Семнадцать мгновений лета

* * *

Золотое обручальное кольцо празднично сияло на безымянном пальце. Собственная рука с этим украшением казалась чем-то неправильным, отвратительно чужеродным. В сущности, можно было бы обойтись и без колец, но Линке хотелось «хоть что-нибудь как у людей», и Димыч уступил. Его привычная жизнь закончилась там, на заваленной немытой посудой кухне, но он может сделать счастливыми нескольких не посторонних ему людей. Линку, родителей, этого… ребенка. И, вполне возможно, еще и Родионова. Хотя Димыча мучило сильное подозрение, что вряд ли тот будет от всего этого искренне счастлив. Ну… зато Линкин ребенок теперь — однозначно не Женькина проблема. — Ты… что? — выражение родионовского лица могло бы украсить любую киноафишу. Главное, чтобы художник попался не из совсем уж пропащих. — Женюсь я, — стараясь говорить спокойно, даже буднично, повторил Димыч. Внутри все дрожало, как перед землетрясением, и грозило, вырвавшись наружу, на хрен стереть город-герой Москва со всех географических карт. — Тебя на свадьбу по понятным причинам не приглашаю. Может получиться неловко. — Скажи, что ты шутишь! Скажи немедленно! На кухне сказочно пахло запеченной в духовке курицей. «Интересно, Лина умеет готовить курицу на бутылке? У Родионова выходит просто зашибись». — Я не шучу. Мы с Линой любим друг друга, и у нас будет ребенок. Ну, это ты, наверное, знаешь. Ты же, в конце концов, его отец. На Родионова стало больно смотреть. Почти физически больно: он как-то враз осунулся и постарел. Глаза потухли и морщин сделалось больше? Впрочем, он все еще держался. Молодец, Родионов! Боец! — Откуда ты знаешь? Она сказала? Димыч пожал плечами. — Сказала. — И ты поверил? — А зачем ей врать? Вот в этом конкретном случае — зачем? Но… — он пристально посмотрел на Родионова. На человека, которого искренне и преданно любил целых три года, — если ты скажешь, что у тебя с ней ничего не было, я поверю тебе. Тебе, а не ей. И свадьбы не будет. Давай, Женька! Ты ведь всегда за то, чтобы говорить правду! Кому и верить, как не тебе? Все-таки ты мне гораздо ближе, чем какая-то там Линка! «Соврет или нет?» Димыч не знал, чего боится больше. Потому что… Так и так — потерять. «Тебя не было. Родионов зашивался со своей докторской. Сам знаешь, у него в сентябре предзащита. Мы допоздна сидели на кафедре. Потом он сказал: «Мне тут бывшие студенты коньяк подогнали. Выпьем? В качестве закуски могу предложить конфеты «Ласточка». Уже полгода в столе валяются. Будем надеяться, что не испортились». Я согласилась. Почему нет? Коньяк у Родионова явно хороший. Не похож он на человека, который будет пить дерьмо. Пили из кружек. С цветочками. Он какие-то смешные тосты сочинял. Стихи читал. То ли свои, то ли чужие — я не поняла. Потом бутылка кончилась. Он сказал: «Ну, по домам? Тебя проводить?» А я его поцеловала. Всегда хотела поцеловать Родионова. С первого курса. А он взял и ответил. Не успела оглянуться — уже лежу на чьем-то столе и юбка задрана до самого подбородка. И при этом — можешь меня презирать — ни стыда ни совести. Хочу — не могу. Мокрая вся. А он говорит: «У меня резинок нет». А я ему: «И не надо, я на таблетках. Подруга из ГДР привезла». Он и поверил. Бутылка коньяка на двоих — сильная вещь». Ну? — Она сказала, что обманула меня? Всё. Родионову — памятник за честность. Димычу — свадебный марш композитора Мендельсона. — Сказала, — Димыч повел плечами. Ему натуральным образом немоглось, точно во время болезни: простуды или гриппа. Мышцы тянуло, суставы ломило, голова ощущалась отлитой из чугуна и, похоже, грозила сию секунду оторваться от шеи. — Но давай мы с тобой не будем сейчас рассуждать об этической стороне происходящего. Сам понимаешь: ничего хорошего из наших рассуждений не выйдет. — Чего ты от меня хочешь? — Честно? — Димыч пожевал губами. — В глобальном смысле, я хотел бы состариться с тобой вместе. Прожить долгую жизнь. Называть друг друга по-мещански: «Дорогой». «Ты будешь на завтрак блинчики, дорогой?» «Устал после экзаменов, дорогой?» «Дорогой, давай поедем к морю!» Дорогой… Дорогой мой… Мой дорогой… — несколько раз мечтательно повторил он, обмусоливая слова, словно барбарисовые карамельки. — Но нам, по понятным обстоятельствам, не светит. Поэтому я, конечно, хотел бы, чтобы ты никогда не изменял мне. Вообще. И с Линкой — в частности. Ну… Это опять из разряда несбыточных мечт. Знаешь, Жень, пожалуй, я ничего от тебя уже не хочу. Я и пришел-то, собственно, чтобы проститься. И раз мы вчера договорились о встрече. Сохранять холодный, отстраненный тон с каждой минутой становилось все трудней. Душа внутри Димыча уже не просто плакала, она надсадно выла, задрав морду к потолку, точно брошенная хозяином сука. Родионов внезапно оказался близко, практически вплотную. Он умел такое: один шаг, стремительный, как бросок атакующей кобры, и вот все пути к отступлению отрезаны, а ты и не хочешь никуда бежать. — Не женись на ней. Пусть делает аборт. Это не твоя печаль. Не твой ребенок. Димыч вздохнул. Иногда он страшно жалел, что не родился стервой. Стерва — ведь не только женская роль. Это, можно сказать, призвание. Есть и мужики, которым причинить ближнему боль — одно сплошное наслаждение, круче, чем водки нажраться или бабла срубить. «Сделал гадость — на сердце радость». А у него… не получалось. — Жень, это твой ребенок. Частичка тебя. А ты предлагаешь его убить. Как так-то, Жень? Он-то разве виноват в ваших с Линкой дурацких взрослых разборках? — Дим, давай не будем… Горячее дыхание Родионова обжигало шею, привычно пуская по телу волну возбуждения. «Я же пришел прощаться? Почему бы и нет? В последний раз». Димыч точно знал, что в последний. И точно знал, что сделает это здесь и сейчас. Потому что… не только ради тяжелых разговоров и курицы он поднимался нынче в скрипучем лифте на восьмой этаж. — Хорошо, Жень. Как скажешь. Хотелось быть нежным. И одновременно — жестким и даже грубым. Чтобы запомнил. Хотелось отдаваться. Почувствовать себя нужным, желанным, цельным. Хотелось брать. Присвоить, заполнить собой, оставить несмываемый отпечаток на душе и на теле. Жаль, что так не бывает. С несмываемостью нынче — сплошные проблемы. Двадцатый век — эпоха расцвета бытовой химии. Кровать они не сломали буквально чудом. Если до этого Димыч наивно полагал, что знает практически все о любви и страсти между мужчинами, то теперь выяснилось, что он жестоко ошибся. Подумаешь, чей-то там засос на родионовской заднице! Назавтра Родионов будет напоминать леопарда. В пятнышко. Как и сам Димыч. И сидеть нормально у них еще пару дней не получится. У обоих. Потом, впрочем, пройдет. А жаль. — У меня была сестра, — голос Родионова звучал глухо откуда-то из Димычевой подмышки. — Родилась в сорок первом. Отец в первые дни войны ушел добровольцем на фронт. Мама со мной и бабушкой — в эвакуацию. На Урал. По дороге поезд бомбили. Когда бомбежка — все на землю спрыгивают и бегом — в поле. Там у мамы схватки начались. До сих пор помню, как она кричала страшно. Нам повезло. С нами мужичок один ехал. Ветеринаром назвался. Он роды и принял: в чистом поле, на снегу. В свою рубашку, пахнущую потом, завернул. Наши все вещи в поезде остались. Бабушка молилась, чтобы ребенок выжил. Он и выжил. До Урала добрались. Городок крошечный. Жили в общаге при заводе. Там мама на работу в цех устроилась, а мы с бабушкой с сестренкой сидели. Бабушка, конечно, в основном по хозяйству. А я с мелкой. Поначалу и не поняли, что что-то не так. Ребенок и ребенок: то ест, то хнычет. Спала мало. Потом стало заметно: не ходит — только ползает. Не говорит — только мычит. — Жень, ты что, плачешь? — Дурак. Глупости какие! Короче, так оно и осталось… до конца. Не ходила, не говорила — мычала и ползала. И ревела много, надрывно. Особенно по ночам. Снилось ей что-то или просто голова болела? Война закончилась, мы домой приехали. Папка хоть и раненый, но живой с фронта вернулся. Квартира нас дождалась. Отцовы родители уцелели. А Симочка, что в два года, что в семь… То ли роды эти, страшные, неправильные, свою роль сыграли. То ли то, что мама на последних месяцах от тревоги за отца с ума сходила. Бомбежки эти… То ли дефект внутриутробного развития… Кто теперь скажет? Не до врачей тогда было. В сорок восьмом она умерла. Однажды заснула и не проснулась. Помню, я еще подумал: «Спит тихо, не кричит. Хорошо-то как!» Бабушка сказала: «Отмучилась». У меня никогда не будет детей, Дим. Я просто не смогу. Димыч обнял его за плечи. Плечи вздрагивали. Все-таки Родионов плакал. Димыч и сам чувствовал, что тоже… вот-вот. Жалко было всех. Родионова. Маленькую девочку Симу, которая даже сказать не могла, почему ей плохо, что болит. Дуру Линку, придумавшую себе романтическую страсть. Этого ребенка у Линки в животе. Который, говорят, еще и не ребенок даже — так, набор клеток. (Он (или она) будет смотреть на мир родионовскими, болотного цвета, глазами, смешно морщить длинный нос с горбинкой, и его (или ее) каштановые волосы будут завиваться колечками.) Своих родителей, которые могут никогда-никогда не дождаться внуков. Себя… Нет, к себе жалости не обнаружилось. В кои-то веки он был совершенно уверен, что поступает правильно. Кто-то же должен разрубить проклятый гордиев узел! Хорошо, хоть Родионов перед тем, как утянуть Димыча в спальню, успел вытащить из духовки курицу. Сгорела бы она там к чертовой матери.

* * *

Окончательно распрощаться с Родионовым — раз и навсегда! — у Димыча не вышло. Хотя он и был исполнен решимости, да! Стоило лишь представить их с Линкой вдвоем на кафедре, и как Родионов — его Родионов, Женька! — эту Линку… на собственном (или даже не собственном) рабочем столе… по нервам словно яростно плескали кипятком. Или соляной кислотой. Хоть ложись да сразу подыхай. Потому и придумал это сомнительное «прощание». В качестве не просто точки, но и страшной, почти гоголевской, мести: ты меня предал, а я тебя за это брошу. Носом, точно нагадившего щенка, в твое же собственное дерьмо ткну, на шлюхе твоей женюсь и твоего ребенка своим назову. Живи теперь и мучайся. Ни ребенка, ни любовника. Отличный выбор, Женечка! Просто замечательный. Только… Не сложилось со страшной местью. Две недели и продержался. «Мы коллеги, и ничего больше». Едва с ума не сошел, глядя, как Женька чахнет и сохнет, будто та цапля из детского стишка: «Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла». Ведь что такое две недели? Всего-навсего четырнадцать дней. А отчего-то казалось — четырнадцать лет. Родионов менялся на глазах, скукоживался. Еще бы чуть-чуть — и рассыпался прахом. Кончилось все закономерно. Зазвал, гад, вечером на кафедру под предлогом каких-то сложностей с аспирантурой. Дверь изнутри запер. А потом на колени перед Димычем — бах! По кабинету аж эхо гулкое шарахнуло. Все-таки Родионов — не крошечная, похожая на птичку старушка-богомолка, что преклоняет колени в церкви перед темным ликом Николая Чудотворца. Да и из Димыча чудотворец никакой. А Родионов перед ним — на колени. Это не то что в голове не укладывалось… вообще ни в какие ворота не лезло. Димыч от шока сам едва рядом не рухнул. — Прости меня. — Жень, вставай! Что за театральщина? — Димочка, ну хочешь, я сам на ней женюсь? Только не уходи. Димыч представил: Родионов идет с Линкой в ЗАГС — и до крови закусил изнутри щеку. Нет, нельзя. После того, что Женька ему о себе и своем детстве нарассказывал… Не вариант это для шантажа. Как там у Левитанского? «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…» Сам выбрал — сам неси ответственность. Родионов стоял перед ним на коленях и смотрел потерянно. Такой большой, такой сильный… такой взрослый Родионов. И Димыч вдруг до боли отчетливо понял, что не уйдет от него никуда. Все запуталось… невыносимо. Любовь, ревность, ошибки, стремление что-то исправить и сделать как надо. И снова ошибки. И снова сука-любовь. И снова. И снова. А жизнь одна. Одна на всех. Так уж вышло. «Я, наверное, буду отвратительным мужем и так себе отцом, но я никогда не предам тебя, Женька. Не предам и не отрекусь». Это напоминало клятву какого-нибудь несгибаемого героя-комсомольца перед расстрелом, но Димыч намеревался всерьез придерживаться своих обещаний. — Что ты так смотришь? Ну хочешь, я этот чертов стол топором порублю? Или дам тебе — прямо на этом столе? «Эх, Женька! Такой момент испортил! Или?..» — Ну, давай. Взгляд Родионова мгновенно просветлел, на губах появилась какая-никакая улыбка. — Топор нести? — Задницу готовь. Будем восстанавливать историческую справедливость. Димыч подозревал, что бурные спортивные упражнения на проклятом столе в тот день не принесли Родионову особой радости. Но и не для чьей-то радости, если честно, затевалось данное мероприятие. Как там в песне: «Радость со слезами на глазах»? У Родионова точно ресницы были мокрые. Ну… Димыч не нежничал. И с подготовкой особо не заморачивался. Со стола Женечка слез, кряхтя. — Еще раз, Горский, такую штуку провернешь, будешь кандидатскую писать по «Малой земле». А я тобой от души поруковожу. — Чем тебе «Малая земля» не угодила? — меланхолично полюбопытствовал Димыч, протягивая любовнику буквально каким-то чудом завалявшийся в кармане носовой платок для хотя бы приблизительного наведения порядка. — Тоже, говорят, литература. Кому-то, значит, надо и по ней научные труды кропать. Почему бы не мне? Вариант-то беспроигрышный. Кто же решится такую тему завалить? Нет, отличная идея! — Типун тебе на язык! — Недобрый ты, Женя… Это была совершенно привычная, правильная перебранка, каковой они с Родионовым, помнится, от души развлекались всего несколько месяцев тому назад. У Димыча от воспоминаний аж в носу засвербело, словно это его только что отымели в жесткой форме на скользкой деревянной поверхности. Черт! В довершение неловкости Родионов подошел, обнял за плечи, спросил, заглядывая в глаза: — Ну что? Проехали? Вопрос с твоей дурацкой женитьбой можно считать закрытым? Если хочешь, я сам с Линой в больницу смотаюсь. Поддержу девушку, извинюсь… Димыч даже воздухом поперхнулся. (Хотя воздуха-то в том, плотно запертом, кабинете имелось не так уж и много.) — Жень, ты сам-то понял, что сейчас сказал? — Чего опять? Ну хочешь, я свои связи потрясу — найду надежного врача, если она абы к кому идти боится. Про наркоз договорюсь. Знакомых — пол-Москвы. У кого-нибудь обязательно нужный специалист найдется. У Димыча от такой незамутненной логики просто «в зобу дыханье сперло». — А то, что после общения с твоим «нужным специалистом» она может на всю жизнь бесплодной остаться, тебя не волнует? — Да брось ты, Дим, кипишиться! Все бабы аборты делают, да по нескольку раз — и ничего. Рожают потом как миленькие. Ну вот зачем ей сейчас ребенок? Только-только жизнь начинается. Успеет еще. — Рассуждения у тебя, Жень… Зашибись. Просто зашибись! — Димыч из последних сил сдерживался, стараясь не заорать. Хотя очень хотелось. Очень. Но… вечная проблема разборок на рабочем месте — мало ли кто там прохаживается по коридору. Забавно, что, когда Женьку на столе раскладывал, а потом, едва не рыча, врывался в него, податливого и на все готового, о необходимости сохранять тишину не думал. Ни о чем таком вообще не думал. Ладно, в конце концов, уже вечер… Все по домам. — Дим, что не так с рассуждениями? Вопрос решаем. Тебе не надо жениться не пойми зачем не пойми на ком. Лина получает нормальное медицинское обслуживание и живет дальше в свое удовольствие. Замуж выходит не по залету, а по любви. Что тебе не так? Димыч вздохнул. Три раза подряд. Глубоко. — Жень, я дурак. Я понял. Только… давай ты больше не будешь поднимать эту тему? Мы уже подали заявление. Тихо распишемся: без выкупа невесты, свидетелей, куклы на капоте и пьянки-гулянки. Потом придется падать в ноги ее родителям. Они у нее где-то в Казахстане в военном городке. Если меня не скальпируют и не кастрируют — едем к моим. Поживем вместе, сколько поживется. С ребенком я ей помогу. Потом — развод. Алименты — не проблема, заработаю. Личная жизнь у каждого своя. Ты как был моей страшной-страшной тайной, так ею и останешься. К тебе отныне — никаких претензий. Честно. Воплощай на здоровье свое представление о гармонии. Говорят, индийские йоги и вовсе на гвоздях спят. Только Линку не трогай, пожалуйста. Не она одна в случившемся виновата. — Димочка… — Все, Женя, все. Поехали к тебе. Жрать хочется — сил никаких нет. А у тебя всегда в морозилке или пельмени, или сосиски найдутся. Ты у нас мужик хозяйственный.

* * *

Расписались двадцать восьмого июля, в четверг. Как и договаривались — по-тихому. Встретились в три часа дня у ЗАГСа неподалеку от Димычевой аспирантской общаги. Можно было, конечно, и по месту прописки невесты, но Теплый Стан — это совсем уж край света. Под пристальным взором официального вида дамы с крутой, залакированной до зеркального блеска, завивкой на голове поставили подписи в здоровенной книге и обменялись кольцами. Димыч чувствовал себя странно, словно в его жизни происходит что-то важное, но он никак не может понять: что. Лина то краснела, то бледнела и бесконечно теребила длинную, сложенную вдвое нитку бус из искусственного жемчуга. Димыч с интересом ждал, когда та все-таки порвется, но бусы стойко держались. — Польские, — зачем-то пояснила Линка. Димыч ободряюще улыбнулся. — Ну что, пошли есть мороженое? Надо же, в конце концов, отметить знаменательное событие. Лина посмотрела на него странно. Он вообще в последнее время все чаще ловил на себе ее изучающие взгляды: дескать, что же ты за зверюшка такая, неведомая, дорогой товарищ Горский? И с чем тебя едят? Димыч и сам не смог бы ответить на столь серьезные вопросы. Вот… попался же на дороге… юродивый. Это его Женька точным определением приложил во время их судьбоносного разговора о Димычевой женитьбе. Большим знатоком по части точных определений оказался доцент Родионов! Да и кто бы в его талантах сомневался? Самое странное, что сказал он это почти с восхищением. И пусть слово «юродивый» Димыча не на шутку обидело, восхищение по-хорошему согрело. Есть мороженое они отправились в кафе «Космос», в то, что на Горького. Линка его почему-то просто обожала. И мороженое: пломбир, облитый шоколадом. С орешками. В целом, посидели неплохо. Хотя, конечно, никто не заподозрил бы в них счастливых новобрачных. Поболтали о том о сем, обсудили «Розыгрыш» и «Неоконченную пьесу для механического пианино». Лина сказала, что это вульгаризация Чехова. А Димычу фильм понравился. На почве разницы в кинематографических вкусах исхитрились даже чуток поспорить. Под конец, когда за окнами уже стало смеркаться, Лина предложила: — Переезжай ко мне жить. Странно будет, если ты останешься в аспирантской общаге при наличии у жены квартиры. Димыч озадачился: — Не боишься, что будет как в той сказке про зайчика и лисичку? Где была у зайца изба лубяная, а у лисы — ледяная? Сначала глупый зайчишка к себе бедную лисичку впустил, когда у нее по весне домик растаял, а потом она его вовсе на улицу выгнала. — Ты, Горский, та еще лиса! Намекаешь, что ввязался в это все исключительно ради постоянной московской прописки и моих законных квадратных метров? — Ну а вдруг? Так ли ты хорошо меня знаешь? По Линкиному лицу пробежала тень. Не легкое облачко, а целая грозовая туча. Вспомнила еще кого-то, кого, как выяснилось, совсем-совсем не знала? — Не поверишь, знаю. Ты, Горский, Дон Кихот. И никаких гвоздей. Ты со мной разводиться будешь — последние кальсоны оставишь — на подгузники, потому что мне с ребенком труднее, а ты — мужик, еще заработаешь. И алименты, поди, на чужого платить не откажешься, а? — Не откажусь. — Ну вот. Рискну, короче говоря, поверить. У меня ведь, кроме тебя, Дима, никого сейчас нет. Родители в Казахстане года на три еще, точно. Квартира — в нашем полном распоряжении. Две комнаты. На двоих — целый дворец. Далековато, конечно, — Теплый Стан… Но, если не испугаешься, одна комната — твоя. Коммуналку — напополам. Я готовлю, ты продукты покупаешь. Уживемся, поди, а? В таком изложении вся эта авантюра выглядела совсем нестрашно и даже забавно. Почему бы и нет? Дальних расстояний в Москве бояться просто смешно. Ну и от собственной законной жены шарахаться — тоже глупость. Назвался, что называется, мужем… Да и вдруг родственники внезапно нагрянут, как им тогда раздельное проживание счастливых молодоженов объяснять? А появится ребенок… Помощь, наверное, нужна будет? Много-много помощи. — Адрес давай, завтра вещи из общаги заберу и подъеду. Лина посмотрела жалобно. — Димочка, а давай сегодня ты у меня переночуешь? На диване. А в общагу за вещами — завтра. Все-таки не каждый день замуж выхожу… Не хочется оставаться одной в первую брачную ночь. Димыч дураком не был. И в диван, если честно, поверил не так чтобы. С другой стороны… Чего он тут как невинная барышня ломается? Родионову верность хранит? Нет, правда?! Все у них запуталось, заплелось в чертову паутину. Три человека — три нити. А судьба, похоже, одна. И если уж так, по гамбургскому счету: не он это начал. — Ладно, за вещами и впрямь потом можно съездить. Такси возьмем, али как? Путь неблизкий… — Возьмем! Гулять так гулять! В итоге «Волга» у них все же случилась, пусть и без свадебной куклы на капоте.

* * *

Доехали, как ни странно, быстро. Что называется, «с ветерком». За окнами такси вечерними огнями переливалась Москва. Димыча все это время не оставляло ощущение, будто он со стороны смотрит кино про чью-то жизнь. С собой, что характерно, в главной роли. Лучше бы там, конечно, играл Лановой. Или Тихонов. Или Миша Казаков. Но… что уж выдали. Измаявшаяся за оказавшийся довольно долгим день Линка тихо дремала, прислонясь виском к его плечу. Наверное, ей, в ее «интересном положении», весь этот цирк с конями давался в разы тяжелей. О Родионове между ними не прозвучало ни слова с тех самых пор, как Димыч на чужой кухне сделал свое нестандартное предложение, а Линка, испуганная собственным безрассудством, уронила: «Да». Ну и пусть. Нынче Родионов должен был остаться где-то там, в совершенно иной жизни. Сегодня у Димыча была свадьба. По прибытии ему постелили на расправленном диване в гостиной («Обычно здесь сплю я», — бледно улыбнулась Линка), а сама хозяйка удалилась сначала в ванную, а потом — в спальню. В щель не закрывающейся плотно двери Димыч успел заметить только промельк голубой ночнушки в каких-то нелепых оборках. Сон не шел. Что называется, «ни в одном глазу». Димыч ворочался, диван надсадно скрипел, простыня сбилась в ком. Хотелось домой, в общагу, или, на худой конец, к Родионову. Давно Димыч не чувствовал себя настолько не на своем месте. Потом появилась Лина. «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты»: голая, справная, жадная. Пришлось, разумеется, соответствовать. Димыч, как истинный рыцарь, пусть и Дон Кихот, изо всех сил соответствовал. А когда жена заснула, уютно свернувшись клубочком у него под боком, сбежал на кухню. Где и просидел аж до рассвета, страстно жалея, что так и не научился курить. Ничего, от такой жизни научится быстро. За завтраком, глядя, как Лина вместо того, чтобы есть, нервно крошит на клеенку с ярко-желтыми подсолнухами второй кусок батона, он сказал: — Больше этого не будет. — Почему? — Ч-черт! И фиктивным-то брак отныне не обзовешь! Все по-взрослому. — Тебе не понравилось? Димыч не счел нужным лгать: — Понравилось. Все было просто замечательно. Ты была чудесна. Но… — Что за «но»? — Я тебя не люблю. — А разве это так уж необходимо? Вот у меня случилась однажды великая припадочная любовь — теперь всю жизнь последствия разгребать придется. Без любви лучше. Или… У тебя кто-то есть? Димыч кивнул. Чего скрывать-то? Не чужие, чай. — Есть. — Ну и почему ты не с ней? Действительно, почему? — Или она… замужем? — Ничего от тебя не скроешь. Так что… Извини. На этом все. Спорить с ним Лина не стала. Мудрая женщина! А может, просто понадеялась, что однажды эта дурь из него выйдет. Стерпится-слюбится. Видимо, все-таки еще не слишком хорошо знала своего свежеобразовавшегося спутника жизни. Если уж что-то втемяшивалось Горскому в его дурную башку… Маясь угрызениями совести у полуоткрытого окна в зябких предрассветных сумерках, Димыч твердо решил: Лина не будет этаким переходящим кубком в их с Женькой суровых мужских играх. …— Ты с ней спал? — вот так прямо — в лоб. — Спал с этой блядью, я тебя спрашиваю, сукин ты сын?! И это вместо: «Привет, давно не виделись. Поздравляю с началом счастливой семейной жизни!» Димыч поморщился. Хребтом о стену его Родионов приложил от души, знатно. Никогда не скажешь, что человек постоянно с книжками-бумажками возится. А ведь Димыч только-только в квартиру зашел, даже дверь за собой толком захлопнуть не успел. То-то соседям будет бесплатный цирк! — Ненавижу тебя! Слышишь, ненавижу! Дверь Димыч все-таки исхитрился закрыть — аккурат между очередным впечатыванием в стену и поцелуем. Поцелуй у Родионова нынче тоже вышел вполне сокрушительный: злой и яростный. С зубами. — Ты с ней спал?! Отымела тебя наша Линочка-нежный-цветочек?! В определенный момент Димычу это стало надоедать. Он решительно отпихнул от себя всклокоченного Родионова и рявкнул: — Да! Сначала она меня отымела, потом я ее. После третьего раза считать перестали. Ну, каких тебе еще подробностей, дорогой ты наш правдолюб? Если бы Димыч был сейчас в состоянии мыслить здраво, он бы обозначил это свое «да» как месть. «Око за око, зуб за зуб». «Надеюсь, Женька, тебе теперь так же больно, как было мне… тогда». Родионов зажмурился, потер ладонями лицо. Димыч отодвинул его плечом и прошел в гостиную. Зачем приперся? Знал же, что так будет. Ревность — штука ни хрена не рациональная. Но… подошла суббота, и он не смог, не удержал себя на привязи. Семейный, блин, человек. Линка только понимающе вздохнула, когда он сказал: — Сегодня меня не жди, ночевать не приду. Может, в воскресенье вечером. Ты там… с девчонками своими встреться, что ли. На что и получил в ответ выразительный фырк: — Да не извольте беспокоиться, товарищ муж, страдать тут без вас ни в коем случае не станем. Хорошо, когда в семье царят покой и полное взаимопонимание! А вот с Родионовым взаимопонимания не вышло. — Как ты мог, Димка?! Ну как же ты мог?! Димыч поморщился. — Я ведь тебя предупреждал. Что, думал, шутки шучу? Поиграюсь-поиграюсь в женитьбу, а потом, как Подколесин — в окно? Жень, ты меня ни с кем случайно не путаешь? Родионов стоял рядом, дышал тяжело. То ли опять поцелует, то ли ударит. «К сердцу прижмет, к черту пошлет». Димыч не удержался: сам, первый, сделал шаг навстречу, провел ладонью по закаменевшему под прикосновением лицу, легко очертив родионовский лоб, горбинку носа, скулу, замер кончиками пальцев на крепко сжатых губах. Не Родионов, а статуя Командора. Хотя не оттолкнул, и то — хлеб. — Что ты со мной делаешь? — прозвучало так тихо, что только кончиками пальцев и удалось почувствовать. — Люблю я тебя, Женька, — отозвался Димыч как на духу. — Люблю. Вот такая ерунда. Понимаешь? — А Линка? Ну до чего же мужик упрямый! Слушает, а не слышит. А ведь, казалось бы, должен разбираться в словах. — А Линку не люблю. Просто жалею. Ее больше жалеть некому. А иногда нужно. Всем, понимаешь, нужно. — Дим, ты Льва Николаевича, что ли, перечитал? Звучишь просто один в один. Димыч руку убрал. Не получался контакт — ни так ни эдак. Что без слов — жопа, что со словами — она же. — Жень, мне уйти или остаться? Как скажешь, так и сделаю. Реши уже наконец. Внутри смеялась пустота. Завывал гулкий, злой ветер. «Над седой равниной моря…» «Рожденный ползать летать не может». Такая вот хрень, дорогие товарищи! — Останься. И он остался. Все было точно впервые: руки Родионова — по всему телу, щекотное касание бороды пополам с укусами-поцелуями — везде-везде (и в глубоко интимных местах — тоже), жесткий ворс ковра — под спиной, судорога, совсем не вовремя скрутившая икроножную мышцу в самый ответственный момент… И смех и грех! И больной какой-то, словно в горячечном бреду, шепот — даже не в ухо, а куда-то аккурат в средоточие души, иголкой — в сердце: «Димочка!.. Димочка!.. Мальчик мой родной!.. Хороший мой!.. Люблю тебя!.. Одного тебя и люблю!» И яркое — вспышкой под веками — осознание: «Я никогда не чувствовал себя настолько живым!»

* * *

Лето пронеслось с такой скоростью, что Димыч только за голову хватался да цитировал себе под нос есенинское: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?..» Для начала пережили знакомство с Линкиными родителями. Те примчались почти мгновенно, стоило Линке отстучать телеграмму соответствующего содержания. Димыч до последнего надеялся, что послание потеряется в пути. Или хотя бы задержится где-нибудь на полгода. Чего только не случается у нас с телеграммами! А вот хрен бы вам! Все пришло вовремя. Обыкновенное, мать его, чудо. Было странно целых две недели жить в одной квартире с людьми, называвшими его супругу «Галочка». Мама «Галочки» возненавидела Димыча с первого взгляда. Нет, пожалуй, еще до встречи. С момента получения той самой телеграммы. Не соответствовал он, как ни крути, ее представлению о «правильном» зяте. И рожей не вышел, и специальностью, и потенциальной зарплатой. И — это уж непременно! — отсутствием московской прописки. И тем, что фамилию его Галочка почему-то, вступив в законный брак, не взяла. И замыленной пышной свадьбой с приглашением всей существующей в природе родни. Выдергивая тещины ядовитые подколки из ушей, он представлял себя медвежонком Винни-Пухом после падения в куст с колючками. Что касается тестя, то этот выразился прямее и проще: «Обидишь мою девочку — яйца отрежу и в глотку запихаю, я понятно выражаюсь?» Куда уж понятнее! Под тяжелым взглядом льдистых серых глаз Димыч ощутил совершенно арктический холод в районе своих драгоценных мужских причиндалов. Умел смотреть полковник Коваленко, ох, умел! Отдельной радостью, практически умильным розовым бантиком на ситуации в целом стала необходимость спать с Линой не только в одной комнате, но и на одной кровати. То есть диване. Под одним одеялом, плечом к плечу. При этом Линкины родители имели дурную привычку в любое время дня и ночи врываться в комнату молодых даже без стука. «Доченька, у тебя случайно здесь нет цитрамона? Который день голова раскалывается! Ну от таких новостей и помереть недолго!» Красота! «Гала! Ты не видела мою газету? Вчера «Звезду» должны были принести. Если узнаю, что этот, твой, спустил ее в унитаз…» Димыч улыбался и отмалчивался, стараясь делать это не нагло, а дипломатично-вежливо и слегка подхалимски. Линка почти всегда оказывалась рядом и вставала на его защиту грудью. (А грудь там была весьма впечатляющая. Можно сказать, ого-го грудь!) И вообще стояли они на страже интересов своей маленькой семьи как защитники Брестской крепости. Натуральное боевое братство. Удивительно, насколько быстро вырабатывается командный дух, когда это требуется для выживания! Ну а едва выдохнув после отбытия тестя с тещей в Казахстан, осчастливили своим визитом родителей Димыча. Тут уж отдуваться пришлось ему. По понятным причинам, Линочку свёкор со свекровью чуть ли не на руках готовы были носить. Особенно, когда узнали о грядущем пополнении семейства. Кажется, только то, что приехали дети всего на три дня (на дольше с работы не отпустили), удержало маму от бурного празднования и немедленного забега по магазинам в поисках чепчиков и распашонок. Димыч, конечно, попробовал объяснить, что в Москве с детским приданым куда легче и времени для его приобретения еще вагон и маленькая тележка, но кто бы его слушал! «Что за сын мне достался, Линочка, что за сын! Вот воспитываешь, воспитываешь… А он даже собственных родителей на свадьбу не позвал! Все не по-людски!.. И фамилия… Фамилию-то вы почему его не взяли? Что ж, с ребеночком теперь на разных будете? Что люди-то скажут? Ну, вам, молодым, конечно, виднее…» После этих испытаний дождливая августовская Москва ощущалась истинной Землей Обетованной. Димычу хотелось сотворить что-нибудь из ряда вон: пройтись колесом по Александровскому садику или поцеловать булыжники Красной площади. Повязать пионерский галстук на шею памятника Ленину. Или Пушкину. Просто так, от переизбытка чуйств. Впрочем, булыжники он целовать не стал. Все поцелуи достались соскучившемуся Родионову. «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!» Линкина талия раздавалась. Впереди маячили новый учебный семестр и родионовская предзащита. Лина считала месяцы до ухода в декрет. По всему выходило, что первое полугодие она отработает на кафедре «от звонка до звонка», а вот в январе… О планировавшейся когда-то для нее диссертации, к счастью, на этом фоне попросту позабыли. Родионов старательно делал вид, что никакой Галины Коваленко на кафедре советской литературы нет. Димыч его в этом очень даже поддерживал. Хоть и поздновато было уже, по сути, ревновать, однако… «Все хорошо, прекрасная маркиза!..» С началом учебного года время и вовсе рвануло на второй космической скорости. Оставалось только изумляться: куда еще-то быстрей?! Щелк-щелк-щелк. Димычу доверили вести семинары по современной поэзии (Родионов постарался), Лине — практические по литературе народов СССР. Первое время Горский был свято убежден, что умрет молодым, погребенный под кучей самых разнообразных бумаг, бумажек и бумажулек, но потом ничего, выжил и даже втянулся. Еще и Линке помогал. Правда, больше времени, чем дома или у Женьки, пришлось проводить-таки в Ленинке. За годы довольно тесного (и не только постельного) знакомства Родионов основательно вбил ему в голову, что хорошая, крепкая научная работа сама себя не напишет, и потому «первоисточники — наше все». И никакой, даже самый безудержный, полет фантазии не может заменить качественно подведенной под твои рассуждения теоретической базы. Димычу порой казалось, что он родился, жил, учился в Ленинке, и что здесь его однажды и похоронят. Родионов прошел предзащиту (блестяще, кто бы сомневался) и начал готовиться к защите. Все знали: для прошедших предзащиту, собственно, защита, особенно на докторской, — уже сплошная формальность. Свои черными шарами не закидают. Отмечал Женька первую маленькую победу сначала с многообразными друзьями (Димыча не позвали), потом — с Горским. Напились вдрабадан. Димычу несколько дней было не очень комфортно сидеть, но он не жаловался. Октябрь, ноябрь, декабрь… Работа-аспирантура-Ленинка-Родионов-Линка… Работа-аспирантура-Ленинка-Родионов… Родионов… Родионов… Родионов был везде и всюду: на кафедре, во время работы над кандидатской, в выходные (Димыч старался субботне-воскресных свиданий не пропускать). И во все остальное время, неявным, но ярким, хотя и ненавязчивым фоном, который ощущался внутри практически двадцать четыре часа в сутки. Даже во сне ему являлся Родионов. Иногда, правда, в кошмарах. — Мне приснилось, что тебя нет. Ты потерялся. Я ищу тебя, ищу, кричу, а тебя нет… — Это просто сон. Оставалось только радоваться, что ночевали они с Линкой теперь, после отъезда ее родственников, снова в разных комнатах. А ну как Димыч и впрямь вслух Женьку звал? То-то у молодой жены сразу бы вопросы возникли — закачаешься. Из Линки, кстати, вышла отличная жена. Спокойная, хозяйственная и нетребовательная. На интиме не настаивала, разговоров намекающих не вела, хотя глаза у нее с каждым месяцем становились все грустнее. Димыч делал что мог: помогал писать календарные планы и отчеты, таскал из библиотеки книги для подготовки к занятиям (Лине все тяжелее давалось сидение в читалке), бегал за продуктами, утро субботы посвящал уборке квартиры, даже выучился готовить. Словом, был образцовым мужем во всем, кроме своей твердой решимости никогда больше не изменять Родионову. Что, разумеется, не мешало тому ревновать и каждый раз пристально изучать тело Димыча, будто бы в поисках очевидных свидетельств порочного образа жизни. Пролетела осень, обрушилась снегопадами зима. Последний месяц учебного семестра почти вытряс из Димыча остатки души. Хотелось не постельных страстей, а просто, даже примитивно поспать в свое удовольствие. Завернуться в одеяло или плед и давануть сурка… суток на трое. Да кто бы ему позволил? На Новый год вместе с Линой выбрались к Димычевым родителям. Он от души порадовался, что ехать туда было все-таки ближе, чем в Казахстан. Родионов смотался с друзьями в горы. Димыч только вздохнул. «У каждого своя манера веселиться». Как там, у Высоцкого? «Лучше гор могут быть только горы…» Тридцать первого Димыч с отцом устанавливали и наряжали одуряюще пахнущую лесом живую ель, а мама с Линкой на кухне резали салаты, смотрели одним глазом «Иронию судьбы» и что-то обсуждали со смехом. Димыч представил, что так может быть всегда. Еще и ребятенок станет из комнаты в комнату с топотом бегать. Взрослеть. Двойки из школы приносить. А иногда и пятерки. Ну нет в их семье особой любви. И что? Можно подумать, только у них ее и нет. А ничего, живут люди. В середине января Линка ушла в декрет. По дому перемещалась вразвалку, как уточка. Димычу нравилось. Хотя хозяйство, конечно, теперь почти полностью свалилось на его плечи, и времени на себя практически не оставалось. Родионов ругался и ревновал по-черному. Все чаще, встречаясь с ним на кафедре, Димыч замечал, что вид у любовника помятый и бледный, словно после многодневного пьяного загула. Впрочем, во время ставших редкими свиданий Женька выглядел совсем по-другому: был он бодрый, энергичный, подтянутый и вкусно пах каким-то заграничным одеколоном. А одиннадцатого февраля, совсем чуть-чуть не дотянув до обещанного врачами срока, появилась на свет Ирина Дмитриевна Горская. Лина хотела записать ребенка на свою фамилию — Коваленко, все равно потом, после развода, менять, но Димыч ее отговорил. Когда еще он будет, тот развод, а родственники уже сейчас житья не дадут. Особенно Линкин папаня — ярый поборник традиционных семейных ценностей. За девочкой как-то сразу, с первых дней, закрепилось прозвание Ришка. Ее так Лина назвала. Росту в Ришке было аж пятьдесят сантиметров (много это или мало, Димыч не знал), весу — три триста шестьдесят, цвет волос определению не поддавался, поскольку волос у нее покуда и вовсе не водилось, не Ришка, а Лысик, а вот глаза оказались темно-зеленые — словно кусочек лета.