лихим кавалерийским наскоком! А что? — У меня к нему пара вопросов по заполнению документации. Родионов, если честно, ко всяким бюрократическим бумажкам никакого отношения не имел, но кому, кроме Димыча и самого Родионова, это было известно? Уж точно не Линке! Родионов ехидно дернул бровью и вопросительно скосил глаз. Дескать, ничего себе! Эпоха великих географических открытий! «Вот попробуй только что-нибудь сказать против! Вот только попробуй!» Димыч отчетливо ощущал, как внутри него закипает долго сдерживаемая злость. Сам, зараза, первый поцеловал, а потом динамо крутит! — Тогда пойдемте, Дмитрий. До ужина еще час — успеем разобраться… с документацией. Последнее слово он произнес с едва уловимой двусмысленной интонацией, и Димыч понял, что с головы до ног заливается жаркой краской. Ах, какое владение голосом! Хорошо хоть Линка в этот момент смотрела, едва не капая слюной, на своего кумира, и столь тонкие нюансы ситуации явно оказались недоступны ее восприятию. «Час, говоришь? Да за час я тебя…» Димыч и сам толком не знал, что именно и каким образом сделает с проклятым Родионовым за час, но отступать не собирался. «Смелость города берет», да? Интересно, куда приведет его Родионов? Было, кстати, просто замечательно, что наконец-то за тебя проблему с местом встречи решает кто-то другой. Родионов привел его прямиком в спальню. То есть в относительно небольшую комнату, служившую спальней преподавателям-мужчинам. Димыч аж поперхнулся от подобной наглости. И заодно в очередной раз от души восхитился. «Так выпьем же за здоровый дух авантюризма!» — А нас никто… не застукает? — Не застукает, — беспечно махнул рукою Родионов. — Все сейчас со своими подопечными общаются. Самое время. Как раз народ с поля вернулся. — А ты? — осторожно, шалея от собственной наглости и от этого совсем еще недавно запретного, а теперь уже окончательно разрешенного «ты», полюбопытствовал Димыч. — А я тоже… общаюсь, — отозвался, подходя совсем вплотную, Родионов. Женя. Димыч и сам не заметил, как оказался плотно прижат спиной и задницей к двери. Попробовал бы теперь кто войти! Родионов, хоть и не выглядел сильно выше ростом, все равно нависал сверху — как скала, как античный рок. И захочешь — не убежишь. А Димыч и не хотел. — Ну, скажи уже что-нибудь, — шепнул ему в самые губы объект его жарких летних грез, слегка задевая бородой ставшую почему-то чрезвычайно чувствительной кожу димычевой щеки. — Ты мне всю душу вымотал. Ходишь и смотришь. — Я вымотал?! — шепотом возмутился Димыч. Все-таки инстинкт самосохранения был последним, с чем он нынче собирался расстаться, даже находясь в столь… двусмысленной ситуации. Тонкая фанерная дверь между ними и совсем недружелюбным внешним миром — преграда еще та. — Я с тобой с первого дня пытаюсь поговорить! А ты!.. — А что я? — глаза Родионова, глядящие почти в упор, были темны и переполнены каким-то не до конца ясным Димычу чувством. — А ты — гад, — устало выдохнул, сдаваясь, Димыч прямо в манящие его губы. Будь что будет. Второй их поцелуй даже при очень богатом воображении нельзя было назвать дружеским. Он получился глубоким, откровенным, сладким. Завораживающим. Таким, как надо. И борода совсем не мешала.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты