Семнадцать мгновений лета

* * *

— Слушай, Димыч, ты уверен, что тебе точно надо ехать? Что без тебя — никак? Диплом сам себя не напишет. Тут тебе вся Ленинка в помощь, а там? Зима в этом году подзадержалась, весна пришла поздно, и под ногами чуть слышно похрустывала сухая, еще не успевшая смениться нежной зеленью трава. В Измайловском парке, который Димыч с Родионовым любили одинаковой нежной любовью, под деревьями еще кое-где виднелись островки темного, нерастаявшего снега, а на дорожках красовались здоровенные лужи, миновать которые можно было только по газонам, несмотря на изобилие грозных надписей «По газонам не ходить!». К маю, конечно, зацветут яблони, но на майские Димыч уже планировал оказаться дома. Дома… Иногда он и сам не мог понять: где теперь его дом? — Там, знаешь ли, тоже не медвежий угол. Библиотеки имеются. Масштабом, конечно, попроще, но уж пробьемся как-нибудь. — И ты обещал мне помочь с докторской. Ведь обещал же? А тут ведь месяц, кабы не больше. — Линку в помощники возьми. Зря ты ее в аспирантуру проталкивать собрался? Хотя сам знаешь, ученый из нее… Родионов засопел, словно большой обиженный пес. — Ты же меня и просил ее к себе взять. Чтобы потом на кафедре оставить. А то услали бы твою подругу по распределению в какую-нибудь Тмутаракань. А на кафедру нынче можно только перспективным, все же Москва — не хухры-мухры. Вот и придется из нее светило отечественной науки лепить… Димыч вздохнул. Линкину истерику по поводу необходимости после окончания закрепиться в Москве он, наверное, и на смертном одре вспоминать будет. «Тебе хорошо! Тебя Родионов прикроет, на кафедру пристроит! Он же у тебя с руки ест! Ты же наш местный чудо-мальчик, единственная надежда отечественной филологии! Вы же практически одной крови, как в «Маугли». Одни книжки читаете, на научные конференции вместе ездите. Ученик и наследник! А я? Хорошо еще если в школу куда-нибудь в Тверь устроюсь. А если в деревню? Сельская учительница романтично выглядит только в кино! Или на севера? На стройку века? «Весну на Заречной улице» помнишь? Бр-р!» Так и вышло, что на четвертом курсе Родионов взял Линку к себе на курсовую. Два года мучил с ней Юрия Левитанского. После Твардовского Левитанский шел со скрипом. Иногда Димычу казалось, что подруга вообще поэзию не чувствует и не понимает, но… С прозой Родионову возиться хотелось еще того меньше. Понятно, что виноват во всем был исключительно Димыч. А кто же еще? Только… Того, о чем его нынче просил Родионов, он сделать все равно никак не мог. — Слушай, я тебе, конечно, за Линку премного благодарен, но… Пусть пашет теперь, что ли. Уж черновик на машинке настучать с минимальным количеством ошибок она вполне в силах. Разве что маникюр свой драгоценный изгваздать побоится. Сломанный ноготь — это же у нас трагедия вселенского масштаба! Но ты ее построй в шеренгу по три, как ты умеешь. А я… Я приеду, Жень. Через месяц-полтора. К защите точно буду. Ну ты чего, Жень? Отец — с переломом шейки бедра, мать — в предынфарктном состоянии на нервной почве. А выпишут его — по уши в гипсе и на костылях — что она станет с ним одна делать? — Так есть ведь какие-нибудь родственники? Братья-сестры? Племянники? Димыч! Да успокойся уже и подумай, в конце-то концов! Ага, успокойся! Хорошо говорить… некоторым, которые со стороны. А когда это твои собственные родители… Родионов — странный. Иногда казалось, что понимает Димыча «от и до», а иногда — ни тпру ни ну. Вот как с «Димычем». — Нет, ну какой из тебя Димыч? Димочка. Дима. Димка. Дмитрий, наконец! Но Димыч? «Димычем» его прозвал отец. — Хорошее имя! Будешь настоящий мужик! — Господи! Ребенку — три года! — возмущалась мама. — Какой еще мужик?! — Нормальный мужик! — не сдавался уже вошедший в раж родитель. С отцом такое частенько случалось: упрется рогом — и понеслась душа в рай! В чем-то они с Родионовым, выходит, даже были, как ни странно, похожи. — С серьезным отношением к жизни. А не твои эти бабские… фигли-мигли! «Димочка!», понимаешь! «Димасик!» Это уже потом ему, подростку, мама сей судьбоносный монолог изображала по-актерски, в лицах. (Отец ворчал: «Актриса погорелого театра!») А тогда он, разумеется, половины не понял, но запомнил главное: «Димыч» — имя для настоящего мужика. Такого, как папа. С возрастом, правда, пришло грустное осознание, что в их семье именно мама и есть пресловутый «настоящий мужик». И гвоздь в стену вбить, и соседа дядю Петю на помощь позвать, ежели кран сорвало. А папа… Папа, конечно, в совершенстве умел давать ценные руководящие указания. Но… Если бы кто спросил Димыча: с какого возраста тот себя помнит? — ответ вышел бы самый простой: с трех лет. «Димыч» — имя для настоящего мужика. Кто там из великих сказал: «Все мы родом из детства»? Кажется, французский писатель Экзюпери. — Дим, не уезжай. Да что же это в самом деле?! Бесконечный какой-то разговор. — Не могу. — Как я без тебя? Глаза у Родионова были сухие. И ладонь, отчаянно сжимавшая Димычеву левую руку. И голос, сухой и ломкий, словно лет на десять забытый между страницами Большой советской энциклопедии разлапистый кленовый лист. Родной, любимый голос терзал сердце, царапал нервы, осыпался на душу ржавой трухой. Остаться — это так просто, правда? Может, кому и просто… Димыч руку выдернул, ловко перепрыгнул очередную, подвернувшуюся под ноги, лужу, потянувшись, сдернул с ветки неизвестно каким чудом сохранившееся, скукожившееся от времени дикое яблоко. — Жень, ты уже совсем взрослый мальчик. Жил как-то до меня, выживешь и сейчас. Артура в гости позови. Он согреет и приголубит. Сигарет подкинет, а то вон… после «Мальборо», поди, «Родопи» — та еще дрянь? Родионов отозвался тускло, пристально изучая асфальт под ногами (ничего интересного, кстати, там не было): — Артур опять отбыл в Польшу. На неопределенное время. У него в Польше любовь. — Помню. Что-то он в этот раз на родину заглянул совсем уж ненадолго… — Дела. Работа. Сам знаешь, желающих на его место полно. Артур уехал два года назад. Какими-то правдами или неправдами выбил себе назначение в братское зарубежье. Работал в Гданьске, то ли в политических, то ли в торговых кругах, Димыч не вдавался. Уехал — и ладно. Тут можно было только от души пожелать человеку большого и светлого счастья с этим… как его?.. Войцехом. Но лучше бы ему не встречаться с Родионовым во время кратких набегов домой. И не спать с ним. А они спали. Димыч знал, нутром чуял. И не только нутром. Артур по-прежнему не стеснялся оставлять на бывшем (а вот бывшем ли?) любовнике свои откровенные метки. Не на шее, конечно, как тогда… давно, а… в местах более интимных. В паху, например. На незагорелой, но подтянутой, несмотря на возраст, родионовской заднице. Этого Димыч никак не понимал: вот на кой ляд, спрашивается, ставить засос на чьей-то заднице? Впрочем, он вообще был человеком довольно отсталым. Ему и концепция ностальгических перепихов посреди вполне серьезных отношений тоже казалась до сих пор слегка дикой. Сам он за эти годы так и не сподобился переспать ни с кем, кроме Женьки. Ни с мужиком, ни с барышней. Ни к чему было. Даже когда мотался по надобности очередной учебной практики или ездил на каникулы домой. А уж там, дома, вариантов имелось — пруд пруди. Мама обязательно собирала вокруг него какой-то совершенно невозможный цветник из дочерей своих подруг, коллег и знакомых. Школьные приятельницы и чьи-то изрядно выросшие и похорошевшие сестры то и дело возникали на горизонте. Хочешь романы крути, хочешь просто блядствуй. Можно и на серьезные отношения замахнуться. Только ему не хотелось. Ни романов, ни… всерьез. Считал, дурак, дни, прикидывал трусливо, нельзя ли билеты на более ранние числа поменять? Маялся как горький пьяница, на целый месяц запертый в лечебнице для алкозависимых. Скучал как последняя сволочь. А вот Родионов без Димыча не скучал. Вернее, порой он скучал и при Димыче. Вдруг начинал метаться, томиться, биться, точно большая рыбина, запутавшаяся в сетях. Рвался на какую-то свою, только ему известную волю. Будто кто-то его здесь держал. И ладно бы еще дело ограничивалось Артуром. Но были и другие. Димыч себя выдрессировал. Приучил принимать ситуацию как есть. Крепко вызубрил свой урок в тот их первый с Родионовым год. Знал, что однажды, в самом начале, едва не потерял все из-за собственного дурацкого юношеского максимализма, и определенно не желал снова искушать судьбу. Вот и терпел. Хочется Женьке свободы? Ну… пусть. Они ведь и вправду не давали друг другу никаких клятв. И это ничего, что Родионов не может иначе. В конце концов, Димыч — сам кузнец своего «счастья». Окружил любовника собой и не дает вздохнуть. А Родионов — волк. Ему нужна свобода. Или хотя бы ее иллюзия. Никто не виноват, что Димыч так основательно, даже грандиозно… влип. Иногда ему казалось: он насквозь пропитался Родионовым, смертельно болен им. Точно в каком-нибудь дурацком средневековом романе навроде «Тристана и Изольды», где нет ни войны, ни колхозов, ни ударного строительства коммунизма. А только любовь. Любовь. (Это мама всегда просила, приходя в библиотеку: «Дайте мне что-нибудь без войны и колхозов». Вот и дали. Получите, как говорится, и распишитесь.) Он совершенно ясно, словно это было прописано красивыми четкими словами в передовице газеты «Правда», знал: что бы там ни мотало, ни крутило Родионова, каких бы глупостей или даже гадостей тот ни совершал, Димыч его все равно будет любить. Такого, какой есть: с тайными знаками чужой страсти на теле, с очередным ярким блоком заграничных сигарет на холодильнике, с горькой, тщательно скрываемой виной на дне глаз и отчаянным выдохом «Ди-и-имочка!», когда подступает, захватывает, накрывает с головой. Потому что ни разу за три года Родионов не ошибся, ни разу не выстонал какого-нибудь чужого имени. Пусть. У каждого свои недостатки. Однажды, правда, во время горячих предварительных ласк буквально ткнувшись носом в очередную улику, Димыч все-таки не выдержал, прошипел глухо и зло: — Какого хера, Женя? Ну какого же хера? Чего тебе не хватает? Родионов тогда резко вывернулся из-под него, босиком поперся к окну, открыл форточку. Бросил через плечо: — Душно. Дышать нечем. Короче говоря, понимай как знаешь. На том и остановились. Димыч объяснение принял к сведению и больше под кожу не лез. Что уж тут поделаешь, если рядом с тобой периодически становится нечем дышать? — Димыч, не уезжай! — в устах Родионова пресловутое «Димыч» почему-то звучало по-подхалимски. — Ты там без меня непременно напишешь что-нибудь не то. А здесь мы вместе такой диплом забабахаем! — Я буду тебе звонить. Раз в неделю. У тебя — телефон, у меня — телефон. — Да ты, с твоей болтливостью, на межгороде целое состояние просадишь! «С твоей болтливостью» почему-то больно резануло где-то внутри. Можно подумать, они с Родионовым — не одного поля ягоды, братья-филологи, жадные до россыпи слов и выяснения деталей! Аллея кончилась. Пора было возвращаться. Вечером Димыча ждал поезд домой. Родионов на вокзал провожать не пришел. Он никогда не приходил — ни провожать, ни встречать. Зачем? Глупые сантименты!

* * *

Дома все оказалось плохо и даже еще хуже. Папа еле таскался по квартире, тяжело опираясь на два могучих деревянных костыля. Мама то и дело хваталась за сердце, чего раньше за ней ни при каких обстоятельствах не наблюдалось. Родионов на звонки реагировал странно: к телефону подходил через раз, слова цедил скупо, сам не позвонил ни разу, хотя Димыч родителей предупредил заранее: так, мол, и так, работаю над дипломом, может позвонить научрук. Не позвонил, гад. Димыч бы, возможно, и плюнул, обложив про себя ненормативной лексикой чей-то говенный характер и максимально сосредоточившись на текущих жизненных проблемах, но не получалось. Родионов был с ним всегда, точно болезнь — предынфарктное, мать его, состояние! Где-то в сердце. Неизменное и неизбежное, словно мягкий стук резиновых наконечников отцовских костылей по деревянному полу их небольшой квартиры. Поэзия Тарковского, по которой писался диплом, в этом настроении выглядела глумливой насмешкой над ним самим. Да и любая другая поэзия ощущалась совершенно не в масть. — Димочка, ты все работаешь и работаешь, тебе бы поспать. — На том свете, мамуля, отосплюсь, на том свете. Привычные дурацкие шуточки оседали горечью на губах. Это была родионовская присказка — про тот свет. Оказывается, сам и не заметив как, Димыч Родионовым пропитался насквозь, точно матрос — морем. Вот тебе и горечь! Горечь и соль. «Когда-нибудь мы с тобой обязательно поедем к морю. Ты был на море? Хочешь в Эстонию? Там есть город Пярну. Любимый, между прочим, город Давида. Я его там однажды видел — вместе по берегу гуляли. Поздоровался даже. А песок там не желтый — серый. Нигде больше не видел такого песка. Или ты на Черное хочешь? Можно в Коктебель. Там хорошо. Хочешь — Цветаеву цитируй, хочешь — Волошина. Или Мандельштама. Там рядом, прямо в скале, находится вход в Аид». Димыч точно знал, где находится вход в Аид: здесь, в его родной, с детства привычной квартире. Зачем куда-то ездить? А еще он точно знал: ни к какому морю они с Родионовым вдвоем никогда не выберутся — что-нибудь непременно пойдет не так. Как за три года ни разу не сподобились вместе покататься на лыжах. Не только на обещанных когда-то горных, но даже на обыкновенных, возле родионовской дачи. Все время что-нибудь да мешало: то слишком тепло, то слишком холодно, то работы много, то Женька неважно себя чувствует («Старость-то, Димочка, не радость!»). Димыч все понимал: очень уж основательно запал в душу тот их первый, серьезный, разговор на Кутузовском. Страх разоблачения, преследования и, возможно, даже ареста сидел у Родионова глубоко под шкурой и, несмотря на пылкие заверения в обратном, никуда не девался. Даже простая, ничем не усложненная дружба с собственным студентом в этаком ракурсе начинала, вероятно, казаться чем-то крамольным, слегка стыдным, достойным общественного порицания и осуждения. Дни, когда они вместе выбирались куда-нибудь (вон, как тогда — в Измайловский), следовало обводить в календаре красным и обязательно ежегодно отмечать, словно большие государственные праздники — нечто среднее между Новым годом и Первым мая. Когда судьба по следу шла за нами, Как сумасшедший с бритвою в руке. «Вот и все, что требуется знать о творчестве Арсения Тарковского», — почти спокойно подумал Димыч, в очередной раз пытаясь (безуспешно) вытряхнуть из уха длинные равнодушные гудки. Москва молчала. Наверное, Родионов таким образом заботился о Димычевых финансах, которые тот мог столь легкомысленно просадить на междугородние телефонные разговоры.

* * *

Вернуться через месяц не вышло. Пришлось дожидаться, пока отцу снимут гипс. Заживал проклятый перелом плохо. «Что вы хотите? — успокаивал возмущенно пыхтящего Димыча молодой веснушчатый хирург. — Возраст. Чем человек старше, тем сложнее все заживает. Полтора месяца при такой травме — совсем не предел. Иногда и по три гипс носят. И по пять. Снимут — и снова накладывают». — Ни пуха тебе ни пера на защите, Димочка! — сказала на прощание, улыбаясь сквозь слезы, мама. — Возвращайся уже насовсем. Женишься, внуков нам с отцом подаришь. Мы ведь тоже… не молодеем. Димыч мысленно взвыл. За полтора месяца нескончаемый рефрен про внуков успел достать буквально до печенок. Как и родионовское молчание. Правда, в поезде привычно отпустило. Казалось, воцарявшееся на душе спокойствие было напрямую связано с уменьшением расстояния до столицы нашей Родины. Словно бы нес его вперед не поезд, а самый мощный на свете пассажирский самолет — сверхзвуковой ТУ-144. Жаль, в родной город Димыча сверхзвуковые самолеты из Москвы не летали. С вокзала он, отстояв, как законопослушный гражданин, здоровенную очередь в единственный не сломанный телефон-автомат, позвонил Родионову. Родионов не только снял трубку почти мгновенно, но и звучал светло, гудел восторженно, будто шмель, добравшийся наконец до вожделенного цветка настурции. — Димка! Конечно, жду! Давай сразу ко мне. Димыч почувствовал совершенно небывалое облегчение. Ждал, сволочь! А стало быть, нет ничего плохого и не будет, одно лишь «радостным шагом с песней веселой». Входную дверь Родионов ринулся открывать с топотом, точно боевой индийский слон, и Димыч сразу же попал в его объятия. Был Женька и на ощупь, и на вкус, и даже на взгляд просто восхитителен: только что из душа, в одном полотенце на бедрах, с влажными волосами и бородой, которая во время поцелуя отчаянно щекотала щеки. Соскучившийся и жаркий. — В спальню! — Жень, да мне бы с дороги… — Я сказал: в спальню! — порой Родионов тоже умел рычать. И рычал отменно, не хуже какого-нибудь бенгальского тигра из передачи «В мире животных». Димыч и спорить не стал: от пропыленных кед избавился, не развязывая, разделся — как в армии — на «раз-два», в заранее расправленную постель нырнул рыбкой. Ох и ждал его хозяин ласковый, ох и ждал! Да и сам Димыч, если честно, кипел и плавился, разве что лавой раскаленной, точно проснувшийся вулкан, не плевался. К тому же, очевидно, до лавы тоже было уже рукой подать. Или не только рукой. Родионов под Димычевым напором прогибался, подавался, сдавался. Раз угодно господину завоевателю взять покоренный город — пусть берет. У Димыча от такого Родионова башку сносило напрочь. Ни одной мысли в ней не оставалось, кроме монотонного, бившего в ушах колоколом: «Мой! Мой!» Димычу не слишком часто доводилось быть сверху, и каждый раз для него становился драгоценным подарком — вымечтанным и долгожданным — из тех, что самым-самым хорошим детям оставляет под новогодней елкой добрый дедушка Мороз. Наверное, как-то так и ощущают себя великие герои и полководцы в минуты наивысшего триумфа — повелителями всего мира. — Ты красивый… — пробормотал после, блаженно жмурясь, Родионов. — Обыкновенный, — лениво отбивался Димыч. Что он, себя в зеркале, что ли, не видел? — Красивый! — переспорить Родионова, когда тот что-то для себя решил, еще не удавалось никому. Разве что декану факультета. И то довольно редко. Димыч вздохнул. Его словно окутывал теплый кокон покоя, в который иногда проникал восторженный щебет птиц где-то в листве, за раскрытым настежь окном. — Я хотел бы никогда от тебя не уходить. Жить себе и жить… В отпуск вместе ездить… К родителям — на праздники… — расслабленно шептал Димыч в слегка солоноватое от пота родионовское плечо. Во всем его теле, казалось, не осталось ни одной целой косточки — сплошное нежно подрагивающее от отступающего блаженства желе. — Никого не бояться, ничего не стыдиться. Кому мы мешаем? — Мы мешаем светлому будущему нашей великой страны, — отозвался Родионов, ероша волосы у него на затылке. — И ее грандиозным свершениям. Именно из-за таких, как мы, до сих пор не построили коммунизм и не победила мировая революция. — Знаешь, Женька, однажды тебя посадят. Не за мужеложество, а за длинный язык. — А я что? Я ничего, — фыркнул Родионов, устраиваясь поудобнее. — Делюсь своими диссидентскими настроениями только с проверенными товарищами. — Поди, и Солженицына по ночам тайно читаешь, да? — По ночам я не читаю… — многозначительно промурлыкал Родионов, щекотно проходясь губами и языком по Димычеву уху. — По ночам я совсем другим занимаюсь… Димыч понял, что взятки надо отдавать. Или как там всегда приговаривал папенька? «Мир. Труд. Май»? Да он и не был против. Соскучившийся молодой организм определенно собирался получить свое в любой из доступных позиций: сверху ли, снизу ли — без разницы. Главное — здесь и сейчас. В общагу он в тот день так и не добрался. Заночевал у Родионова. И великие мысли великого Солженицына в этот раз опять прошли мимо них.

* * *

В оставшееся до защиты время Родионов перетряхнул его диплом раза три — не по слову, по буквочке. — Твоя работа должна быть идеальна. Чтобы даже эта старая сука Голиков все до конца уяснил и одобрил. Чтобы ни у одной мрази после не возник вопрос: почему именно тебя оставили на кафедре и направили в аспирантуру. Понимаешь? Чтобы сразу было ясно: это не просто набор бумажек, а однозначный задел на будущую кандидатскую. Ты достоин, потому что у тебя мозги правильным образом устроены. А не потому что ты с научным руководителем… чаи гоняешь. Димыч и не спорил: молча кивал, соглашался с замечаниями и переделывал. От бесконечных часов за родионовской зверской пишущей машинкой болели кисти рук, точно у древнего старца с артритом, а на кончиках пальцев образовались мозоли. — На жопе скоро тоже образуются, — тихонько ворчал себе под нос Димыч. — Целыми днями сижу сиднем. — С твоей жопой мы уж как-нибудь разберемся! — ухмылялся в бороду Родионов. — Массаж там, внутренний и внешний… Против массажа — хоть внутреннего, хоть внешнего — Димыч само собой ничего не имел. Защитился он на пять. Даже «эта старая сука» Арсений Федорович Голиков, доктор наук и большой специалист по Маяковскому, в финале признался, что «вопросов к молодому человеку нет. Достойно. Весьма достойно, да-с!» Линка тоже получила «отлично» за своего Левитанского. Хотя нервничала ужасно, защитную речь читала строго по бумажке и выглядела, будто вот-вот рухнет в обморок. Димыч в принципе не понимал, кой черт понес не особенно любившую стихи подругу к Родионову, который занимался исключительно поэзией. Оставалась бы у Хомченко. Уж как-нибудь добрейшая Майя Степановна своей властью завкафедры любимую ученицу уберегла бы от участи учительницы в пресловутой Тмутаракани. А тут… Ну какая ей «парадигма цвета в лирике Левитанского»? Мучительно и немного стыдно. Вон и Женька просидел всю защиту, прикрывая лицо ладонью. Научный руководитель, твою мать! Дескать «я не я, и лошадь не моя». Хотя на Линку, кабы не ее болезненная бледность, сегодня посмотреть было одно сплошное удовольствие: голубые кримпленовые брюки-клеш и невероятно впечатляющая ажурная блузка с коротким рукавом и воротником-стойкой. Шик-блеск-красота! Когда защищался Димыч, Родионов глаза не прятал — смотрел внимательно, пристально и тепло, с какой-то даже будто тайной гордостью, периодически кивая головой. И под этим взглядом Димыч чувствовал, как за спиной раскрываются крылья. Большие и сильные — хоть прямо сейчас взлетай. Он, кажется, что угодно сделал бы, только б Родионов им гордился. — Поздравляю! Ты молодец! Не зря же я с тобой столько времени цацкался! Димыча затащили в крохотную аудиторию, прижали к двери и поцеловали. От души — аж губам на короткий миг сделалось больно. А потом — хорошо. И не только губам — всему телу. Руки Родионова словно жили своей, отдельной жизнью: ласкали, сжимали, гладили, так и норовили забраться под одежду. Димыч только старался не биться затылком о дверь и не слишком громко стонать, чтобы не услышали — не дай бог! — из коридора. За всю историю их отношений с Родионовым это было впервые, когда тот что-то такое позволил себе в родных институтских стенах: страшно, запретно, восхитительно! Хотелось запереться изнутри на ключ и по-быстрому, без всякой подготовки, продолжить на парте. Или на преподавательском столе. Или даже на полу. Или стоя, вот так, прижавшись спиной к двери. Или упираясь в проклятую дверь лбом. Хоть как-нибудь уже! Внутри бушевал сплошной адреналин, тело однозначно сошло с ума, ум… Ни одной здравой мысли в голове не имелось — будто никогда и не водилось их там. Первым все-таки опомнился Родионов. Решительно отодвинулся на расстояние вытянутой руки, пригладил пальцами шевелюру, смачно поскреб бороду, прошелся по аудитории, пару раз пнул парты, зачем-то нарисовал мелом на доске кривое сердце, удивительным образом напоминающее чью-то жирную задницу, стер, морщась от противного звука, с каким сухая тряпка двигалась по коричневой поверхности. Димыч тем временем тоже считал вдохи-выдохи, отчаянно стараясь не смотреть, как ходят лопатки под белоснежной родионовской рубашкой. Дыхательная гимнастика помогала не очень. — Придешь вечером? — как бы между делом поинтересовался, даже не оглядываясь на него, Родионов. — Отметим вдвоем. Димыч пожал плечами. Только что качавшее его на своих волнах ощущение восторга, граничащего с эйфорией, исчезло, словно никогда и не существовало в природе. Мощный такой откат… — Мы к Ниночке Поповой отмечать идем. Всей группой. Думаю, к ночи я уже совсем никакой буду. Девицы наши пьют как грузчики. Давай завтра, — прозвучало легко и вроде даже небрежно. Обиды? Какие еще обиды? Просто… дела. — Давай завтра, — согласился Родионов. — Я тебе всегда рад, сам знаешь. Димыч знал. И он бы с удовольствием плюнул на все на свете празднования и остался с Родионовым, если бы… Если бы не странное ощущение… поворота. Или перекрестка. Когда всей шкурой чувствуешь: вот сегодня ты сделаешь всего один шаг и у тебя начнется какая-то напрочь иная, новая жизнь. И хочется уже идти вперед, и страшно — почти до одури. Вот и топчешься, старательно не глядя по сторонам, на одном месте. Димычу требовалось совсем немного времени, чтобы поставить точку. Большую, жирную точку в достаточно объемном куске его персонального текста. Димыч всем сердцем любил грамотно завершенные тексты и терпеть не мог открытых финалов. — Жень, а давай ты с нами пойдешь? Девчонки в тебя влюблены все поголовно. Против точно не будут. Да ты и не зануда какой-нибудь, запросто в компанию впишешься. — Нет уж, я — пас. Никогда не понимал этого панибратства со студентами. — Димыч скептически хмыкнул. — А еще, глядишь, напьюсь, начну к тебе грязно приставать на глазах у изумленной публики. То-то будет весело!.. — Не хочешь — как хочешь, — Димыч фыркнул. Подумаешь! Цаца какая! — Не напейся там, — уже почти спокойно и даже дружелюбно, похлопывая по плечу, напутствовал его Родионов. — При таком обилии не слишком трезвых девиц оглянуться не успеешь — и вот ты уже почтенный отец семейства с пятью младенцами на руках. — Не беспокойтесь, Евгений Александрович, — «утешил» его Димыч, — никогда не выхожу из дома без стратегического запаса резиновых изделий. Наше решительное «Нет!» незапланированным беременностям! — Слова не мальчика, но мужа! В длинном филфаковском коридоре их встретила бледная и взъерошенная, точно искупавшийся в холодной луже воробей, Линка. — Сколько тебя можно ждать, Горский? Нам с тобой еще в магазин зайти велено. — Раз велено… — развел руками Димыч, незаметно косясь на Родионова. Тот чопорно поджал губы и кивнул: — Желаю как следует отметить! — «Решение партии — в жизнь!» — дурачась, вскинул ладонь в пионерском салюте Димыч. — Всего вам доброго, Евгений Александрович! — И вам, молодежь, как следует оттянуться! Что-то такое почудилось Димычу в этой последней родионовской реплике, что-то такое… невеселое. Но вдумываться и анализировать было решительно некогда, и, галантно подхватив Линку под локоть, он двинул к лестнице. В конце концов, точка сама себя не поставит.

* * *

Квартира Нины Поповой вполне подходила для расстановки каких угодно знаков препинания. Располагалась она на проспекте Мира, совсем недалеко от ВДНХ, и всех желающих гульнуть вместила без особого напряга: три комнаты, длинный коридор (хоть на велосипеде катайся), квадратная кухня, куда тут же набилась чертова уйма вообразивших себя великими кулинарами девиц. Зря, кстати, Димыч переживал, что будет на сходке единственным мужиком. За время учебы практически все его сокурсницы сподобились найти себе пару: у кого обнаружился парень, у кого — прилипчивый приятель, у кого — великая любовь, а кто и замуж исхитрился выйти. Некоторые, кстати, вроде Насти Самсоновой, так и вовсе не по разу. Так что гулянка получилась знатная, с размахом. Сначала все чинно сидели за столом, поднимали тосты, закусывали салатами и пирогами, потом заиграла музыка, стол сдвинули в сторону, освобождая центр комнаты под танцы. В остальных комнатах то и дело кто-то уединялся: чтобы предаться безудержному разврату или для высокоинтеллектуальных бесед – науке неизвестно. Димычу это было как-то без разницы. Он перемещался из комнаты с танцами на кухню, держа в левой руке бокал с успевшим выдохнуться шампанским, а в правой — недожеванную корочку от пирога, и думал, что сделал неправильный выбор. В голове крутилась фраза бессмертного Оси Бендера: «Эх, Киса, мы чужие на этом празднике жизни». На кухню он, кстати, слонялся не просто так, а по делу: его неудержимо влекла к себе забытая на тамошнем окне трехлитровая банка с солеными огурцами. Огурцы до стола почему-то так и не добрались, зато Димыч воздал им должное от всей своей широкой и щедрой души. С шампанским они, само собой, никак не сочетались. Родионов бы даже, пожалуй, брезгливо заметил, что сочетать сие — натуральный моветон, но Димыча подобные мелочи ни капельки не волновали. Огурчики были маленькими, хрусткими и умилительно пупырчатыми — совсем как у мамы. Отрываться от них не хотелось, но периодически на кухню кто-нибудь приходил курить, терялся всякий смысл уединения, и Димыч со скучающим видом перемещался в гостиную, где народ энергично отплясывал под Бони М или АББУ. Димыч, не выпуская из рук бокала, делал несколько бодрых, но неуклюжих танцевальных па (не любил он это дело, если честно) и снова перемещался в сторону кухни. Иногда по пути удавалось перекинуться парой-тройкой слов с кем-нибудь из таких же, как он сам, «летучих голландцев». Однажды даже повезло вляпаться в бурный диспут по поводу творчества Аксенова. А потом — все-таки на кухню. К огурчикам. Вот в один из таких «заплывов» он и напоролся на Линку. Подруга сидела прямо на кухонном полу, прислонясь к стене, рядом с ней располагался натюрморт из бутылки «Токая», граненого стакана и полной окурков банки из-под венгерского зеленого горошка. Дымила, кстати, Линка как паровоз. А Димыч и не знал, что она курит! Ладно Родионов, все-таки мужик, а вот Линочка, умница-красавица-спортсменка-комсомолка… И черная тушь у нее под глазами была подозрительно размазана. Плакала? С чего бы вдруг? — Эй, случилось что? — Шел бы ты, Горский… Ровно десять секунд Димыч честно размышлял о том, чтобы пойти. Вообще — вон отсюда. В том самом весьма конкретном направлении. К Родионову. Потом сделалось стыдно. Друзьями они с Линкой так и не стали, но как-то сроднились. Во всяком случае, если и имелся у Димыча в группе близкий по духу человек, то именно она, Линка. Пришлось убрать в сторону банку с чинариками, подвинуть Линку, освобождая себе некоторое количество пристенного пространства, и, брезгливо поморщившись, устроиться рядом. Пол был не то чтобы слишком чист. — И все-таки? Линка горестно швыркнула носом. Димыч ни за что бы не подумал, что их железная староста («Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…») умеет издавать настолько жалкие звуки, если бы не слышал собственными ушами. — Ты все равно ничем помочь не сможешь. — А вдруг? Никогда, как говорится, не знаешь… — На аборт со мной пойдешь? За ручку подержишь? Нет, к подобному жизнь Димыча не готовила. — Какой еще аборт? — Обыкновенный. Про беременность слыхал? Вот. Уже восемь недель. Еще немного — и будет поздно. — Шутишь? Линка злобно выщелкнула из наполовину уже опустошенной пачки «Опала» очередную сигарету. — Само собой. «Кабачок «13 стульев», блин! Пани Моника на пару с паном Спортсменом! Обхохочешься. Помоги прикурить, Горский. Сама не подожгу. Руки у Линки и впрямь ходили ходуном. Красивые, холеные руки с ярким маникюром. — Тебе же нельзя… — Так и так от ребенка избавляться. Какая разница? Димыч никогда не думал о детях применительно к себе и своим знакомым. Где он, а где те дети? Тем более, после того, как у него все закрутилось с Родионовым. Но когда вот так… Совсем близко… — Слушай, может, все-таки не надо? Это ведь… Линка зло и насмешливо фыркнула. — Про убийство мне впаривать будешь? Или про честь советской девушки? Только вот ребенка, Горский, делают вдвоем! Такое, понимаешь, свойство проклятой физиологии. Под нож этот мясницкий без наркоза ложиться придется мне одной. И врачи наши советские, гуманные, точно на блядь последнюю на меня одну смотреть будут! Знаешь, что они говорят, когда ты от боли во время операции орешь? Я знаю, мне тетки в консультации порассказывали! «Когда перед мужиком ноги раздвигала — не больно было? А вот теперь терпи!» Уже не только руки, а еще и губы, плечи и даже круглые Линкины коленки ходили ходуном. А Димыч смотрел на нее и понимал, что лет сто как не чувствовал себя настолько маленьким, жалким и беспомощным. Никчемным. Совершенно никчемушным. — Лин! Лин! Ну погоди… Чего сразу аборт? Может, он… этот твой… передумает? Поженитесь. Все у вас наладится… — Ага, наладится… — Линка уже не сдерживалась, ревела в голос. Кто-то сунулся на кухню — выяснить, в чем дело, Димыч не понял кто, но выразительно рыкнул и, закрыв дверь, припер ее заваленным грязной посудой столом. Пусть думают себе что хотят. — Он сказал: «Если деньги на аборт нужны — я дам. Но не женюсь. Даже не надейся…» — А если… ну… самой ребенка воспитывать? На хрена такой муж? У тебя же родители еще молодые… Помогут. Внук все-таки. — У меня отец — военный. Они с мамкой всю жизнь — по гарнизонам. У них любая мать-одиночка — блядь. Они не то что помогать не будут — отрекутся от меня на раз-два. И еще вслед плюнут. Оба. У них: либо замуж — либо никак. «А я-то считал, у меня с личной жизнью все сложно…» — в каком-то тихом ахуе от происходящего подумал Димыч. Сразу захотелось напиться. И закурить. А после — к Родионову и сношаться до звона в ушах. Но уйти сейчас было… Димыч вздохнул. Глотнул «Токая» — прямо из горла. Потом еще раз. И еще. Он никогда особо не любил сладкие вина, но тут уж ситуация складывалась из серии «не до жиру — быть бы живу». — Кто он? Скажи мне, кто, и я с ним поговорю… по душам. — Пальцы Димыча, сжатые в кулаки так, что аккуратно, практически «под корень» срезанные ногти до боли впились в ладони, как бы намекали, что разговор мерзавца ждет серьезный. Серьезный и зрелищный. — Кто он? Твой Валерка с журфака, да? — Вся группа животики надрывала, когда эти двое, чинно взявшись за руки, в перемену прохаживались по коридору: Лера и Лина. — Или Серега-историк? Тот, который музыкальную группу в прошлом году сколотил, да? Так я ему морду начищу — живо гитару с усилителями продаст и в ЗАГС побежит!.. — С кем, ну с кем ты поговоришь?! — неожиданно визгливо, точно базарная баба, вскрикнула Линка. — Со своим Родионовым ненаглядным поговоришь, что ли?! С этим любителем молоденьких девочек?! Ему морду бить станешь?! Димыч словно споткнулся на бегу. «Да нет, бред какой-то! Какие еще девочки? Родионов… он скорее по мальчикам…» — Я же его, суку, всю жизнь любила… Несмотря на очевидную трагичность ситуации, Димыч не удержался и хихикнул. Звучало невероятно пафосно — точно в какой-нибудь античной трагедии. Будто где-то там, на фоне дурацкого кухонного разговора, внезапно появилась возможность расслышать тяжелую поступь Рока. «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…» Он хотел решительно и твердо сказать: «Это неправда! Ты все врешь! Родионов не мог!» — но у него ничего не вышло. Наверное, последний глоток «Токая» все-таки оказался лишним.