Семнадцать мгновений лета

* * *

Обратно ехали молча, без всяких песен. Большинство возвращавшихся домой с сельхоз работ студентов дремало, лишь несколько человек по-совиному таращились в окна автобуса на проплывающие мимо пустые черные совхозные поля, особенно неприглядные в этот дождливый день. Ночь прошла весело: почти до рассвета при свете фар выстроившихся в ряд тракторов ударными темпами собирали недоубранную накануне картошку. Старинная студенческая забава, практически традиция. Уставшие не меньше прочих и оттого как-то по-отчаянному веселые (очевидно, в предчувствии скорого отбытия) преподаватели тоже встали в борозду, вдохновляя, так сказать, личным примером. И Родионов, само собой – впереди планеты всей, вкалывал от души – не барствовал. Димыч оторвался от созерцания унылых осенних пейзажей и заставил себя посмотреть вперед. Родионов ехал на том же самом месте, что и по дороге туда, разве что песен не пел. Сидел, устало ссутулившись, и, похоже, тоже не спал. И за всю дорогу домой ни разу не обернулся. Даже для того, чтобы послать Димычу глазами молчаливый знак, будто в фильме про шпионов: «За нами «хвост», но мы пробьемся!» А Димыч, между прочим, ждал! Для него нынче весь мир разделился на две неравных части: вчера и завтра. Про «завтра» было совсем непонятно. Про «вчера», кстати, тоже не особенно. А сегодня… сегодня просто хотелось в общагу. И спать. Ну и чтобы Женя сказал что-нибудь… на прощание. Или хоть бороду свою поскреб… многозначительно. Для Димыча до сих пор казалось абсолютно невозможным обратиться к Родионову вот так просто — «Женя». Даром, что на брудершафт пили. «Ты» скатывалось с языка легко и непринужденно, а вот по имени — никак. Евгений Александрович — и все тут. Родионов смеялся: «Целоваться со мной можешь, а без отчества — не получается?» Целоваться Димыч мог — где угодно и в каких угодно количествах. Никогда его еще настолько не накрывала жажда поцелуев. Даже не верилось, что прежде эта часть интимных отношений не вызывала в нем никакого особого энтузиазма. Вообще, когда его Родионов в преподавательскую спальню приволок, он был готов расстаться со своей анальной девственностью быстро и без сантиментов. Воображение рисовало нечто вроде похода к зубному врачу: р-раз — и готово! Поболит-поболит потом пару дней — и перестанет. Лучше уж так, чем носиться с больным зубом как с писаной торбой, сто раз подставляя рот под кровожадно взвизгивающее сверло. Ужас! Нет уж, однажды отмучился – и больше никаких проблем. И никаких дурацких страхов. Только Родионов почему-то свою долгожданную (так, во всяком случае, он утверждал) добычу на кровать в порыве страсти бросать не стал. И никоим другим образом на Димычевы тылы не покусился. Ни тогда, ни потом. Чем, если честно, поверг своего молодого любовника в серьезное недоумение. Димыч даже засомневался, можно ли их после нескольких поцелуев именовать громким словом «любовники»? А как еще? — Ты меня не хочешь, что ли? — прямо поинтересовался он однажды у Родионова, когда тот как раз зажал его для очередной порции поцелуев поздним вечером за углом столовки. У самого Димыча после того, что многоопытный Евгений Александрович вытворял с его ртом своими губами и языком, коленки дрожали и подгибались, а в штанах стояло каменно. Он уже был готов отдаться прямо здесь, на улице, под мохнатыми сентябрьскими звездами. Романтика! — Я? Тебя? Не хочу? — как будто даже изумился в ответ Родионов и притиснулся к Димычу чуток потеснее. М-да… Если, конечно, драгоценнейший научрук не носит в глубоких карманах своих колхозных штанов свернутую плотной трубкой рукопись фантастического романа… Чрезвычайно фантастического романа. Увлекательного… содержания. Нет, равнодушием тут и не пахло. Тогда почему?.. Родионов глухо рыкнул, весьма ощутимо, хотя и коротко прихватил зубами покрасневшую от этих мыслей мочку Димычева уха. (По спине — от затылка к копчику — тут же ломанулось целое стадо ледяных мурашек, каждая размером – примерно со слона.) А потом отпихнул Димыча от себя на безопасное для обоих расстояние. Впрочем, он мог сколько угодно тешить себя иллюзией безопасности, но Димыч-то знал, что условно-безопасным для них сейчас могло бы считаться только расстояние, при котором один находился бы на Северном полюсе, а другой — на Южном. И то не факт. Если льды хорошенько раскалить, они тают. — Потому что не в комнате же, где даже нет нормального засова, нам с тобой… осваивать науку страсти нежной. — Голос Родионова звучал почти спокойно. Но Димыч с восторгом ощутил тонкий оттенок этого «почти». — И не на сеновал какой-нибудь тебя волочить. Да и нет у нас в округе сеновалов — только мешки с картошкой. Димыч передернул плечами. — Нет уж. Хватит с меня картошки! — потом, припомнив собственные летние амурные похождения, осторожно полюбопытствовал: — А баня? Говорят, в протопленной накануне бане — самое оно. Не жарко и не холодно. Комфортно. — Говорят или личный опыт? — насмешливо уточнил Родионов, доставая из кармана ватника мятый «Казбек». В Москве он курил что-то приличное и даже стильное (однажды Димычу померещилась у него в руках буржуйская пачка «Мальборо»), а в колхозе — вот такую гадость. Исполнял вековую мечту русской интеллигенции — сливался в духовном экстазе с народом? — Не думаешь же ты, что я попал к тебе целочкой? Шутка получилась так себе — пошлая и плоская, но тут уж какой разговор — такие и шутки. — Не сомневаюсь, — ухмыльнулся в ответ Родионов, — что ты уже познал жизнь во всем ее разнообразии. Только давай лучше подождем до города, ладно? С трудом представляю, как прихожу к местным с просьбой предоставить мне баньку для интимных утех со студентом. — Да, это была бы сенсация. — И заодно — статья. Оба замолчали. Та самая статья – не к ночи будь помянута! – могла охладить любой, самый страстный, пыл ничуть не хуже какого-нибудь айсберга с Северного полюса. Или даже с Южного. Есть же там айсберги? Первым нарушил нехорошую тишину Родионов. А что? Он старше и мудрее – ему и слово. — Дим, ты уверен, что хочешь… этого? У тебя впереди целая жизнь. Димыч хрюкнул. Ну, чего-то в этом роде он и ожидал. — Отговаривать будешь? Вовремя. — Лучше поздно… — отброшенный в сторону окурок прочертил в воздухе короткий огненный след. Красиво. – На тебя вон девушки гроздьями вешаются. Лина глаз не сводит. Тут, конечно, впору было зловеще, по-мефистофелевски, расхохотаться, но Димыч порыв сдержал. Что бы там ни воображал Родионов (Женя), Дмитрий Степанович Горский — взрослый, серьезный мужчина, а не трепетный вьюнош, которого надо оберегать и защищать от необдуманных поступков. — Евгений Александрович! Ну нельзя же так… мимо! Линка с первого курса по тебе сохнет. Все уши мне прожужжала, чтобы я тебя с ней свел. — Припомнились давнишние Линкины откровения: — «Тебе он нужен для работы, а мне – для личного счастья!» В пальцах Родионова, будто у фокусника, буквально из ниоткуда, появилась еще одна папироса. (А как же капля никотина, которая убивает лошадь?) Вспыхнула спичка, освещая глубокую линию жизни на большой, не слишком чистой ладони. Димыч с трудом подавил в себе иррациональное желание ткнуться в эту ладонь лицом. Поцелуев, как ни крути, было отчаянно мало. Хотелось… Хотелось не просто разрядки, а… — думай, филолог, думай, подбирай слова, даже если не собираешься произносить их вслух! – слияния. Чтобы кожа к коже, переплетение рук и ног. И никуда не торопиться, ни от кого не прятаться. Простое, в общем-то, желание. — Дим, ты точно знаешь? — Про Линку-то? – Димыч пожал плечами. «Вот я идиот! Сам же себе могилу рою! А что если Родионов теперь на Линочку нашу, красавицу и общественницу, внимание свое благосклонное переключит? Может, ему в этом плане не только мужики, но и девушки… нравятся? А Линка… ну… такая. Ничего себе». – Да в чем нынче можно быть уверенным? Вокруг нее, знаешь, сколько поклонников хороводы водят? А серьезно ли у них, я не проверял. — Ревнуешь? – проницательно заметил Родионов. — Вот еще! — Не ревнуй. Я ни о ком, кроме тебя, уже год как даже думать не могу – так меня переклинило. Напасть ты моя и погибель, Димочка. Вот тут Димыч окончательно и пропал. Оказывается, даже у самых простых вещей на свете имеются свои степени: по щиколотку пропал, по колено; по пояс – почти безнадежно; по подбородок – не захлебнуться бы… Или как сейчас – по самую маковку. С головой. Ни охнуть, ни вздохнуть. Насмерть. Димыч даже испугаться не успел. А губы Родионова, с горьким привкусом отвратительнейшего курева, уже накрывали его приоткрытый в беззвучном крике то ли отчаяния, то ли восторга рот.

* * *

— Всем спасибо! Увидимся первого числа на занятиях. Гадский Родионов! И ни слова, ни взгляда – персонально для Димыча. «Напасть и погибель»? Хренушки! Поматросил — да и бросил. К тому же и поматросил как-то… не до конца. Обидно! И что теперь прикажете делать? Письма писать – в стихах? Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать? В общагу Димыч заявился злой как черт. Рыкнул на весело галдящих соседей по комнате (ну просто дети малые!) и пошел выбивать у комендантши жилплощадь поуединеннее. И выбил. Шикарную светлую комнату – на двоих. Даром, что этакая роскошь у них в институте полагалась только старшекурсникам или комсомольским вожакам. В сокомнатники ему достался как раз пятикурсник — высокий, улыбчивый парень-таджик аж из самого Душанбе. Острые скулы, внимательные темные глаза. Димыч подумал, что если бы не Родионов… — Меня зовут Махрам. Можно Миша. Рука у него тоже оказалась под стать — твердая, крепкая. — Нет уж. Чего хорошее имя-то коверкать. Я запомню, как надо. — Идет! — Говорил новый сосед правильно, с едва уловимым, каким-то очень «азиатским» на слух, акцентом, теплым, словно желтая августовская дыня. — А ты? — Дима. Но лучше — Димыч. Мне так нравится больше. — Я запомню, — «отзеркалил» его реплику Махрам. — Давай чаю выпьем — за знакомство? У меня и пиалы есть — с собой привез. Димычу, пожалуй, впервые с того момента, как он вышел из детско-школьного возраста, предлагали выпить «за знакомство» чаю. Водка — было, пиво — сколько угодно, винишко там, портвешок «Три топора». Но не чай. Разумеется, он согласился. Пиалы оказались толстыми, керамическими, со сложными национальными узорами, сахар в чай класть не полагалось, крепости он был такой, что сводило челюсть, а наливался совсем по чуть-чуть — на два пальца — «с уважением». — У нас так принято, — развел руками сосед, когда Димыч с деланым простодушьем полюбопытствовал: не забыл ли тот случайно добавить в заварку кипяток? — Вот смотри: ты пришел ко мне в гости, я наливаю тебе чай и усаживаю поудобнее, чтобы вести неспешную беседу. Как у вас говорят? «Чай — не водка, много не выпьешь». Поэтому у нас считается: если человек неприятен, тебе противно его общество — налей чашку или ту же пиалу до краев. Дескать, выпивай побыстрей — и уходи. А тому, кто наоборот, желанный гость, хозяин наливает понемногу. Гость выпивает, хозяин наливает снова. С уважением. Чай в пиале всегда горячий и свежий, разговор идет неспешно, никто никуда не торопится — красота! Ты ведь сейчас, Димыч, никуда не торопишься? А Димыч и не торопился. С уважением так с уважением. Хороший обряд. Правильный. За чаем разговоры шли только так. Димыч про себя, что можно было постороннему человеку без особой цензуры выдать, рассказывал. Махрам — про себя. Про далекий Таджикистан, который Димычу представлялся не менее волшебным и загадочным, чем какая-нибудь Индия. Про солнечный город Душанбе. Про скрывающееся высоко в горах озеро Искандеркуль. — Какие там рассветы! Тебе туда надо приехать, Димыч! Там такие рассветы! Пришлось поклясться, что непременно приедет. Когда-нибудь. Смотреть рассветы. — Приезжай, не пожалеешь! У нас красиво. — А здесь ты на чем специализируешься? Махрам улыбнулся, снова подливая в Димычеву пиалу из большого, пузатого, тоже керамического, в узорах, чайника. — Кафедра современного русского языка. Димыч не на шутку изумился. — Почему именно русского? — Учителем стану. Русский буду преподавать. У нас учитель — уважаемый человек. Это было понятно. Но все же… — А почему именно в Москву? Тут… конкурс ого-го! Улыбка на лице Махрама стала какой-то беспомощной, почти детской. — Москва красивая. И девушки… Дальше Димыч не полез, и без того ощущая себя натуральным слоном в посудной лавке. Тоже, знатный душевед выискался! На себя посмотри! У Махрама хоть девушки. А у тебя? Правда, в основном он был согласен: Москва красивая. Димыч уже который год не мог избыть комплекс провинциала, впервые попавшего в столицу нашей Родины: все свое свободное время тратил на походы по музеям и театрам, а еще — просто на шатания по улицам. Тверская, Калининский, Арбат… Кутузовский. Именно на Кутузовском проспекте — между Бородинской панорамой и Триумфальной аркой — обитал Родионов. Обозначился сей знаменательный факт в первый же день послеколхозной учебы. — Здравствуйте, Дмитрий! Вы-то мне и нужны! «А уж ты-то мне как нужен!» Родионов почти уронил его, когда в своей неповторимой манере несся по факультетскому коридору: яркий, деловой и до ужаса целеустремленный. Хорошо, что затормозил вовремя, не то быть бы Димычу размазанным по щербатому филфаковскому паркету. Просто человек-бульдозер какой-то! От воспоминаний о том, как этот «бульдозер» жарко впечатывал его в самые разнообразные вертикальные поверхности, а потом атаковал совершенно незабываемыми поцелуями, совершенно несвоевременно потянуло в паху. — Я весь внимание, Евгений Александрович! — Мне тут по блату новый сборник Самойлова подкинули на почитать. «Волна и камень». Совсем недавно вышел — практически, только что из типографии. Вам это интересно, Дмитрий? Димыч едва не расхохотался. Вот же, Версаль! — Мне это интересно, Евгений Александрович. — Тогда вы сейчас ко мне на кафедру загляните — я вам книжку отдам. До… м-м-м… воскресенья? Почитаете, подумаете. Может, выпишете себе что-то — для работы. А в воскресенье мне домой завезете. Чтобы я в понедельник мог уже вернуть. Завезете ведь? Я на Кутузовском живу, недалеко от метро. Если вас не затруднит. — Не затруднит. Буду премного благодарен. Димыч огромным усилием воли удержал на лице маску спокойствия. Казалось, какой-то не слишком умный доктор вколол ему прямо в вену сто мильонов крохотных пузырьков чистейшего счастья. При таком раскладе главное — не взлететь. Это ведь оно, свидание? Свидание, да? У Родионова на квартире? Без ненужных свидетелей и с правильной кроватью? — Приятно, что я не нарушаю каких-нибудь важных планов. Родионов издевался! Издевался, гад! Словно для него все Димычевы страдания и радости были просто так, хаханьки, сплошное веселье! «Ну я тебе еще покажу!..» — Нет, никаких… планов. А… во сколько? — Часам к пяти. Вам удобно? Димыч заверил, что удобно. Пять — это замечательно. Куча времени до возвращения в общагу. И метро вовсю ходит. Книга была небольшой, в бумажных корочках, рыже-черная. Димыч от названия ожидал чего-то в других тонах, но легкое разочарование зацепило его совсем чуть-чуть, краем, потому что между страниц обнаружился листочек с адресом — перьевой ручкой на клочке бумаги в клеточку, уверенным, типично «родионовским» острым почерком: «Улица 1812 года, 3 — 121. Заходить в арку. Этаж восьмой, лифт». Лифт! Мерси за заботу! Да Димычу в его нынешнем состоянии этот восьмой этаж — тьфу, и растереть! На крыльях, чтоб ее, любви! На странице книги, заложенной бумажкой с адресом, глаза выхватили строки: …Нет! Отнюдь не забвенье, А прозрение в даль. И другое волненье, И другая печаль. И другое сверканье, И сиянье без дна… До свидания, камень! И да будет волна! Вообще-то, Димыч был не сторонником любимейшего филфаковского развлечения — гадания на книгах. Открываешь любую — и тыкаешь пальцем в первую же подвернувшуюся фразу. Или же просто загадываешь строку — сверху или снизу. Довольно часто даже выпадало нечто, имевшее смысл. Многозначительное. Но тут… Как никогда отчетливо Димыч понял, что стоит на пороге перемен. Решительных, роковых, бесповоротных. Наверное, для этого и нужны стихи — чтобы сказать за тебя то, что сам ты сформулировать не в состоянии. (Или же боишься?) Жизнь неслась, накрывала, опрокидывала, будто огромная океанская волна. Да и сам Димыч ощущал себя такой же волной. Вот именно: волной, а не камнем.

* * *

Москву качало в своих теплых ладонях бабье лето. Настоящее, слегка за двадцать, солнечное и ласковое. Димыч вообще перестал ездить на транспорте, предпочитая ходить пешком. Ловил, улыбаясь, губами последние нежаркие лучи, приплясывал под листопадом, ощущая на себе настороженные взгляды случайных прохожих. Действительно, и чего расплясался? А улыбка эта дурацкая — зачем? Слегка побледневшее под пасмурным, дождливым сентябрем лицо снова покрылось золотистым «персиковым» загаром. Линка как-то даже заметила, что и веснушки, откуда ни возьмись, на носу и щеках повылезали. Заметила с одобрением. Похоже, ей нравились мужчины с веснушками. И с бородами. (Но об этом Димыч предпочитал не думать. Зачем портить себе настроение?) Поэтому, когда в субботу утром во время сумасшедших сборов в институт (проспали дружно оба, несмотря на истошно верещавший будильник) Махрам, смущаясь и даже слегка заикаясь, попросил: — Ты не мог бы сегодня вечером… м-м-м… погулять подольше, в кино сходить? У меня… м-м-м… вроде как свидание. С девушкой… — Димыч только пожал плечами: почему бы и нет? С девушкой все же. Не с мужиком. Погулять так погулять. Он долго размышлял, куда бы сходить, перебирал музеи, парки и кинотеатры, но отчего-то после занятий с изумлением обнаружил себя сначала — в метро, а затем — на станции «Кутузовская». В субботу, а не в воскресенье, как было велено. Книга, ради которой, согласно официальной версии, все это и затевалось, осталась лежать в общаге. «Я только посмотреть. Только разведать. Нужно же мне знать, где именно эта улица двенадцатого года? А то завтра с перепугу заплутаю, запутаюсь, промахнусь мимо арки. Разведка — великое дело! Кто сказал «удачный экспромт — это тщательно подготовленный экспромт»?» Прямой будто стрела, широкий и праздничный, увенчанный торжественной, монументальной Триумфальной аркой Кутузовский проспект встретил Димыча как родного. Словно и впрямь говорил: «Все мое — твое. Не заблудишься, не потеряешься. Найдешь то, что ищешь». Засмотренный за сто тысяч раз и потому слегка потерявший приличный вид листочек с адресом лежал в нагрудном кармане самой лучшей, парадно-выходной белой нейлоновой рубашки и, казалось, прожигал его насквозь: через легкую ткань и кожу — до самого сердца. Сердце тоже горело и слегка дымилось. «Я только посмотреть. А все остальное — завтра. Ведь завтра же?» — Восемьсот двенадцатого, три? Так это вам туда! — махнула рукой молодая улыбчивая женщина с яркой голубой коляской. Почему-то Димычу мерещилось, что нынче все ему улыбаются — такой уж день. Сначала хотелось привычно рвануть по верхам, минуя подземный переход, но вид решительно настроенного постового, топтавшегося аккурат возле Арки, заставил изменить маршрут. Вряд ли суровый страж закона стал бы приветливо улыбаться нарушителю правил дорожного движения. Мысленно подхихикивая над собственной, столь удачно проснувшейся, сознательностью, Димыч нырнул в черную пасть перехода. В голове, задиристо и бесшабашно, крутились строки песенки, которую ему довелось несколько раз услышать в колхозе. Исполнял ее под гитару, томно взмахивая ресницами в сторону завороженных слушательниц, парень с истфака, похожий на американского певца Дина Рида, демонстративно выстиравшего в знак протеста перед консульством США американский флаг. К Дину Риду Димыч испытывал уважение, а парень с истфака его наоборот раздражал, но песня в мозгу застряла намертво. Клены выкрасили город Колдовским каким-то цветом - Это скоро, это скоро Бабье лето, бабье лето… Шаги звонко прощелкали под ведущей во двор аркой. Внутренний голос, холодный и трезвый, резко сказал: «Теперь развернулся — и домой. Хватит!» Димыч беспечно послал его нахер. Только вот ругает мама, Что меня ночами нету, Что я слишком часто пьяный Бабьим летом, бабьим летом… Можно было бы, конечно, вежливо позвонить. Вон, автоматы на каждом углу, и две копейки в брючном кармане завсегда найдутся, а номер Жениного телефона он за прошедший год наизусть выучил. Родионов, как в Димычевы научные руководители подался, так и сказал: «Звоните, Дмитрий, если вопросы возникнут». Тот и звонил, не стеснялся. А нынче почему-то решил: «Нет. Пойду так. Не прогонит же он меня, в самом деле?» Да и прогонит — Димыч ведь не гордый, вернется завтра. В назначенное время. Впрочем, что это он — все о плохом? Должно повезти. Обязано! Не зря же с прозрачно-синего неба, наплевав на календарь, золотым дождем льется лето! Димыч любил лето. Это была пора решений, свершений, открытий и любви. Летом с ним просто-напросто не могло случиться ничего плохого. Я кружу напропалую С самой ветреной из женщин. А я давно искал такую — И ни больше и ни меньше. Лифтом он не воспользовался. В другое время, пожалуй, с превеликим удовольствием (дома подобного точно не было: решетчатая шахта, двойные деревянные дверцы), но только не сейчас. Сейчас хотелось идти наверх медленно, не торопясь, считая ступени и тут же забывая цифры, волнуясь и предчувствуя. Димыч не очень представлял себе, как это бывает между мужчинами, но, в общем-то, банальная физиология оставляла не так уж и много простора воображению. Руки, губы… другое? Что именно Родионов захочет с ним сделать? И как это будет — вдруг оказаться в роли того, кто подчиняется, уступает чужому напору и страсти? Димыч не испытывал особых иллюзий насчет грядущего «распределения ролей», но всей душой надеялся, что Родионов (Женя!) точно знает, что именно надо в этой ситуации делать. Восьмой этаж внезапно наступил быстрее, чем ожидалось. Раз — и случился. («А уж на лифте-то, пожалуй, я бы и вовсе вылетел сквозь крышу — прямо в космос, как Гагарин!») Димыч на миг замер возле деревянной, покрашенной в коричневый цвет двери с номером «121», а потом решительно крутанул звонок. Тот был несовременный, «бабочкой» и дребезжал странно: надтреснуто и как-то… ехидно. Будто хотел сказать: «Хи-хи! Ну ты, Димыч, и вляпался!» Запоздало подумалось, что Родионов может жить не один. А, скажем, с родителями. Или с соседями. Почему бы и нет? Квартиры в старых домах огромные. Вряд ли такая роскошь принадлежит одному человеку. Про то, что Родионов может делить кров не с родителями, а с кем-то еще (с девушкой? с… мужчиной?) даже думать не хотелось. За дверью послышались шаги. — Кто? — не слишком вежливо поинтересовался голос Родионова. — Это… я, — почему-то внезапно покраснев, пролепетал Димыч. — Дима. — Черт! — отчетливо донеслось с той стороны двери. «Черт! — обреченно подумал Димыч. Сбегать было уже поздно. Хорошее настроение стремительно летело в тартарары, недавние крылья превращались в беспомощную осеннюю паутину. — Может, не откроет?» Не так уж и хорошо он, по всей видимости, знал Родионова. Тот открыл. И вид имел при этом странный, совсем непривычный: взлохмаченный и невероятно домашний. — Дмитрий, вы перепутали день? Мне казалось, мы договаривались на завтра. — Я просто шел мимо и подумал… — промямлил Димыч, чувствуя себя ужасно неуместным и даже жалким, но при этом совершенно не имея сил оторвать глаз от своего Родионова. Такого близкого, такого… родного. Не от Родионова — от Жени. Старая шерстяная терракотовая кофта (кофта, а не свитер!) с оторванной пуговицей, выглядывающая из-под нее белая майка, коричневые брюки весьма поношенного вида, клетчатые тапочки без задников… Сейчас он был похож вовсе не на Хемингуэя, а на одного из странных, малость недотепистых гениев, которых так любят изображать авторы фантастических романов и фильмов. Просто старший брат всем известного Шурика. Может, у него там, где-нибудь в недрах квартиры, и машина времени заныкана? Может, и заныкана. — Простите, но на сегодня у меня другие планы, — Родионов повернул голову, словно прислушиваясь к чему-то у себя за спиной, и Димыч увидел. Вот же!.. Он, разумеется, не был таким уж великим специалистом в области любви, но уж засос от обычного синяка отличить умел. В конце концов, случались и у него страстные подружки. И то, что украшало родионовскую шею чуть-чуть пониже правого уха, совершенно точно было засосом. И еще довольно свежим. Интересно, как он собирался объяснять Димычу этакое украшение завтра? Или не собирался? Пришел мальчик — ушел мальчик. Кто этих мальчиков вообще считает? Сердце ухнуло вниз, куда-то прямо в решетчатую, совсем ненадежную шахту лифта, через первый этаж — в подвал, и еще ниже — к центру земли. В ослепительно сияющую огненную лаву. Родионов перехватил взгляд Димыча и потер шею рукой. Машинально. Вот такие простые вроде бы жесты и выдают вас с головой, господа иностранные шпионы! Губы словно сами собой шевельнулись, изобразив вежливую улыбку. (Сегодня ведь все улыбаются, да?) — Хорошо, как скажете, Евгений Александрович. Только можно, я пройду в туалет? Мочевой пузырь скоро лопнет. Не рассчитал. На улице — жара. Слишком много газировки из автоматов. По три копейки. Люблю с сиропом. А вы? Кто бы там ни сидел у Родионова в квартире, он просто обязан был уловить этакую нарочитую фамильярность в разговоре. Родионов вздохнул. Снова потер шею. Знает, знает кошка, чье мясо съела! — К сожалению, это невозможно. Придется потерпеть до дома. — До дома — обоссусь, — нагло проинформировал Димыч. Ни разу за всю историю их знакомства он не позволял себе с Родионовым подобного тона. Ни когда тот был доцентом и научруком, ни когда стал просто Женей. Но, с другой стороны, Димыч и в самом жутком своем кошмаре не мог представить, что однажды придет домой к любовнику, чтобы отдаться со всеми вытекающими последствиями, а его не пустят даже на порог. — Мы же не хотим, чтобы меня задержали дружинники за поведение, порочащее честь советского комсомольца? То-то скандалище будет в институте! «Студент-филолог обоссал Бородинскую панораму!» Или Триумфальную арку? Чего далеко ходить? Хотя нет, там стражи порядка перебежчиков ловят… Он мог так стоять и болтать вечно. Ну… До последнего поезда метро — совершенно точно. Даже рискуя не успеть к закрытию общаги. Наверное, это понял и Родионов. Во всяком случае на его лице нарисовалась гримаса брезгливой усталости. Да, современная молодежь такая — кого хочешь доведет! Ни стыда, ни такта. — Проходи. Уборная — в конце коридора. Обувь можешь не снимать. Димыч и не собирался. При ближайшем рассмотрении квартира Родионова впечатляла. Коридор длинный, хоть на велосипеде катайся. Потолки — метра четыре. Двери во все три комнаты закрыты плотно, ничего не разглядишь. Зато в кухне (даже из коридора видать) — небывалая роскошь! — мусоропровод. В туалете на двери изнутри — официальная такая табличка «Директор». Отличное у кого-то чувство юмора! Зашибись. — Ну, теперь твоя душенька довольна? — А руки помыть? — изобразил оскорбленную невинность Димыч. Действительно, что за жуткое пренебрежение санитарными нормами — не мыть после туалета руки! Вы знаете, многоуважаемый товарищ, за что именно я сей момент этими самыми руками держался? В ванной стало окончательно ясно: Родионов живет один. Никаких родственников, никаких соседей. Одна зубная щетка в граненом стакане, одно полотенце на металлической вешалке. Вернее — два: одно небольшое, для рук, другое побольше — банное. Тщательно намыливая пальцы пахнущим ядовитой земляникой мылом, Димыч задумчиво поглядел на себя в зеркало: ну и чего ты добился этой клоунадой? Какую истину постиг твой возмущенный и оттого кипящий разум? Родионов маячил в коридоре статуей пушкинского Командора. Каменный гость. Хотя гостем здесь был, безусловно, Димыч. И ни хрена ведь не каменным, что характерно! Ни хренулечки! Что бы еще придумать? — Чаю не нальешь? Мой организм избавился от лишней жидкости и снова хочет пить. На улице — жара. Я говорил? На родионовских скулах заходили желваки. — А не пошли бы вы, Дмитрий? «О! Мы снова на «вы»?» — Прекрати мучить мальчика, Женя. Это не в твоем стиле. Одна из выходящих в коридор дверей, большая, двустворчатая, раскрылась, демонстрируя жадному взору Димыча упавшую с дивана разноцветную подушку, валяющийся на полу скомканный плед и распахнутый в сияющее лето балкон. И мужчину, чья фигура, темная на фоне яркого солнечного света, мешала любоваться интерьером. Если бы это был молоденький мальчик, вроде самого Димыча, тонкий и звонкий, Димыч, наверное, тут же бы и умер. На месте. Или убил к чертям обоих: и мальчика, и Родионова. Но перед ним стоял вполне себе взрослый мужик, может, слегка помоложе Жени, но не слишком. Димыч в нюансах «вокруг сорока» не особо разбирался. Красивый, холеный, в одних светлых брюках и босиком. В таком виде обычно вылезают из постели. Или с чужого дивана. Сухое, в меру мускулистое тело соблазнительно золотилось совсем нездешним, заграничным загаром. Голубая рубашка небрежно болталась на сгибе левой руки. Взгляд… Вот об взгляд этот Димыч и споткнулся — словно лошадь на всем скаку — снисходительный и высокомерный одновременно. Родионов издал сдавленный стон и как-то по-театральному закатил глаза. Димычу даже на миг стало его жалко. Переживает человек, мучается! А все почему? Потому что в некой квартире образовался очевидный переизбыток любовников — настоящих и будущих — на квадратный метр жилой площади. Интересно, что от подобных мыслей жалость моментально пропала — будто ее и не было. Кто-то явно сам был кузнецом своего счастья. — Артур. Мужик, нимало не смущаясь, протянул Димычу руку, и тот ее с тайным, извращенным удовольствием от души тряхнул. Рукопожатие вышло крепким и даже несколько болезненно-жестким, словно Артур испытывал Димыча: на что ты годен, мальчик, кроме как изображать тут Малый театр пополам с Большим? Димыч заставил себя продемонстрировать в ответ самый дружелюбный акулий оскал. — Дмитрий. Можно просто Дима. — Приятно познакомиться… Дима. Вот и голос у этого Артура был… зашибись. Если бы Димыч уже не ощущал себя и без того по самые… уши в Родионове, пошел бы за этим лощеным Артуром на край света — пусть бы только трепался, не умолкая. Но, как говорят галантные французы: миль пардон, драгоценный камрад, у нас тут иные интересы. — Жень, я в душ. А ты напои мальчика чаем, раз ему так хочется. Даже дверь, ведущая в ванную, закрылась за ним почти беззвучно — изящно и элегантно. Сразу же внутри зашумела вода. Родионов так и продолжал стоять, опираясь лопатками о стену, надежно упрятав кулаки в отвислые карманы своей кофты. Наверное, боялся все-таки прибить одного не в меру наглого студента. И, если честно, был абсолютно прав в своих тайных желаниях. Студент попался наглый, факт. С легким сочувствием подумалось: «А ведь как славно все у нас складывалось: в субботу — Артурчик, в воскресенье — Димочка. Может, и на другие дни варианты имеются. Или на самом деле здесь союз серьезный и долгоиграющий?» Хотелось как следует побиться лбом об стену. Или радостно шагнуть вниз с балкона. Восьмой этаж — штука надежная, высоко падать. — Чай будешь или уже не актуально? – тусклым, словно бы и не своим голосом поинтересовался Родионов. — Буду. Почему бы и нет? Жизненный опыт научил Димыча: не знаешь, как заполнить неловкую паузу — пей чай. От нервов в горле пересохло, точно каким-то образом исхитрился наглотаться песка пустыни Сахары, а в мозгу после отчаянного «показательного выступления» образовалась звенящая пустота. Так что идея с чаем пришлась кстати. Да и чем не повод еще чуток задержаться? — А чай у меня, оказывается, закончился, — пробормотал Родионов, для чего-то сначала старательно разглядывавший пустоту внутри заварочного чайника, а затем судорожно, со звоном перемещавший посуду на полках старинного буфета. — Ну тогда хоть водички налей, — вздохнул Димыч. Видно, если уж день пошел наперекосяк… У воды из-под крана, любезно преподнесенной ему в очередном граненом стакане, имелось одно несомненное достоинство — она была ледяной. Даже зубы заломило. А может, их заломило и не от холода вовсе, а от необходимости все-таки сказать то, что произносить отчаянно не хотелось. Поставить все точки над «i». Конечно, Димыч и сам был неправ, вторгаясь без приглашения в чужую личную жизнь, но… Он почему-то считал, что эта конкретная личная жизнь ему с некоторых пор не совсем чужая. Разве не так? Да, он оказался наивным влюбленным дурачком, ничего не понимающим во взрослых мотивах и поступках, но ключевое слово ведь здесь именно «влюбленным», правда? Вода в стакане уже заканчивалась, а слова все не подбирались — хоть убей. Родионов тоже дела не облегчал: стоял, прислонившись к широкому пустому подоконнику, и с меланхоличным видом курил что-то из яркой пачки. Похоже, «Казбек» закончился вместе с колхозом. Пришлось справляться своими силами. Хотя сил-то этих было у Димыча нынче — с гулькин нос. — Почему, Жень? Ты же сам позвал. Ну… не сегодня, так завтра. Мог бы и сегодня позвать. Я разве отказывался? На последнем слове голос сорвался и некрасиво дал петуха. Не Большой театр, ёлки, а какая-то пошлая студенческая самодеятельность! — Ты не поверишь, — тяжело вздохнул Родионов, отлипая от подоконника и перемещаясь на табурет, стоящий напротив Димыча с другой стороны большого круглого стола. — Грёбаная случайность. — Вот это, у тебя на шее — случайность? — сверкнул глазами внезапно разозлившийся Димыч. Ну, конечно! «Упал, очнулся — гипс!» То есть засос. — «Не виноватая я, он сам пришел!»? И чертов халат – непременно с перламутровыми пуговицами! Хотя о чем это я? Без халата вполне можно обойтись. — Артур… — Родионов, не докурив сигарету до фильтра, с остервенением «задавил» ее в пепельнице. Пепельница у него была красивая, ярко-синяя, из так называемого «чешского» стекла. Может, и впрямь из чешского. Димыч о Чехии имел довольно смутное представление. — Он мой друг. Старый. — Да уж, немолодой. И не только друг, да? — Не только. Когда-то я думал, что у нас все всерьез и надолго. Потом… уже не думал. Не срослось, понимаешь? Димыч кивнул. Он понимал. Тут и в обычных-то отношениях не всегда… срастается. — А сегодня что? Встретились, решили тряхнуть стариной? Прощальный перепих накануне новых свершений? Родионову хватило совести смутиться. — Дим, все не так. — А как? – внутри что-то натянулось – почти до боли, а потом с жалобным звоном лопнуло. Разом навалилась усталость. Сейчас этот Артур выйдет из душа – безумно красивый, взрослый, уверенный в себе. Пахнущий земляничным мылом и свежестью. Ясно же, в чью пользу при подобном раскладе будет выбор. Старый друг – лучше новых двух. Народная, черт бы ее драл, мудрость! – Знаешь, пойду я, пожалуй. Мне надо… подумать. Если бы Родионов сделал хоть малейшее поползновение задержать, остановить… Но он только молча поплелся за Димычем к входной двери. Вода в ванной прекратила шуметь, и на квартиру обрушилась тишина. Только с улицы временами долетали детские голоса, звуки удара мяча об асфальт да шуршание автомобильных шин. В коридоре Родионов словно очнулся. — Ты вернешься? Завтра? Когда-нибудь? Дверь ванной открылась — снова почти бесшумно, и Димыч зябко передернул плечами. Ну конечно! — Извините, Евгений Александрович! Я и книжку сегодня не прихватил, дурак такой. В понедельник на кафедру занесу, ладно? Простите, что нарушил планы… И спасибо… за чай. Ступенек, ведущих вниз, внезапно оказалось много. Пожалуй, в несколько раз больше, чем тех, что совсем недавно возносили его наверх, на проклятый восьмой этаж. «Надо было воспользоваться лифтом…» На улице по-прежнему буйствовало бабье лето. Наверное, всегда так: что бабам – лето, то мужикам – смерть. Или это просто у Димыча внутри засел какой-то невероятный арктический холод. С чего бы вдруг? Кутузовский проспект ложился под ноги, весело уводил прочь, золотился благородным песчано-желтым камнем домов, к вечеру отчетливо отливающим розовым. Димыч уже почти долетел до метро и, кажется, собирался лететь дальше — дальше-дальше-дальше, пока не упрется в массивное серое здание Ленинской библиотеки, когда что-то неясное, но сильное полыхнуло в груди и заставило притормозить. «Не, ну какого хрена? Какого, спрашивается, хрена?! Это он должен был уйти! Он — а не я! Потому что…» Почему? Точного ответа у Димыча не было, зато имелась железная уверенность: все права — его. Прописанные острым, летящим почерком на клочке бумаги. (Разве имеет значение, какой именно нынче на дворе день недели, если тебя по-настоящему ждут?) Выдохнутые прямо в рот в комнате, пахнущей тяжелым мужским потом и заношенными портянками: «Ты мне всю душу вымотал!» Стало быть, у вас, товарищ Родионов, все-таки имеется душа? Димыч резко развернулся, точно во время торжественного прохода по замерзшему армейскому плацу в праздник Великой революции, и, решительно чеканя шаг, двинулся обратно в сторону Триумфальной арки. Пускай Родионов выберет. И пускай непременно выберет сегодня: кто именно ему нужен. На этот раз он воспользовался лифтом. И ничего, остался жив. Звонок брякнул коротко и зло. Дверь открылась мгновенно — распахнулась, точно там, в квартире, кого-то очень ждали. Кого? — Что-то забыл? — поинтересовался, стараясь казаться равнодушным, Родионов. Получалось у него плохо. Димыч не смог бы, пожалуй, четко назвать приметы этого «плохо», но всей шкурой ощущал: хрен там, а не спокойствие. Да и жилка у Родионова на виске билась как сумасшедшая. И глаза какие-то… собачьи. Хотелось сказать честно: «Себя. Я забыл себя. Где-то здесь. Ты случайно не находил?» Но это прозвучало бы слишком литературно. И он просто спросил: — Ты один? А то знаешь, я тут подумал…